Qu'est-ce que ça «Люблю»?..

      Тим понял, что он огромный идиот.       Как он мог представлять себе всю любовь как нечто нежное, тёплое, с упором на светлую романтику, от которой засахаривались губы, а мальчишеский и ещё несколько слабый желудок буквально исторгал из себя патоку, смешанную с кислотой? Удивительно, почему такая мысль вообще возникла в нём. Словно в странную насмешку над хрупким, уже выхоленным и потихоньку разучающимся воспринимать жизнь не как странную и порой тяжёлую игру мальчиком. Он сам лучше всего знал — какого это. Любить саму Тьму с человеческим лицом.       Любить барона Трёча — превратиться в его пса. В буквальном смысле этого слова. В безвольное немое существо, без права голоса, в тень его тени, в ничто… На которое обращали внимание лишь потому что это было забавно. Стать «Маленьким негодником», который заслуживал самого ощутимого наказания лишь за то, что посмел прикоснуться к барону без его разрешения, и которого отбрасывают на пол одним пинком, чувствительно прижимая к полу нежное запястье, на котором завтра или уже сегодня расплывутся лиловые лепестки синяков.       Тим готов был расцеловать ботинок, который пригвождал его к полу, как редкого и прекрасного в своей уродливости жука.       Тонкая полоска мягких и жестоких губ обнажает клыки. Внутри барона что-то сладко дрожало, при одном мысленном виде того, как Тим мечется и старается избежать этой настоящей гибели для него, но всё-таки прижимается к смертельному железу снова и снова, брызгая алой кровью из пробитого насквозь сердечка. Барон — чёртов эстет. Ничто так не доводило его до морального экстаза как ощущение собственных рук, затягивающих тугую петлю на этой нежной шейке, как ледяной холод меча, который чертил багровую полосу в том же месте, как дрожащее в ужасе и возбуждении тельце, отдающееся ему в волю. Всё это превратилось в дикое, терпкое, изысканное и даже извращённое наслаждение казнью юного преступника против природы, никогда не доводимой до конца…       До неё следовали пытки, превосходящие в глазах Тима даже Инквизицию. Трёч поистине творит с ним, что хочет. Раздавить его редкими по боли словами, а затем откинуть в сторону, созерцая перед собой выворачивающееся наизнанку тело и то, что прежде было душой, а сейчас превратилось в ссохшуюся лужицу липкой гнили.       А невозможные по своим ощущениям желания, накрывающие Тима в любом месте, угодном барону! Чего стоило только пятно на брюках, растёкшееся от одного касания опекуна, Тим не мог его стерпеть, особенно в тот миг. Тогда он подумал, что попросту умрёт, стоя на ногах, в полном сознании. Но то, что произошло дома… Это было выше всяких сил мальчика. Руки, соблазнившие его на грешный всплеск наказали его, именно тем путём, который этот падший ангел полюбил с первого его ощущения. Ладонь, покрывающая его ягодицы красными печатями, в точности повторяющими её очертания довела его до экстаза снова, уже не внутреннего, а реального, прямо на брюки, которые стоили намного больше, чем он сам, маленький грязный щенок.       Наказание продолжалось после даже самого незначительного преступления. Барон, словно выточенный из глыбы мрамора, даже не реагирующий на горячее и обжигающее его молоденькое тело, дарящее ласки, которые пьянили лучше объятий любой шлюхи оттуда. Каждое движение было подобно тёмному мигу смерти для Тима, после которого он воскресал вновь, каждый взгляд на его повелителя был похож на раскалённую иглу в сердце, от которой не было спасения, и укол от которой не заживал…       Помилования не было даже ночью. Тим дрожит и просыпается с истошным воплем от кошмара, течёт холодным потом и замирает в ощущении пронзающей боли, которая имеет природу не естественного кошмара, а насланного, подобно горячим и течным снам.       На сетчатке барона отражается маленькая фигурка в прозрачной, имперско-фиолетовой, врезающейся в тело ночнушке, почти плачущая и растерзанная смазанным сном. Она пробуждает его вмиг и поначалу будто напрашивается на то, чтобы её прогнали спать. Тим стоит и молчит, часто моргая. Спасение от липкого и удушающего страха только в том, кто его послал в воспалённый мозг.       Иногда без огня плавится и металл. Иногда смягчается и исполнитель многих тысяч приговоров. И тогда сердце Тима дрожит и сбивается с ритма, когда барон выдыхает ему в румяное от стыда лицо струю удушающего сигарного дыма. Когда он привлекает его к себе и целует прямо в горько-сладкие от слёз губы. Когда прижимает к себе ночью часть своей плоти, туда, где давно молчит его железное сердце, обвивая всем холодным телом, почти не затуманив себя вином и тихо, почти сбивчиво, быстро-быстро шепчет на ухо: «Мой…». Тогда Тим готов плакать от счастья и жмётся к барону всем своим телом.       Чтобы завтра повторилось то же самое, что и в этот мучительный день. Снова и снова. Потому что барон, хозяин всего Ада, может устроить его и на земле.             Тим облизнёт сухим языком растрескавшиеся губы и робко подойдёт к барону с одной-единственной просьбой. Пить. Его руки будут стянуты за спиной ради улыбки его хозяина, как и мужское естество, уже почти что ноющее от чувства сжатой плоти. Воды он не получит. Барон лишь взглянет в зеленоватые глаза и равнодушно проговорит: «Проси лучше». Тим, не пивший с утра, всхрипнет от боли и замрёт, заледенев на миг. Он упадёт на колени перед ногами, обтянутыми тонкой тканью и со слезами в голосе взмолится своему Сатане о глотке воды. Барон будет молчать, наслаждаясь униженной и мучительной мольбой о природной нужде. Слёзы прорвутся из голоса в глаза, но барон даже не будет смотреть на них, на каплю своей крови, которая растеклась в бессилии перед ним. Тим толкнётся всем телом в эту непробиваемую стену из холода и слабо упадёт на пол, дрожа от непонимания и настоящего страдания. Вдруг Трёч перевернёт его на спину и буквально вдавит стоящий орган в тело, жёсткой и грубой подошвой ботинка. Тим всхлипнет, захлебнётся слезами и истечёт нужной ему влагой от болезненного, но такого приятного удовольствия. У его губ окажется стакан воды, а милостивая рука погладит по влажному затылку, будто успокаивая и давая нужное тепло.       Барон знал, за что он так жестоко наказывает мальчика. За его неземную красоту в его глазах. За его верность и преданность. За то, как он робко глядит на него, и в этот миг барон чувствует, как слабеет сам. За то, что в этом Аду они нашли их собственный Рай.       И за то, что эти наказания — лучшее и самое-самое любимое, что есть у Тима и у его вечного повелителя…