Brave enough

      Николас Эстебан Хэммик рос в консервативной религиозной семье. Со взрослением он не утратил ни детской чувствительности, ни страха перед родителями. Само его существование с позиции церкви считалось ошибкой и страшным грехом. Ники сломался в момент, когда понял, что искренне полюбил мужчину. Не с первого взгляда, даже не со второго. Просто в какой-то момент он понял, как правильнее всего назвать это чувство. Осознание давило на плечи грузом всего окружающего мира. В тот вечер Эрик застал его в их общей комнате. Хэммик лежал на кровати, свернувшись и обнимая при этом подушку. Он не мог позволить выйти всем эмоциям наружу, но внутри они приносили столько боли, что по щекам Ники всё же скатилась пара слезинок. Парень молча сел рядом.       Осознание того, что с ним «что-то не так» сломало Ники, разбило на сотни, тысячи, миллионы осколков. Эрик склеивал так бережно, так нежно, что Хэммик решился довериться и открыться. Одно «Я тебя понимаю», услышанное от Клозе, казалось чем-то совершенно невозможным, но таким правильным. Но он не провалился в него, словно самый прекрасный сон на свете. Постепенно любовь Эрика и доверие Ники сотворили из осколков изящную мозаику. Оказалось, на чувства израненной душе требовалось разрешение. Клозе его поддержал. Домой Хэммик вернулся совершенно другим человеком. Счастливым и по-настоящему любимым.       «Дома» нового, настоящего Ники не приняли. Он и сам вдруг понял, что не готов. Да, в нём есть любовь, но принять её в себе в первую очередь и разрешить её отдавать казалось миссией невыполнимой. Тогда Ники осознал, что искренне желает стать достаточно храбрым, чтобы любить его. Всем своим сердцем. И не бояться, что это кто-то увидит. Так и начался извилистый путь его принятия. Собранных осколков недостаточно. Необходимо было укрепить мозаику. Когда-то строгие запреты на всё «неправильное» сломали его, но когда Хэммик решил доказать, что его чувства нормальны, все они возымели обратный эффект.              Ники очень хорошо помнит день, когда они с близнецами въехали в новый дом в Колумбии. Вернее, новый для них. Зданию было лет сорок, не меньше. Тогда он с кузенами смог вдохнуть в пустое пространство жизнь. Хэммик вскоре перестал отрицать очевидное: он красив и обаятелен. Набор этих черт необходим хосту. Тогда он и решился работать. «Нужно было содержать близнецов», — думал он сначала. Осознав, что общение с клиентками (и клиентами, чему он, к слову, был приятно удивлён) не составляло особого труда, он решил сделать новый шаг. Открывался им. Рассказывал внимательным женщинам, что далеко-далеко живёт человек, которому он готов отдать сердце и душу. Рассказывал парням, обделённым бесплатным вниманием, как круто было бы любить кого угодно. Наивные девчонки слушали о том, каким грязным и неправильным Ники себя почувствовал лишь после поцелуя с мужчиной. Одна из таких девочек подвела его к интересной мысли: бог у каждого свой, но всё о нём писали люди. Если ты хочешь к нему обратиться — обратись. В конце концов, важно не то, что ты делаешь правильно или неправильно. Важно лишь то, как ты осознаёшь свои поступки.       Хэммик много говорил со своими клиентами, и к нему стали тянуться, когда он действительно открывался. Открываться людям, для которых ты — чистый лист, проще, чем людям, которые в новом Ники готовы признать любое проявление его былой запуганности строгими обычаями, что были приняты в семье Хэммиков. Он получал эмоциональную поддержку и был ею очарован. Работа не только давала силы двигаться дальше, но и помогла в повседневной жизни. Ники познакомился с Роландом. Смог пристроить туда Эндрю и Аарона. На душе стало ещё спокойнее. Планируя сделать один шаг на пути к самому себе, Ники сделал два. Его маленькая победа.              