Простая истина

Полосы стен серых домов кадрами проносятся перед глазами. Ноги в запачканных кедах цепляют на себя все больше и больше брызг грязи, но не то что бы это кого-то из них заботило. Они сломя голову бегут через узкие переулки города, держась за руки. Сквозь шум крови в ушах голову намертво заполняет одна единственная мысль: Рыжий держит его за руку, о боже. Несмотря на то, что за ними вообще-то гонится несколько взрослых мужиков с явным желанием подпортить физиономию или сломать пару-тройку костей, раздробить на части все «высокое самомнение тупых подростков», уголки губ Тяня неконтролируемо ползут вверх, а в груди почему-то рождается смех — он уверен: бояться нечего, будто они в драки никогда не ввязывались, честное слово. Все это таким неважным сейчас кажется, иллюзорным. С Рыжим приятно. С Рыжим приятно даже сбегать от мужиков, что хотят переломать вам кости. Рыжий, в целом, чертовски-невообразимо-чрезвычайно приятный. Уютный. Домашний. (Даже) когда злится и ударить пытается; когда нахуй посылает или заткнуться просит; когда на вечный запах сигарет жалуется; когда стоит в безжизненной-бесцветной гостиной Тяня, залипая в панорамные окна и голову на чужое плечо откидывая, выпуская солнечно-рыжий из своего сердца и комнату вмиг окрашивая; когда в свою квартиру, теплую такую и почему-то родную, посреди ночи пускает, шикая и прося не шуметь — маме на работу рано утром; когда, оставшись наедине, пальцами в волосы зарывается, основание шеи слегка царапая, и к себе так долгожданно прижимает, позволяет полной грудью запах вдохнуть, позволяет жизнь наконец почувствовать, отгоняя мысли депрессивные; когда на поцелуи отвечает, не пытаясь отпираться или противиться, и моментально румянцем покрывается; когда сам легким касанием вперед льнет, чтобы дотронуться, чтобы эфемерное, но такое нужное, спокойствие подарить, и в одночасье ответ на это касание получить, чуть менее нежное, чуть более напористое, потому что Тянь по-другому не умеет, но ради Рыжего очень хочет научиться. Научится не брать силой, не присваивать себе, а заслуживать чужое доверие, этого самого доверия быть достойным. Рыжего быть достойным. Ради Рыжего лучше быть хочется. И это простая истина в жизни Хэ Тяня. Будто ничего другого никогда и не существовало. Как только забегают в подъезд, сразу на стену, с которой штукатурка кусками отваливается, опираются, пытаясь отдышаться. Тишину коридора лишь вдохи-выдохи прерывают, да едва слышное жужжание тусклой лампочки. И смех, вперемешку с тяжелыми вздохами, все же наружу выплескивается, и боль от сбитых костяшек и пары царапин на лице и теле совсем не чувствуется, отходит на второй, а то и на третий, план. — Ты че ржешь? Но у Рыжего у самого улыбка на лице загорается. Яркая такая. Искренняя. Для него, Тяня, настоящая. — Ты вообще видел лицо той женщины в розовом, когда мы с тобой — два подростка — все в крови пробегаем мимо нее, а за нами еще какие-то мужики несутся с ломом наперевес? И Рыжего тоже на смех прорывает. Он смеется, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза, в уголках губ собираются такие счастливые морщинки, а на щеках загораются очаровательные ямочки. Смех теплый, переливистый и с долей хрипотцы. Такой, что Тянь заслушивается-заслушивается-заслушивается, совершенно все из головы выкидывая — не часто можно его смех услышать, а потом засматривается-засматривается-засматривается на такого Рыжего. Счастливого. Наверх поднимаются все также со слегка сбитым дыханием. И до ужаса сбитым с ритма сердцем — Рыжий до сих пор не отпускает его руку. Тянь хочет замереть и растворится в этом моменте. Это тоже простая истина. Щелкает замок на двери квартиры. Рыжий незаметно проскальзывает вовнутрь, стараясь не шуметь — убеждается, что мама сегодня в ночную смену — и зовет Тяня, попутно бросая ключи на тумбочку и включая свет, что медью растекается по помещению. Лампочка в старой люстре слегка потрескивает, но быстро затихает. С кухни доносится мерное гудение холодильника и звон капель из протекающего крана, что разбиваются о дно раковины. Скидывает кеды, наступая на пятки. И направляется в сторону ванной, слегка потирая ушибленные ребра. По рыжим волосам причудливо бегают неяркие блики, точками переходят ниже и оглаживают скулы, спускаются поцелуями по загривку и- — Ты долго еще на пороге стоять собираешься? — ворчит Рыжий, перехватывая взгляд пепельных глаз. А Тянь понимает, что конкретно так залип на чужие волосы, и скулы, и шею, и, пожалуй, на несколько капель крови на белой футболке (вина за пропущенный удар, который на себя Рыжий принял, до сих пор вспышками жжется внутри), а еще, возможно, на едва видные ключицы, и, совсем немножечко, на кисти и предплечья. Да на всего Рыжего, если быть