1. Всё изменилось.
Никто не знает, какой день в жизни станет самым важным. Лишь те, что начинаются как обычные дни, как правило, становятся самыми важными. «Анатомия страсти», 2005
Туман заботливо обволакивал Москву, погружая всех ее жителей в глубокий сон. Ночное небо мягко бросало прозрачные капли на землю. Катя Пушкарёва в ночной рубашке сидела на подоконнике в своей комнате, прислонившись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как за окном льет дождь. Прикрыв глаза, она вслушивалась в самую прекрасную колыбельную — шорох дождя по листьям, крышам домов, зонтам проходящих мимо угрюмых, вечно спешащих людей. Вселенский покой, умиротворение… Воздух.… Воздух во время дождя.… Такой тяжёлый, но наполненный волшебным ароматом, свежестью и чуть сладковатой на вдохе влагой. Несколько капель, словно нежный бриз с прохладного моря, мягко коснулись лица девушки, минуя приоткрытую форточку. Улыбка чуть тронула ее губы. Тонкие пальцы сжимали хрупкую чашку с остывающим чаем. Из окна повеяло лёгкой прохладой. Катя смотрела куда-то вдаль, вглядываясь в стену дождя, окружающую город со всех сторон, да и не только… Казалось, что дождь желал завладеть всем миром. Природа проявляла крайнюю степень эгоизма. Яростно, с диким остервенением барабанили капли. Еще не так давно Катя была уверена, что перестала верить в чудеса — кажется, это случилось еще в детстве. Честно? Да и от суеверий, глупых верований и прочего, тем более, от гаданий всегда держалась подальше, предпочитая твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. Острозаточенная «приземленность», которую та в себе любовно взрастила, сохранилась, хоть порою и перебивалась разными, несвойственными ей, глупостями. Верила ли она гаданиям? Нет. Но чего уж скрывать… Тот самый день, когда ей погадали впервые, запомнила. Ромашка тогда была переполнена, впрочем, как и всегда. Кажется, Пушкарёва даже помнила, что именно заказала в тот день… салат. Да, точно. Это было салат. Впрочем, так ли это важно? Картинки оживали в памяти фрагментарно, но до странности четко, словно бы это было вчера.«— Так… Прости, Шуруп, — проговорила Амура, сосредоточенно раскладывая карты только в ей известном порядке. — Но, по-моему, опять… никого, — последняя карта оказалась с разочарованием припечатана смуглой ладонью к столу. — Опять? — Шура выглядела весьма расстроенно, даже носом шмыгнула. — Слушай, а вот этот вот… — она ткнула в одну из карт. — …трефовый королёк? — Ну, ерунда! Я вот даже говорить не хотела! Просто метр семьдесят! Ерунда какая-то!»
Честно? Катя до сих пор не понимала, не могла взять в толк, как по картам можно было определить тот же рост. По масти? Вряд ли. Или все дело в значении? Но Шуре выпал король, а значит… рост должен был быть высоким, но нет. Катя, правда, пыталась разглядеть хоть какую-то систему в том, что творилось перед ее глазами. Заточенный бесконечными расчетами мозг выискивал хоть что-то похожее, чтобы зацепиться, понять, пробраться к сути. Но о гаданиях Пушкарёва знала преступно мало, а в том, что вырисовывалось на столе, никакой системы не было вовсе. Казалось, что все происходило по наитию. А ведь после того случая Амура им гадала несколько раз, но Катя так и не смогла разобраться, сколько ни пыталась. Даже в интернете читала, но ничего… Все-таки гадания не для нее. Хотя, по правде говоря, она уже не была в этом так уверена, как и в своей приземленности, что, в принципе, отрицала сам процесс гадания.«Когда все отсмеялись и позубоскалили насчет роста большинства экземпляров противоположного пола, Катя уже подумала, что больше гадать не будут. И даже вооружилась вилкой, чтобы, наконец, разделаться с салатом. Как вдруг… — Амур, а давай Кате погадаем? — неожиданно предложила Светлана Федоровна.
— Кате еще не гадали! Давай! — тут же поддержала, загоревшаяся энтузиазмом, Тропинкина.»
