Град покоен. Град достроен

Я пишу эти строки, судорожно сжимая холодными пальцами ручку. Дело моё бессмысленно - эти страницы вымоченные в грязной, мутной, тинистой воде, уже никто не увидит. А даже если жалкие клочки моего письма будут выброшены на берег, то слова уже будут слишком поплывшими, чтобы их можно было прочитать. Я не в полной мере отдаю себе отчёт, что сейчас происходит, однако даже в том - хрупком и измученном сознании я понимаю что мне конец. Это письмо без адресата, я пишу лишь собственной душе, в попытках оправдаться и исповедаться в первый и последний раз, хотя бы перед самим собой, когда перед моими глазами уже всё отчётливее виднеется лик смерти. История эта, скорее трагичная, нежели пугающая, произошла всего-лишь каких-то час и семь минут назад. С тех самых пор, как всё это началось, я не сдвинулся ни на метр, и понимаю что теперь уже совершать какие бы то ни было телодвижения уже столь-же тщетно, сколь пытаться спасти собственную, жалкую душонку. Всю свою… как оказалось короткую жизнь, я совершенно не верил в то что индивид, пусть даже самый сильный и умный, может сделать в одиночку хоть что-либо существенным образом важное. Идея “сверхчеловека”, которую один из немецких философов ловко вывел на общественное обозрение, всегда казалась мелочной и глупой. Моё нутро попросту отвергало саму мысль, о том что для свершения великих поворотов может хватать лишь одного человека. Однако… пусть идея того немца совершенно не имеет какого бы то ни было отношения к тому, что происходит сейчас, но мне очень легко оправдывать себя ей и верить в то что моя роковая ошибка, кроется не во мне, а в тех сочинениях давно почившего творца. Мой разум по прежнему отталкивает мысль, что слова, при том сказанные устами лишь одного человека, могут привести к последствиям, которые невозможно объяснить ничем, кроме как каким-то ужасным случаем. Всё это недалёкое дело произошло в одном не слишком большом городе, который по сущей случайности стоит на море и является одной из столиц дремучей Европы. Хотя многие люди и почитают себя здесь великими, однако же их жалкие душонки едва ли имеют в себе хоть половину сносности от всего их бахвальства. Народ подобно самому городу разделён на две половины - тёмную и светлую, но в сущности - обе они извращённые до самых костей. Единственное отличие жителей от своего вместилища в том, что их разделяют сущие пустяки, надуманные столь давно, что уже успели стать правдой, а город разделяет тёмная, непроходимая река. Непроходимая ровно настолько, насколько непреодолим сам народ. Вы в ней утоните, я в ней утону, всё в ней потонет. В этом городе, который по воле случая рождения я называю своим, была одна легенда. Её не передавали через поколения. О ней нигде толком не писали и не говорили. Однако выходило так, что все её знали. Я её не боялся. Да и мало кто придавал ей значение. И я не придавал. Я ничему не придавал значения, лишь сидел у окна, жадно разглядывая с высоты своего жилья соседние дома, дороги и реку. У реки, у самого тёмного её берега сверкнуло что-то, что невозможно назвать чем-то напоминающим человеческий взгляд. Через сотни метров, из точки, которую невозможно разглядеть в ночи, сверкал взор какого-то ужасного безумия. Будто на меня бросал взгляд мертвец, алчущий крови после своего забвения, силящийся понять есть ли в моих венах столь необходимое ему питиё. Этот безумный взор, устремлённый прямо в мой разум, принадлежавший не человеку и не зверю, давил. Давил так, что мозг рвался под его напором на серые ошмётки. В венах, в жилах, в мышцах горел вопрос, произносимый без голоса: “Покоен ли град? Достроен ли он?” Я не знал как дать ответ. Я не хотел давать его. Я знал что будет если я это скажу. Но меня заставили отвечать. Сознание загорелось, пульсируя судорожными словами: “Град покоен. Град достроен.” Мои мокрые от слёз и слюны губы почти безумно, словно молитву, повторяли эти слова раз за разом, пока я не понял , что того гнёта, только что лежащего на мне, больше не стало. Цепляясь за всё что попадалось мне под руки, я поднялся к окну, сбрасывая на пол всё, что мешалось под ладонями. Я припал к холодному стеклу так, словно бы странник, измождённый пустыней, припал к воде. И я увидел крах. Тёмные, почти чёрные, воды поднимались вверх, обрушиваясь на монументальные сооружения давно минувших времён. Величественные строения из стали и бетона рушились, как будто не было в них той силы, что держала их все эти года. Они падали вниз, вслед за волнами, оставляя после себя лишь уродливые остовы, подобные тем, что остаются падальщикам. Вода всё наступала, уже окропляя своим течением фундаменты домов. Ещё один виток бури и безжалостная лавина воды проносится прямо перед моими глазами, врезаясь в соседний дом. Его разрывает, будто бы не открытую жестянку, брошенную в огонь. Лавина смыла половину дома, обнажив его стальные, покрытые бетоном рёбра. На обломках его теперь копошится склизкая, будто бы живая, мерзость из водорослей и тины. Сотни и тысячи выброшенных рыбёшек, теперь хищно разевая свои рты на воздухе, ожидают когда вода поднимется к ним. Рыбы торжествуют на остовах людских домов. А люди безмолвствуют, так будто бы в том что творится с ними, нет ничего ужасного. Никто не просыпается и не спасается, судорожно собирая пожитки. Город приносят в жертву судьбе, и его жители не против добавить к жертве и свои души. Я точно также смирился, пока пишу эти строки. За окном я вижу как под очередной волной соседний дом разваливается на куски, обнаруживая за собой уже многие разрушенные здания, в которые всё продолжает просачиваться и заползать тягучая речная вода. Я знаю что волны не уймутся пока последний кусочек города не окажется в пучине. И я знаю что со дна этой пучины уже никогда и никому не выбраться. Город останется погребённым под толщей воды. Среди руин домов уже вовсю плавают рыбы, облюбовав свои новые владения. Мерзкая, беспорядочная масса из речной грязи, мути и тины, танцует, прилепившись к стальным костям руин. Сотни лет общего труда тысяч рук, смыты безвозмездно и уже нечеловеческие создания из чешуи и холодной крови, будут владеть жалкими остатками этой великой оды общности. Вода всё наваливается, раз за разом всё сильнее давя на мои стены и стёкла. Я чувствую что ещё одну лавину моё жильё не выдержит. Окно уже растрескалось, а рыбы хищно обходят вокруг него, ведомые той ужасной силой, которая решила погубить город. Больше нету смысла что-то говорить. Я труп. Труп, которому суждено дышать и созидать не более минуты. Простите меня. Я индивид подведший общность. Я индивид погубивший всё.