точным. Им же невозможно не любоваться. Невозможно насмотреться и прекратить зависать как сейчас. Невозможно до конца осознать, что Рыжий вот так просто подпустил к себе и спустя длительный промежуток времени, конечно, беспрекословно позволяет, позволяет-позволяет-позволяет, рядом находиться. И пялиться, если честно, тоже позволяет. Если бы против был, то точно дал бы Тяню это понять, ну, или, кулаком в солнышко — тоже довольно действенный способ. Но Рыжий не против. И это главное. Комфорт Рыжего внезапно превыше всего стал. И это правильно. Простая истина. Тянь плетется до ванной вслед за Рыжим, по пути стягивая футболку с кровавыми разводами, стараясь особо не наступать на поврежденную ногу — все-таки его успели пару раз ощутимо задеть. В дверях сталкиваются, Тянь было порывается Рыжего обнять, поцеловать может даже и просто постоять так, наслаждаясь безмолвным покоем. Можно и без прикосновений особо. Тяню хватит простой возможности стоять рядом, положив подбородок на чужое плечо и глаза прикрыв, на короткие мгновения отпустив все мысли, что изнутри грызут. Хватит возможности вдохнуть родной запах, смешанный с металлическим — кровь все еще осталась на одежде — и ощутить знакомое тепло рядом, а после и внутри от близости такого Рыжего. И призрачной возможности почувствовать себя в безопасности тоже хватит. Хотя бы так, хотя бы на пару мгновений. Главное рядом с Рыжим. Но Рыжий уходит. Ускользает от рук, что к нему, как к свету, тянутся. Куда-то вглубь квартиры идет и Тяня одного оставляет. Внутри что-то обрывается и вниз летит, осколками в нутро впиваясь. Оставляя новые шрамы на и так израненной душе. Исцарапанной кровавыми полосами вдоль и поперек. Душе сломанного ребенка, у которого забрали щенка. Убили щенка. Тянь боится, что однажды Рыжий так из его жизни уйдет. Исчезнет, растворяясь среди тысяч других людей, забирая с собой все то хорошее, что смог в Тяне пробудить. И останется только Тянь-мудак без чувств и эмоций, с новыми масками на каждый день и показушными ухмылками-оскалами. Тянь боится, что снова наступит то всепоглощающее одиночество, от которого кошмары когтистыми лапами в свою тьму затягивают, желая разорвать на куски и сожрать потроха. Одиночество, от которого единственным лекарством Рыжий является. Рыжий, одним своим присутствием тьму разгоняющий. Других таких не существует. Да даже если бы существовали, Тянь бы от них собственноручно отказался, подписал бы кровью пергамент, не думая о последствиях. В его мыслях, в его сердце, у него под кожей только Рыжий. Но Тянь боится, хотя все детство ему вдалбливали в голову, что это удел слабых. Чувства — удел слабых. Тянь боится и это — то, что питает его уверенность, что как брат он никогда не станет. Не хочет становится холодной копией брата. Простая истина. Тянь проходит дальше в ванную, останавливаясь напротив зеркала, чуть сколотого сбоку. За раковину по краям обеими руками хватается, чувствуя тупую боль от сильного сжатия. И смотрит-смотрит-смотрит на свое отражение. На бледную кожу смотрит, на краснеющую ссадину над бровью, на чернющие тени под пустыми глазами, на несколько синяков, набитых во время драки, и сквозь все это — на изголодавшуюся по ласке душу (или изголодавшихся по чужим страданиям внутренних демонов). Тянь смотрит-смотрит-смотрит в отражение и себя не видит. Нет там ничего настоящего и никогда не было. До появления Рыжего не было. И, если теперь сложится так, что Рыжего отпустить придется (как бы невозможно это не звучало), едва зарождающиеся крупицы чего-то хорошего тут же зачахнут, погруженные в горящий внутри ад. Но Тянь Рыжего винить не будет. Не сможет попросту. На месте Рыжего он бы к себе вообще не приближался, не позволял бы в свою жизнь ввязываться и все новые и новые проблемы приносить. Потому что по-другому, если честно, не получается. Сначала было забавно. Забавно смотреть на жалкие попытки других людей из всего жизненного дерьма выбраться, забавно наблюдать за их непреодолимым желанием дотянуться до той самой лучшей жизни, о которой почему-то столько говорят. Тянь вырос в этом долбанном подобии лучшей жизни — знает, что это за хуйня и искренне не понимает тяги людей к ней. Лучшая жизнь, где всем на тебя плевать и единственный критерий оценивания — деньги. Раньше не понимал и забавлялся. А теперь наблюдая за Рыжим это занятие вообще веселым не кажется. Тянь готов всего себя отдать, стать Прометеем, даровавшим огонь в людские дома, лишь бы Рыжему жизнь упростить, чтобы не пришлось больше на подработках до поздней ночи корячиться и буквально выживать на те гроши, что он зарабатывает. Тянь до больного и чертовски эгоистичного хочет как можно дольше рядом с Рыжим находится. И чтобы Рыжий больше не уходил. Но Рыжий возвращается. Возвращается