Пушкарёва слишком хорошо помнила, что она испытывала тогда, когда ей впервые предложили погадать. Да, любопытство и налет интереса… все это было. Но еще… страх. Внутри паутиной разрастался именно что страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, как испуганный зверек. И вроде ничего такого страшного не было. Всего-лишь карты. Всего-лишь гадание. Тем более, Катя в подобное не верила. Но все же… пугало. Почему-то прямо сейчас Пушкарёва вдруг поняла, что не хочет знать своего будущего. Точнее, боялась, что она могла услышать. А вдруг… вдруг Амура увидит какой-то несчастный случай, болезнь, смерть, одиночество? Слышать о подобном не захотел бы никто, и девушка не была исключением. Даже собственное любопытство не способно было полностью перебороть, пересилить этот неожиданный внутренний страх. Ее, конечно же, никто не стал тогда слушать. Ее тогда рука замерла над колодой в некоторой нерешительности. А уже через мгновение девушка каким-то даже вороватым, резким и быстрым движением сдвинула часть карт, почти тут же одергивая руку так, будто бы те могли ее укусить, если бы она хоть немного помедлила. Почему так? Просто внутри неприятно когтями скребло дурное предчувствие чего-то необратимого, рокового. Она не знала, откуда что взялось, но… просто… Дрожащее от волнения нутро словно бы пропитывалось ощущением того, что стоит Амуре заговорить, как что-то обязательно случится, произойдет или изменится в самом своем основании. И предчувствие не обмануло…«— Душа моя… — Амура вдруг замерла над картами. — Да, ты влюблена… — и поди-ж разбери… утверждала она или все-таки спрашивала, а еще глаза у нее стали такими большими-большими с явным удивлением в них. Катя смотрела на нее в ответ так же, с таким же удивлением и явным непониманием того, что только что прозвучало. — А я и не подозревала… — проговорила Пушкарёва на грани слышимости, потрясенно и совершенно неуверенно. — Погоди-погоди, — отмахнулась от нее Амура, вглядываясь в карты так, словно видела там саму суть мироздания, не иначе. — Я вижу двух мужчин… Все запутано, слишком запутано… — она нахмурилась. — Много слез… трудностей… один из них словно… словно… вот тень темная такая, темная, незаметная, но… он оберегает тебя, защищает. Даже не так. Тенью следовать за тобой будет, но ты не увидишь, не поймешь, будешь смотреть на того… первого, а у него… Даже не знаю, как сказать. Вот два лица, да. Точно! — выложила новую карту. — А еще… еще… кого бы ты ни выбрала, эти отношения очень круто изменят твою жизнь, Катюш. Но главное… главное, что чувства будут взаимны.»
Не успела Катя тогда толком осознать, а главное, обмозговать услышанное, как ее буквально атаковали вопросами, не давая толком и слова вставить. «А он высокий?», «А он красивый?», «А почему тебя никто не встречает с работы?», «А почему их двое, Кать?», «А кто второй?», «Да! Есть догадки?»… и еще множество других вопросов. И вот тогда-то… тогда и зашла речь о Жданове. Катя недоумевала, как одно было связано с другим, но по итогу оказалось, что раз она молчала так долго и раз ее никто не встречал с работы, значит, девушка была влюблена в своего шефа. И стоило только прозвучать этой теории, Пушкарёва так и замерла с вилкой в руках, прямо как лань, застигнутая врасплох светом автомобильных фар, когда пыталась перебежать дорогу. В то время уже просто мысль о влюбленности в Жданова, тем более, о взаимных чувствах с его стороны, вызывала легкий озноб, словно жар со всего тела хлынул вверх, скопившись на уровне щек, заставляя их залиться краской. Честно? Больше всего Кате тогда хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимкой, спрятаться. Возможно, она бы даже сделала это, но взгляды подруг в тот момент скрестились на ней, от чего та почувствовала себя так, словно находилась под светом десятка прожекторов. Она тогда не считала, что была влюблена в Андрея Павловича. По крайней мере, это точно была не та «влюбленность», которую они имели в виду. Сама Катя искренне верила, что ее чувства имели абсолютно невзаимный характер — что-то похожее на то, что обычно поклонник чувствовал к своему кумиру, осознавая, что ему с ним не быть никогда, однако при этом все равно не было никакой возможности унять распирающее всего тебя восхищения. Возможно, подруги бы даже поняли, объясни она им все, вот только… не могла, не хотела. Такой вот маленький и постыдный для нее секрет. На самом деле, во всем этом