Tears of Blade

Тщеславие мертво, любовь нема, И под угрозой честь и жизнь сама. Восторг иссяк, лишь ненависть жива К тому, кто не скрывает торжества.

В мире, где треть всех людей имеет родственную душу, к этому явлению довольно быстро стали относиться с долей прагматизма. Не все, конечно — многие посвятили жизнь поиску своей второй половинки или слагали об этом явлении романтические небылицы. Однако, в большинстве своём люди даже не думали искать своего соулмейта. Оно и понятно, ведь единственный признак, по которому можно опознать свою родственную душу, — это слезы. Мысль о родственной душе никогда не была близка или приятна Фукудзаве. Зависеть единственно от существования какого-то гипотетического человека всю жизнь — просто омерзительно. Личностную свободу он ставил на почётное второе место после своего морального компаса и вряд ли смог бы ею пожертвовать ради эфемерной идеи об идеально подходящих друг другу людях. Только вот незадача — слезы сами по себе уже почти десять минут падают на лезвие деревянной катаны для тренировок, мешая ее как следует перехватить и продолжить тренировку с мешком, набитым песком. Мори хочет послать к чертям собачьим того, кто придумал название каждому сосуду на трех языках. Он готов найти каждый из них и ювелирно перерезать, если это будет означать, что arcus aortae и carotidis перестанут мешаться в адскую кашу во сне и наяву. Сейчас поздняя ночь, и Огай настолько устал заучивать все названия, которые наверняка не могут поместиться в черепную коробку студента-медика, что от бессилия он тихо роняет слезы на раскрытый анатомический справочник. Молодой врач совершенно не ожидал, что его первая практика будет такой. Ему глубоко плевать на причины и стороны этой войны, для него это всего лишь бесценный опыт. А еще здесь есть Йосано, которая может крайне пригодиться Мори в будущем, если, конечно, перестанет уклоняться от приказов и упрямиться как баран. Сейчас для Огая самое время собрать свои инструменты с импровизированного рабочего места и попытаться, игнорируя тяжёлые вздохи раненных, урвать часок-другой спокойного сна. Однако, вселенная очевидно против него — по щекам ручьями льются горячие слезы. Несмотря на щемящее чувство в груди, Мори уверен, что его эмоциональное состояние достаточно стабильно, чтобы обходиться без таких вот эксцессов. Значит, у кого-то сегодня дерьмовый денёк. Фукудзава не замечает, закрыл ли он дверь в квартиру. Это, как и любой другой внешний раздражитель, сейчас совершенно второстепенно. Юкичи опирается спиной на стену, но, не в состоянии стоять прямо, съезжает на пол. Окровавленная одежда точно оставит на светлой стене след, но его это едва ли волнует. Наверное, этот скверный купаж из физической боли, острых слов и осознания только что произошедшего и добивает его окончательно, вызывая потоки слез и тихие всхлипы. Пульс ощутимо частит где-то в висках, дыхание прерывается, мысли путаются и скребут череп изнутри. Мечник закрывает лицо руками, и слезы, стекая по ладоням и запястьям, окрашиваются в розовый от кровавых пятен, с которыми смешиваются. Юкичи думает о том, как глупо и наивно было ожидать даже от самых близких полного понимания, но все равно не может принять тот факт, что Фукучи был готов покончить с ним раз и навсегда из-за собственных взглядов на их работу. Удивительно, как быстро некоторые люди способны менять свое отношение друг к другу. Наверное, он размазня и слабак, раз отдаёт себе отчёт в том, что не смог бы так. Юкичи ведь даже не смог закончить начатое — почти что сбежал, в попытке избежать смерти от руки старого друга. Фукудзава уверен, что он навсегда запомнит всё, что было выплюнуто ядом ему прямо в лицо, да и шрамы после этой драки не дадут соврать самому себе. Ни одна драка, ни одно ранение ещё не приносило столько боли. Будь он врачом, наверняка смог бы назвать все жизненно-важные органы, которые только что вырвали под корень. Если бы смог внятно говорить, конечно. Угораздило же. После того случая поздним вечером родственная душа Огая затихла полностью. Либо этот человек и вправду был близок ему по духу и не тратил время на лишнюю драму, либо подох. Честно говоря, Мори пришёлся бы по душе второй вариант. Впрочем, сейчас не время размышлять об этом, ведь в дверь его кабинета постучал его новый телохранитель. Пошла потеха. Ему решительно не с чем сравнить этот опыт, но прилетающий прямо в и без того побитое лицо приклад — это довольно больно. На глаза Мори наворачиваются слезы, когда он слышит скрип двери и удивленный возглас того, кто решился таким образом выпытать у него что-нибудь интересное. Явился всё-таки. Юкичи, кажется, страшно ненаблюдателен. Когда очередной горемыка-похититель, еще не подозревая о нахождении Серебряного Волка у себя за спиной, решает техникой «пьяный отчим» убедить Мори выдать хоть какую-то информацию, а пелена слез застилает глаза