коробка

Все мы очнулись почти одновременно. Тело ломило, голова раскалывалась, а холод от пола проникал до самых внутренностей. Я приподнялся почти одновременно с Дерьмоволосым, наткнулся на чьи-то испуганные взгляды, подметил, что Круглолицая уже открывала глаза и осмотрелся. Крошечное помещение, в котором мы находились, не имело никаких отверстий — ни окон, ни заметных дверей, ни открытой вентиляции. Клетка. — Мы будто в коробке, — подала голос Урарака. Она была права. Это была глухо запечатанная коробка. А мы были в каких-то лохмотьях, едва напоминающих одежду, и громоздких ошейниках. Я напряг руку, пытаясь вызвать взрыв, заранее зная, что это обречëнная затея — не получилось даже искры. — Нужно снять с меня ошейник, а я сделаю ключи, — высказалась Яойорозу, когда мы уже окончательно отошли от спячки и осмотрели коробку, так и не найдя слабых мест. Она была права, как обычно, и мы, воткнув тряпки между еë шеей и железкой, стали ломать. В основном, конечно, ломал Качок — мозгов у него нема, но он даже без причуды был самым сильным среди нас. Ошейник поддался спустя примерно полчаса, раздался скрежет и слегка улыбнувшейся Яойорозу разнесло голову взрывом, задев руки Качку. Стоявший неподалëку Деку даже не успел стереть улыбку со своего лица — мы, услышав щелчок ошейника, уже решили, что свободны. Момо была одним из ключей к выходу. Кто-то завизжал, стирая кровавые ошмëтки со своих лиц, Урарака сжала кулаки до побелевших костяшек и зашла за мою спину. Я чувствовал, что она тихо роняла слëзы, но знал, что это еë не сломает. Мы выберемся. И тогда же мы впервые услышали Его голос. Насмешка в Его тоне вызывала ярость не только у меня. — Советую наедаться впрок, — в завершение сказал Он, а я с Деку начал искать камеры по всей коробке. Не было даже намëка на какую-то стороннюю технику и всë-таки мы знали, что Он за нами наблюдал. К сожалению, мы не сразу поняли, что Он имел ввиду. Тело Момо пропало, когда мы спали — мы условились, что наш сон равен ночи, потому что по-другому отслеживать время не было возможно. Никто не заметил, каким образом это случилось — несмотря на то, что многие после такого не могли уснуть. Но кровь на стенах была напоминанием, что ошейники нам так не снять. А камеры натолкнули меня на мысль, что это какое-то извращенное шоу для каких-нибудь богачей. — Может быть, мы стали звëздами ток-шоу ещë до начала геройской карьеры? — сказала Урарака рядом. А я поразился, как мы понимали друг друга без слов иногда. Сломать двери мы не могли, потому что так и не нашли их и физическая сила Киришимы и Сато была не полезней силы тощей Ушастой. Она долго не протянет, ещë в первый день подумал я, потому что мы точно не будем пировать. Нужно подкармливать еë — и, пожалуй, такого же тощего Пикачу и Лягушку. Объедаясь фастфудом, Пикачу так и не отрастил ни жирка, ни мускул. Не то, чтобы я питал тëплые чувства к Ушастой или кому-то из других одноклассников, кроме Урараки, но если я смогу помочь кому-то выжить, я это сделаю. Быть свидетелем ещë одной смерти я не собирался. Я тогда ещë не знал, что еды не будет совсем. Грязную воду нам вкидывали в бутылке раз в несколько дней (цикл сна и бодроствования мы называли сутками), без определенного графика. Очкастый по началу пытался расчитать глотки на каждого, но в итоге мы решили пить по глотку, а потом ещë по кругу. Нас хватило ненадолго. За воду началась ругань, а потом раздался крик — Иида лежал на полу, не шевелясь. Виноградник бормотал, что он не хотел, а Серо мрачно молчал. Я знал, что Виноградник виноват лишь в том, что коротышка и оказался не в том месте, а толкнули Ииду, который пытался взывать к разуму, с конкретной целью. И всегда было холодно. По ночам мы жались друг к другу, пытаясь согреться, но половина уже страшно кашляла, простудив всë, что возможно. — Даже без причуды ты всë также горяч, — сказала Урарака, прижимаясь ко мне. Своим предплечьем я чувствовал еë затвердевшие от холода соски, и хотя ситуация не подходила для подобных разговоров, я ответил. — А я чувствую, что ты рада мне или это просто холод? Киришима, прижавшись к моей спине, заворчал, а откуда-то со стороны ног Минэта заскулил, что очень завидует мне. Кто-то зашушукался, начал хихикать и гнетущая атмосфера будто бы немного растворилась. Главное, не терять боевого духа. Мы выберемся. А