не было чего-либо остро постыдного, но таковым он казался именно ей. Ведь мужчина был не ее круга, не ее положения. По сути, такая, как она, да еще с ее внешностью и вовсе не должна была и смотреть в его сторону. Но как раз-таки «не смотреть» не получалось. Тогда нужно было срочно что-то придумать! Спрятать свой секрет, свою маленькую черно-белую тайну размер с паспортную фотографию ещё глубже, чтобы никто не смог добраться, докопаться до сути, узнать то, что девушка так отчаянно умудрялась прятать даже от самой себя, не то, что от других. Пушкарёва сориентировалась довольно быстро и стала вдохновенно рассказывать о Коле, чтобы скрыть постыдную правду. Вопросы на неё тогда, конечно, посыпались, как из рога изобилия. Но теперь девушка отвечала. В какой-то момент ее голос даже приобрёл мечтательные нотки, пока сама она без зазрения совести приукрашивала некоторые моменты. Врать Катя не умела — не было особой практики. Да и на ее взгляд все звучало чем-то далеким от всякой достоверности, но ей почему-то поверили.«Рука, неожиданно опустившаяся на ее плечо, заставила вздрогнуть и обернуться. Это была Амура. — Кать, ты знаешь… перемены… они не всегда ведь к лучшему, — прошептала она почти на ухо Пушкарёвой. — Только ты запомни одно… Он тебя любит. Даже не сомневайся. Любит, — поддерживающе сжала ее плечо Амура. За своим рассказом о Коле Катя хотела спрятаться не только от вопрос подруг, но и от собственных мыслей, коим стало слишком тесно в голове. Она запретила себе вспоминать слова предсказания. Но даже не веря во все это, стоило Амуре повторить сказанное, улыбка сама собой наползла на лицо. Мечтательная. Открытая. Яркая. Щеки обдало жаром изнутри. «Он тебя любит. Даже не сомневайся. Любит», — мыслями Пушкарёва все равно ухватилась за это, хотя и понимала всю невозможность своей кандидатуры, в качестве возлюбленной. В голове тут же стали проноситься воспоминания о всех днях работы бок о бок с Андреем Павловичем, которые раньше казались ничего не значащими, но сейчас обретали свой особый смысл. Затуманенный разум уже проводил какие-то только ему известные параллели и гипотезы, которые в этот момент казались логичными, правдоподобными.»
Эти воспоминания буквально въелись в черепную коробку. И сколько бы Катя не старалась выкинуть все это из своей головы, выкорчевать из памяти… ничего не выходило. И если бы тогда ей сказали, что гадание сбудется и Андрей Пав… Андрей ответит ей взаимностью, она бы одарила этого глупого человек нечитаемым взглядом, а после для верности еще бы у виска пальцем покрутила. Еще тогда, ну, сразу после гадания, Пушкарёва считала, что нужно выбросить все эти мысли из головы. Успокоиться, сконцентрироваться… взять себя в руки, в конце концов, а не витать в облаках! Какое ей дело до глупого гадания? Разве вообще она могла себя представить рядом с Андреем Павловичем? Нет. Невозможно. Глупости. А что теперь? Когда все это началось? У Кати не было ответа. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все изменилось? Да, так точнее. Ближе к сути. Однако ответа не было, сколько девушка ни искала. В тот раз… самый первый, когда Андрей ее поцеловал, а у нее даже в глазах потемнело, — едва не потеряла сознание! — Пушкарёва не верила в произошедшее, не верила ему, все списывая на алкоголь, что он просто перепутал «влюбленность» с «благодарностью» — легко спутать, правда ведь? Но… Нет. Те драгоценные моменты, что уже случились между ними… каждый из них Катя с особым трепетом записывала в дневник, хотя в этом не было нужды не забудет, не сможет. Пушкарёва крепче сжала в одной руке чашку, а второй подцепила одну из нескольких открыток. Эти знаки внимания были особенно приятны, дороги… нет, бесценны. Не прошло и дня, чтобы Андрей не напомнил о тех чувствах, что их связывали. Казалось бы, мелочь. Но слова… Читая их, девушка невольно понимала, что он… ее Андрей замечал все, каждую деталь, которую любой другой пропустил бы, проигнорировал. Подобное грело… заставляло сердце сбиваться с ритма лишь за тем, что с удвоенной силой забиться о чугунные ребра. И Катя хранила свои маленькие картонные сокровища, как самый настоящий дракон из сказок. Трудно дышать. Слишком тяжёлый воздух. Слишком влажный. Дождь не прекращался, скорее наоборот, стучал с новой силой. Секундная тишина. Яркая вспышка, озарившая темное небо. Разразился гром. Чай совсем остыл, но Катя, казалось, этого совсем не замечала.