в чистой одежде и с пачкой зеленых пластырей. Возвращается, что-то бурчит, кидая в Тяня своей растянутой футболкой, и все снова встает на свои места. Рыжий рядом и этого достаточно. Простая истина. — Ну и хули ты до сих пор кровь не смыл? Вся шея же заляпана, — Рыжий недовольно обводит взглядом открытые участки кожи, прослеживая кровавые потеки, слегка стопоря взгляд на кубиках пресса (хотя возможно Тяню это только кажется и он выдает желаемое за действительное, все же боковое зрение может и подвести). Тянь как-то заторможено выныривает из чернеющего омута всех свои мыслей и переводит более или менее осознанный взгляд на зеркало, медленно крутит головой из стороны в сторону, отмечая, что, и правда, на шее несколько алых пятен красуется, неприятно кожу липкой пленкой стягивая. Возможно, это даже не его кровь. А потом замечает мелкий, но похоже глубокий порез на подбородке. Возможно, все же его. Хуй знает, если честно, да и углубляться в это дело не хочется — сейчас уже без разницы, поэтому он выкручивает наполовину кран с синей наклейкой и зачерпывает ладонью воду, легкой прохладой начиная стирать следы сегодняшнего вечера. Нагло ухмыляется отражению, как бы случайно оставляя пару красных брызг не смытыми с левой стороны шеи, и поворачивается к Рыжему. Подобные уловки уже давно не были нужны им обоим. Больше не было смысла скрывать все то настоящее, что теплится в груди за показушным безразличием и злостью. Тянь знает, что можно просто попросить Рыжего, и тот сделает буквально что угодно и все для Тяня. Они, правда, доверяют друг другу, но не то чтобы от старых привычек, формировавшихся на протяжении всей жизни, так просто избавиться. — Дай сюда, идиота кусок, — Рыжий ругается так беззлобно, с такой чертовски приятной заботой в голосе, что бабочки в животе оживать начинают, с особым энтузиазмом расправляя цветастые крылья. Рыжий ругается беззлобно и с заботой, мигом все таким привычно-непривычно делая. До сих пор непривычно, что кто-то способен о Тяне заботиться. Не просто способен, а сам хочет этого. Не просто кто-то, а Рыжий. Пальцы с неприсущей им осторожностью слегка зачесывают темную челку назад, полностью обнажая глаза с удивительно длинными ресницами. Улыбка сама собой как-то на губах складывается, когда шоколад с пеплом встречается, в тепле ответном утопая. Рыжий ведет рукой ниже, оглаживая скулу, собирает розоватые капли воды, оставшиеся на коже, и начинает мыть шею, стараясь не задеть порез. И, Тянь уверен, слышит и ладонью ощущает тахикардию под ребрами. — Ты пропустил удар, потому что зазря отвлекся на меня, — Рыжий выдавливает какую-то мазь из разряда заживляющих, чуть наклоняется, пристально рассматривая подбородок Тяня, продолжая разглагольствовать, — Откуда эти уебки вообще нож достали? Тянь всегда будет отвлекаться на Рыжего, особенно чтобы убедиться, что тот в порядке. А Рыжий потом с недовольными причитаниями будет обрабатывать ему раны. Простая истина. Теплые пальцы с неровными ногтями июньским жаром оглаживают кожу сидящего на бортике ванны Тяня, преданной псиной смотрящего в лицо напротив (ладно, чуть выше). Вглядывается, пытаясь сосчитать столь зачаровывающие веснушки на бледных щеках, точки, в которые солнце поцеловало, признавая своим. Солнечным. В прошлый раз Тянь сбился на сорок седьмой. — Да ладно тебе, Шань. Всего лишь царапина, ничего серьезного, — легко улыбается, чувствуя, как Рыжий специально чуть надавливает на эту «всего-лишь-царапина-ничего-серьезного» вещь; мазь неприятно щиплет покрасневший участок кожи, что не получается сдержать болезненного шипения сквозь зубы. Тянь ведь знает, что ничего скрыть не получится. В частности скрывать, конечно, и не хочется, но заставлять Рыжего волноваться или, того хуже, чувствовать вину не хочется тем более. — Придурок. Рыжий как всегда ежится и сыпет ругательствами, но все равно продолжает заботой окутывать, готовый встать на защиту, если это потребуется. С годами ничего не меняется. Простая истина. Клеит последний пластырь, разглаживая пальцами белесые края и нежную кожу над бровью, наклоняется еще ближе к лицу Тяня, носами сталкиваясь. И целует. Так до одури аккуратно-нежно-тепло, любовно. Целомудренно (если это слово вообще применимо к ним обоим) тяневские губы своими обхватывает, кладя руки на еще влажную шею, слегка старый шрам от драки с Шэ Ли потирает. И целует-целует-целует. Тянь в Рыжего влюблен, до одури влюблен с первого взгляда, с первого удара, с первого брошенного вскользь ругательства. По-другому и не могло произойти, все было предрешено с самого начала. Тянь в Рыжего бесповоротно и окончательно — простая истина, устоявшаяся аксиома. То что Рыжий также в Тяня, также бесповоротно и окончательно — уже нихера не простая истина.