Полет Дахарты

      Капитан и корабль выполняют разные роли. Мне полагается придумывать и принимать решения. Корабль проверяет данные и выполняет команды. Но с Дахартой сразу стало ясно, что она понимает свою роль чуть иначе. В первое же обсуждение миссии она позволила себе со мной спорить по поводу возможного маршрута, и всю следующую неделю мы не разговаривали, потому что я сразу указал ей на то, что в миссии я буду отдавать команды, а она будет их принимать. Дахарта согласилась, и больше я не слышал ее голоса — пульт мгновенно реагировал на приказы, а любая нужная мне информация выводилась на экран. Было даже приятно некоторое время лететь в тишине — я привык к постоянной трескотне кораблей, к их рассказам о большом космосе и часто о собственных устройствах. Тело же Дахарты мне досталось исследовать самому. Времени на ознакомление с кораблем было предостаточно — до первых возможных трудностей нам полагалось идти практически по прямой около месяца. Я бродил по кораблю, сверяясь с инструкцией разглядывал панели, клапаны, тяжелые круги основания двигателя, разноцветные провода, оплетавшие задние коридоры, сложные обнаженные системы вентиляции — у Дахарты были настоящие легкие, огромные генераторы кислорода, воды, а также фильтры пыли, гигантские лопасти, вращавшиеся в глубине основного отсека, тянувшегося от самой рубки до двигателей. Это был лабиринт из комнат, люков, залитых водой и газом пространств, через которые нужно было перемещаться в скафандре. Без шлема находиться я мог только в рубке, столовой и собственной каюте, расположенной совсем рядом с рубкой и прижимавшейся одной стеной к сердцу корабля. Этому сердцу я даже завидовал, потому что, в отличие от моего собственного, оно было почти бесшумным — мерно переливалось по гигантским прозрачным трубам топливо, сжимались и разжимались толстые мешки с высвобожденным газом, наполнялись и прогорали клапаны.       В тех немногих случаях, когда кораблю были нужны починки, с ними мгновенно справлялись Дахт и Тэр, которые, кажется, служили на корабле исключительно в роли помощников — по крайней мере в нашей с Дахартой работе никакого участия они не принимали. Впрочем, мне приходилось признать, что с навигацией Дахарта справляется лучше, чем любой корабль с которым я летал раньше — у нее будто существовала вторая сеть, позволяющая ей дублировать любые сигналы, выдавать ответы со скоростью, которой я не видел даже у компьютеров адмиралтейства, прикрепленных к общей сети, контролирующей информацию обо всех вышедших в большой космос кораблях флота. В конце концов я сам обратился к Дахарте по нерабочему вопросу, в первую очередь потому, что чувствовал себя немного виноватым. Мне было стыдно, за неожиданную физиологическую реакцию, которую вызвала у меня синхронизация. Даже больше, мне было стыдно за то, что неожиданные физиологические реакции продолжались — при каждой синхронизации я будто на мгновение терял сознание и приходил в себя возбужденным, чувствующим давящий в паху скафандр, с горящими щеками и мокрой от внезапного пота правой ладонью. Вести корабль без синхронизаций было бы невозможно, а значит мне нужно было привыкать в возникшей ситуации. Следуя инструкции, я начал медитировать — я предположил, что моя реакция вызвана фантомными болями в потерянной руке и тем, как мой организм воспринимал синхронизацию, а все, что было связано с кибернетикой инструкция предлагала лечить медитацией. Организм реагировать на синхронизацию не перестал, но в результате медитации я стал лучше понимать собственные чувства по этому поводу — именно это и стало толчком в сторону улучшения отношений с кораблем.       — Дахарта, — сказал я как-то, выходя в рубку. — Скажите, а что за запах вы поддерживаете в жилом отсеке?       Сняв в первые сутки полета шлем, я обнаружил, что в каюте пахнет, будто бы, землей. Неожиданный, но приятный, домашний запах, хорошо сочетающийся с розовым мрамором, который, как оказалось, покрывал почти все свободные поверхности корабля. Поскольку никаких приборов в каюте не было, она вся была светлая, упруго-теплая, шершавая — от мрамора приятно пружинил скафандр, и было очевидно, что материал этот корабль вырастил специально для космонавтов, заходящих на борт.       На мой вопрос Дахарта ответила надписью на экране: «ШАФРАН».       — А почему? — спросил я.       — Вы хотите со мной просто поболтать? — спросила Дахарта голосом. Я даже удивился тому, как меня порадовал этот звук. Все-таки я устал от тишины — роботы не в счет, они явно меня слегка опасались и на любые вопросы отвечали односложно.       — Нам все-таки еще долго вместе лететь, — сказал я. — Странно будет, если разговаривать буду только я.       — Мне — нет, — ответила Дахарта. — Вы мне не мешаете.       — Дахарта, — сказал я. — Давайте серьезно. Нам же правда работать вместе. А мне комфортнее, когда я слышу ваш голос.       — Хорошо, — Дахарта тихо рассмеялась. Это был звук, удививший меня еще в прошлый раз — я, кажется, никогда не слышал, как смеются корабли, не видя при этом улыбающегося лица на экране.       — Вы давно во флоте? — спросил я, и представил, как она снисходительно шуршит проводами, указывая на то, что всю информацию об этом я еще неделю назад прочитал в миссии. Я не умею вести светские разговоры, и обычно полагаюсь на то, что корабли сами разговорчивы. Сам я бы не смог долго отвечать на вопросы о себе — рассказывать там особо было нечего.       — Дольше вас, — сказала Дахарта. — У вас в файлах написано, что вы провели четыре года у Раскола. Какой сектор?       Оказывается, у меня в биографии был момент, который ее интересовал. Я помнил, что в описании говорилось, что сама Дахарта почти пять лет провисела на верхнем краю Раскола.       — Нижний край, второй сектор, — сказал я. И добавил, для точности: — Я провисел на краю четыре года и два месяца.       — Впечатляюще, — сказала Дахарта. Если бы это было бы написано на экране, я бы прочитал это как сарказм, но в ее голосе было слышно уважение.       — Вы провели у Раскола пять лет, правильно? — спросил я.       — Пять и один, — сказала Дахарта. — Но из них почти три с распущенным двигателем. Так что в сознании — меньше вашего.       — И как же вам удалось спастись? — спросил я. Я почти всегда избегал разговоров про Раскол с другими, потому что для меня до сих пор воспоминания о крае были очень неприятными, но прерывать сейчас разговор было бы странно и испортило бы налаженный контакт. Я решил, что просто буду расспрашивать ее, а если что скажу, что мне пора ужинать — вряд ли Дахарта внимательно следила за моими приемами пищи.