на утро умерла Джиро. Я знал, что это произойдëт, потому что она гасла на глазах, итак тощая, она становилась похожа на скелет, обтянутый кожей. Но ещë вчера ночью она разговаривала почти бодрячком, а я верил, что мы больше никого не потеряем. Отчаяние можно было трогать руками. Киришима пытался пробить стену, но лишь расколотил кулаки в кровь. Бледная Урарака (она давно уже бледная, как труп, и еë теперь не назвать Круглолицей) долго гипнотизировала потолок, чтобы не заплакать. А я только сейчас послушался совета покойного Ииды — не тратить силы на каждодневные тренировки. Я старался поддерживать форму, но это становилось всë тяжелее и бессмысленнее, если не сказать, опаснее. Мы давно перестали вести счëт дней и палочки не стене уже не пополнялись. Вскоре не выдержал Кода. Он соорудил верëвку из нескольких тряпок, которые валялись по углам коробки и служили нам сидениями. Я с ним был пару раз в команде на учебных тренировках и никогда не общался слишком близко. Но я знал, что он добрый пацан, слишком наивный, добродушный и вообще ребëнок. И я подумал, что он правильно сделал — ситуация вряд ли улучшится. Деку винил себя. Он с каждой смертью становился всë мрачнее и я знал, что он хочет умереть. Его бы воля, он бы пошëл вместо каждого, но мы также знали, что с его смертью игра закончится. А потом снова Он дал о себе знать. Какая-то уродская затея, о которой Он вещал слишком долго, но суть была такая — один должен умереть, потому что круг, появившийся ночью, вмещает ровно на одного меньше, чем было нас. Мы, конечно, решили вместиться все, но Цую не пошевелилась. Едва шевеля сухим языком, она что-то прошептала. — Я устала. Откуда был выстрел — никто не заметил. Она просто упала с дырой в голове. Мы ещë держались за жизнь и я догадываюсь, что если бы Цую так не поступила, мы бы начали драться за право быть в круге. Но многие позавидовали ей — быстрая смерть могла бы стать избавлением. И каждый подумал, что может быть, стоило ему остаться за кругом. Я не знаю, через какое время мы впали в такое безумие, что были готовы убивать друг друга. Это случилось после смерти Минэты — в его крошечном теле точно не было никаких запасов для такой пытки. Но я всегда знал, что не заслуживал Очако. Она вышла в центр комнаты, распахнула свои руки и все поняли, что это сигнал. Она была тоже истощëнной, как и все мы, но всë ещë бодрее многих. И сильнее всех нас. Очако закричала, когда кто-то вцепился зубами в неë, пытаясь оторвать кусок побольше. И скоро начала молить о пощаде. А я знал, что сам не смогу сдержаться — не потому, что лютый голод убивал меня медленно и мучительно. А потому, что в такой момент ты становишься частью обезумевшей толпы. И я был частью. Совсем, как в «Повелителе мух»*. Я запомнил лишь то, как сжал со всех сил ладони у неë на шее — я не мог позволить ей страдать ещë больше. А когда очнулся, мои руки были по локоть в крови, как и рот и лохмотья на груди. В воздухе стоял запах крови и краем глаза я заметил кучу чего-то, что когда-то было Очако. Меня вывернуло на пол прямо там же, а напротив плакал такой же безобразно окровавленный Мидория. А ведь она улыбалась, когда я еë душил. Это лишило меня желания бороться, но я был бы отвратительным человеком, если бы позволил жертве Очако пропасть даром. Судя по взгляду Мидории, тот подумал о том же. И я запретил себе даже думать о том, чтобы сдаться. Я решил, что выживу. Ему было этого мало и когда тошнотворное насыщение прошло, а голод захватил нас ещë сильнее — Он снова обратился к нам. Он хотел нас уничтожить до конца. Ему было мало того, что мы своими руками растерзали Очако. — Тот, кто убьëт Мидорию Изуку, будет освобождëн. Я осмотрелся и понял — они правда готовы убивать. Киришима, казалось, сомневался, Тодороки бы никогда не поднял руку на Мидорию, но остальные словно потеряли остатки человечности, когда жрали Очако. Спать я нормально не мог. Я ждал, что каждый накинет мне петлю на шею — или Изуку. Я не верил, что его смерть спасëт хоть кого-то. А когда мы были ещë в здравом уме — мы все это понимали. С его смертью мы будем больше не нужны и нас всех убьют. Никому не позволят выйти. Я не смогу его защищать. Я не смогу выйти против этой толпы. Я начинаю понимать, что чувствовала Очако, когда стояла против нас в одиночестве. Коробка словно сжимается вокруг нас.