Разговор с близнецами оказался гораздо сложнее. Эндрю знал. Хэммик понятия не имел откуда. Душу грело его молчаливое одобрение, хоть они и никогда об этом не говорили. Тем не менее брату он своих догадок, а может и чистых фактов, не выдал. Две стороны одной медали. Ники выбрал удачный момент, чтобы поговорить с Аароном. Вечер после сокращённого дня на работе. Миньярд сидел на кухне, ожидая, когда заварится кофе, а Хэммик сел напротив, сложив в замок длинные пальцы. Дрожали. Ники начинал говорить вполголоса, быстро, сбивчиво. Выслушав кузена с минуты две, Аарон кричал. Тогда они оба испугались, каждый своего. Что именно стало причиной такой ненависти, Хэммик предпочёл не знать. В какой-то степени он был благодарен за эту подготовку к встрече с агрессивно настроенными людьми. До этого Ники везло. Теперь же он понял, что так будет не всегда.       Вторым шагом стало посещение церкви. В последний раз. Гей в церкви — звучит как начало не самой приличной шутки. Это не было «прощанием». Скорее внутренним подтверждением для самого Николаса того, что молитвы будут услышаны вне зависимости от того, где они будут произнесены. У выхода с ним заговорила милая девушка, но Хэммик уже спешил домой, поскольку обещал устроить близнецам лучшие выходные, а время уже поджимало. Но шутку Ники оценил.              Он никогда не хотел в большой спорт, но Эндрю всю свою семью привёл в «лисью нору». Регулярные тренировки для поддержания формы и регулярные тренировки на поле — вещи принципиально разные. Первое время Ники только и мог, приходя в общагу, лечь на кровать лицом вниз. Привыкнув, не только выбирался с Миньярдами в Колумбию, но и звонил Эрику. Пару раз в неделю. Он всё ещё не отходил от семьи, но старался поддерживать дружеские отношения со старшекурсниками. Оставался тонкой ниточкой, связывавшей команду после того, что Эндрю вытворил с Мэттом. С чудовищами даже не разговаривали. Кроме Ники. Ники не такой. Ники хороший. Ники открытый. Пусть и болтает слишком много о своём Эрике. За каких-то два года из святоши-примерного сыночка Хэммик обратился в того самого открытого гея с кучей непристойных шуток и очаровательной улыбкой.              Хэммик провожал взглядом Дэн и Мэтта, очевидно, удаляющихся с очередного завтрака в кафе для быстрого перепиха в тесной кабинке. А мыслями Ники был далеко. Он вспоминал вчерашний вечер, разговор с Эриком. Он никогда не хотел в большой спорт, но разрыдался, когда рассказывал возлюбленному о том, что их команда вылетела в самом начале сезона. О том, что на поле он бесполезен.       — Я всё ещё не могу, Эрик. Не могу, — чуть успокоившись, выдохнул Ники в трубку. — Помнишь, я говорил о том, что у меня есть одна мечта? Я всё ещё мечтаю стать достаточно храбрым, чтобы любить тебя.       Клозе же пытался убедить его в том, что Хэммик уже этого достиг. Они ведь вместе и любят друг друга по-настоящему, но для Ники эта мечта значила нечто иное.              Ники и не заметил, как новому лису вдруг заявил, что Эрик — его муж. Он не то чтобы смутился, но пришлось пояснять. До мечты оставалась пара шагов. Ещё немного до полного принятия себя и своей любви. Совсем немного.              Колумбия. О, да. То, о чём не стоит говорить Эрику. Эндрю ведь просто приказал Ники любым способом запихнуть в Джостена два пакетика «крекерной пыли» и на руки выдал три. Хэммик, не задумавшись ни на секунду, вскрыл один, сразу же высыпав содержимое в рот, прежде чем подхватить потерявшего равновесие Нила. С очаровательной ухмылкой он скрылся в толпе танцующих людей, уверенно проводя Джостена к самому центру танцпола. Алеющие полоски от коротких ногтей на руках казались неприятной мелочью. Ники, тактильный мальчик, очень нуждается в любых прикосновениях и именно касаниями выражал свои чувства. Но сейчас он думал лишь о потребностях. Но не почувствовал ничего. Ничего, что могло хоть сколько-то утолить его голод. Во второй раз Нила найти было ещё сложнее, но способ передачи «крекеров» Хэммик не сменил.              Спорт требовал физической силы и силы духа. Как-то Ники заикался о том, что хотел бы чувствовать себя слабым. И позволял себе это лишь рядом с Эриком. Но было не время, не место. Когда Хэммик ступил на домашний стадион Воронов, он знал, что сейчас не может себе позволить и минутной слабости. Он должен биться с нападающими в чёрном насмерть. Он не позволит им и приблизиться к воротам. Уверенность в собственных силах покинула его в тот момент, когда на клочке, отведённом для поддержки гостей, он увидел Эрика. И плевать было на то, что трибуны «замка Эвермор» были заполнены больше чем на две трети, и на них смотрели сотни, тысячи глаз. Ники бежал вверх, не видя ничего вокруг. Он всё ещё был в бело-оранжевой форме, но позволил себе повиснуть на плечах возлюбленного. Кажется, он шептал что-то ободряющее, но Хэммик запомнил только боль, с которой его руки оторвались от белой джерси с оранжевой восьмёркой.              