самого телохранителя, он успевает лишь подумать: «Как не вовремя». Сморгнув слёзы, Фукудзава привычно спокойным голосом отвечает, что убил всех стоящих на страже. Ничего нового. Юкичи ни разу не видел, чтобы Мори плакал по-настоящему. Он видел непроизвольную влагу в уголках глаз от боли, — ведь все мы люди, — притворную слезу, пущенную дабы разжалобить Элис. В общем, всё что угодно, но не настоящие чувства. Он терпеть не мог это в Мори. Вечные притворство и ложь, сам Фукудзава так не умел и пытаться не хотел. Он постоянно ловил себя на мысли о том, что если бы не это, Огай стал бы для него подобием родственной души — они понимали друг друга с полуслова, отлично работали в команде во время боя и могли провести время в умиротворяющей тишине в редкие свободные дни. После таких мыслей Фукудзава обычно фыркал про себя: мол, что за ерунда и сантименты. Ну правда, почему именно Огай? Зря Фукудзава сюда пришёл. Однако, отчаяние и не на такое людей толкало. — Вы посмотрите на него! — взгляд Мори диковато блеснул — Своими руками закончили гражданскую войну и вообразили себя высшей добродетелью, Фукудзава? Вы не лучше простого деревенского линчевателя — в вас ровно столько же справедливости и права её творить. Да у вас руки в крови по самые плечи, я уж разбираюсь! Мы не так сильно различаемся, как вам хотелось бы. Примите это уже наконец, вы же отвратительный лжец — даже сами себе не верите. — Прекрати, — в голосе Фукудзавы явственно скрежетал металл. — Думаете, ваши ребятишки из агентства обрадовались бы, узнай они о вашем прошлом? Верили бы и следовали за вашей указкой, как сейчас? Я что-то сомневаюсь! — Мори разводит руками и в упор смотрит на мечника. Он ждёт, пока извечная маска глухого безразличия расколется и обнажит настоящие эмоции. Фукудзава не отвечает ему, продолжая буравить оппонента суровым взглядом. Он не может проиграть Мори, не сейчас, не с таким позором. Врач же, похоже, веселится. Мори прекрасно осведомлён о том, что физически задеть Фукудзаву довольно сложно — с его боевыми навыками и выносливостью единственным вариантом остаётся убийство. Однако, ему нужно сейчас совершенно не это. Он давно догадался с кем он связан пресловутой красной нитью судьбы. Он хочет, чтобы Фукудзава ушёл и даже мысли в этой жизни не допустил о том, чтобы вернуться. Этот человек, похоже, представляет собой его единственную потенциальную слабость. Следовательно, от него необходимо избавиться. Возможно, Мори просто проявляет малодушие, не пытаясь его прикончить. — Всегда вы так, Фукудзава. Олицетворение бессильной злобы. А толку-то? Вы и сами знаете, что лидер из вас паршивый, и всё равно зачем-то пытаетесь держать себя и ваше жалкое агентство на плаву. Это было сродни пытке. Мори безжалостно, будто скальпелем, поддевает все слабые места, старые и свежие шрамы Фукудзавы. Из тех, кого знал мечник, только Огай умел вербально издеваться так, что кажется, что кожу с мясом отдирают от костей. Он знает все рычаги давления на Фукудзаву и мастерски ими управляет. — И как по-вашему, получается? Если вам интересно, я скажу — нет. Посмотрите только на вас с вашими жалкими подчинёнными. Хотя вы даже жалости не вызываете, только отвращение. Все ваши подчиненные либо мертвы, либо пропали без вести, а вы сидите здесь, не в силах ничего предпринять. А может, просто не хотите? Устали, надоело? Вся эта показная твердость решений скрывает за собой слабого и неопределившегося человека. Хреновый альтруист получается. Да, это я про вас, Фукудзава-доно — своей последней фразой Мори предвосхищает повисший в воздухе вопрос и продолжает как ни в чем не бывало, — Вы всё это делаете лишь ради себя одного, из чистого эгоизма и в попытке загладить прошлые грехи. Что же вы так на меня смотрите, только не говорите, что сами этого не понимали. Вы более проницательны, чем кажетесь, нужно отдать должное. Однако вся ваша остальная часть — фарс чистой воды, раз уж я решил быть с вами откровенным. — Вы закончили, Мори-доно? — с очевидным раздражением спрашивает Фукудзава. — Я ведь по делу хотел поговорить. — Вполне, — когда Огай так скалится, невольно хочется отвернуться — А дело своё можете задвинуть подальше, как и предполагали до того. Не стану я помогать вашей своре. Услышав ответ, Фукудзава разворачивается и направляется к двери. Он не боится получить лезвие или пулю в спину — во-первых, на сегодня с него, очевидно, достаточно, а во-вторых, теперь это не кажется таким уж плохим исходом. Он едва ли доверял Мори сейчас, но общее прошлое порой давало о себе знать, как фантомная боль в отрубленной конечности. Дверь закрывается с хлопком, оставляя Мори в одиночестве в кабинете с панорамными окнами. Он как будто от усталости откидывается назад в кресло и повторяет, будто мантру: так было нужно. Наверное, враки всё это. Не бывает связанных судьбой людей, а если они и есть, то система явно дала сбой.