Первый тайм обернулся трауром на периферии. Не впервые Ники сжимал свою клюшку до хруста, до побелевших костяшек, но впервые неудачное начало матча не обжигало ощущением беспомощности, а придавало сил, чтобы снова и снова подниматься, врезаться острым плечом в чёрную джерси нападающего, а через секунду вновь оборачиваться на красные лампы. Невозможно было сосчитать, сколько раз Хэммик за это время с ужасным грохотом падал, сколько раз ему не хватало то скорости, то собственной массы, чтобы остановить ворона, не дать принять ему очередной пас, чтобы самому отправить мяч за линию четвёртой четверти. Он пропустил момент, когда с потом на его щеках смешались слёзы. Пальцы снова сжимались на ярко-оранжевой клюшке, и Ники являл то «чудовище», которым его называли старшекурсники, то «чудовище», что было истинной семьей близнецов, то, чем они так похожи. Но этого было недостаточно. И всё происходящее на поле вдруг смазалось в единую кашу.       Связь с реальностью Хэммик обрёл с осознанием того, что он не может встать на ноги. Кто-то резко оторвал его от паркета и понёс в сторону выхода с поля. Ники отчаянно пытался перебирать ногами, но Аарон шикнул что-то про его бандаж на коленях, а через пару шагов уже бросил Хэммика на скамейку запасных. Он неприятно ударился затылком, но на лице растянулась вымученная улыбка. Ники крепко сжал пальцы на предплечье Миньярда.       — Их не сдержит и монстр. Только пара настоящих чудовищ, — Хэммик смотрел неотрывно в тёмные глаза напротив. Картинка плыла, но он отчетливо увидел, как его зрачки расширились. Прежде чем Аарон успел выплюнуть какую-то грубость, Ники мягко толкнул его в плечо. — Иди.       Как только перерыв закончился, а всем была оказана медицинская помощь, Эбби перешла к коленям Хэммика, предварительно проводив его в медпункт. Под суппортами всё было не то чтобы плохо, но командный медик долго и упорно упрекала Ники излишней увлеченностью игрой, грозилась не допустить его на следующую тренировку, если до конца дня он пройдёт больше сотни шагов. Будто и не знала, что сегодняшний матч последний. Эбби видела, с какой тревогой Хэммик смотрел на дверь. В медпункте даже не было слышно острых комментариев журналистов, а ему нужно было видеть лисов на поле. Эбби сдалась.              После финальной сирены Ники выбежал на поле к остальным, чтобы разделить со своей семьей радость победы. Все устали, сил хватало лишь на тихую радость. Каждый лис знал, чего стоила им эта победа. Никто из игроков не успел проскользнуть в раздевалку. Журналисты облепили их со всех сторон, но вопреки договору о том, кто в этот раз их отвлекает, внимание на себя перетянул Хэммик. Эрик появился из ниоткуда, а Ники лишь притянул его к себе и поцеловал прямо перед камерами, вкладывая в поцелуй всю свою любовь и радость победы. Пока операторы собирались с мыслями и ждали команды, Клозе успел отстраниться от своего лисёнка, обхватив его лицо руками. Хэммик испугался, вдруг подумав о том, что он мог сделать не так, что случилось… Пока Эрик не сказал что-то тёплое и успокаивающее, что Ники не смог разобрать на немецком, а потом куда-то потянулся одной рукой. Остальные лисы воспользовались замешательством журналистов. Хоть и не смогли покинуть фойе, была минута перевести дух.       — Речи я не готовил, но и ждать больше не могу, — вдруг заговорил Эрик на английском, пусть и с заметным акцентом. — Я хотел бы рассказать о том, каково быть мужем лучшего в мире защитника, — в его руке было что-то оранжевое. Бархатная коробочка. От вспышки камер внутри блеснуло золотым.       На то, чтобы осознать сказанное, Хэммику понадобилось слишком много времени. Он поднял взгляд на возлюбленного и улыбнулся так тепло и искренне, что всё напряжение, повисшее в воздухе, вдруг рассеялось.       — Да.