Взгляд в пустоту

Выбор поразил не только остальных, но и Леви. Казалось, он и сам не знал, что двигало им. Горе? Определенно. Апатия? Совершенно точно. Любовь?.. Да. И она тоже. Она — корень его выбора. Без сожалений. Родной человек угасал медленно, Леви будто чувствовал мучения отходящего за грань Эрвина. А ведь его можно было спасти. Он был в шаге от этого поступка. В шаге от жизни своего единственного избранного. Где-то за спиной слышались звуки обратившегося титана-Армина, крики Бертольда. Что-то еще не периферии. Пока глаза оставались чисты, но та пустота, что читалась во взоре, говорила сама за себя. Леви будто постарел на десяток лет. Минимум. Руки свело судорогой, тремор никак не желал униматься. Одна рука намертво вцепилась в форменную куртку Эрвина, другая судорожно сжимала клинок. Рядом послышался свист УПМ, по черепице застучали армейские ботинки. Несколько пар. - Капитан... Почему? - Вопрос этого мальчишки, вроде его зовут Флок, рванул что-то глубоко внутри. А действительно, почему? Какое право он имел выбирать смерть Эрвина? Как посмел он, Леви, выбрать именно этот вариант, лишив любимого человека жизни? - Леви... - Ханджи. Он видел ее глаза и жуткое понимание, которое на мгновение отразилось между ними. Она тоже потеряла своего партнера. Моблит был мало знаком Леви, но Ханджи с ним явно была счастлива. Что она чувствует? Ей настолько же тяжело? - Леви, дай я... - Нет. Он просто не позволит. Никому нельзя прикасаться к Нему. Под пальцами послышался треск кожи, настолько сильно, до побелевших костяшек, сжался кулак на куртке Эрвина. - Не смей... - Его голос был надломленным и хриплым, похожим одновременно на шипение змеи и рычание хищного зверя. Кажется, впервые за все свое время в Разведкорпусе Леви ощерился на Ханджи со всей возможной серьезностью и накатывающей злостью. Серые глаза угрожающе сузились, на скулах заиграли желваки. Женщина дрогнула, все остальные замерли, будто вкопанные. Никогда, ни разу в жизни, они не видели Леви таким. От привычных холодности и спокойствия не осталось ни следа. Естественная маска очень явно крошилась, осыпалась пеплом, падала к ногам мерзкими кусками ломающейся личности. Серые глаза скользнули в бок, отвлеклись на холодеющее тело рядом. Черная косая челка мотнулась вслед за головой, закрывая от темного, наполненного болью и тленом взгляда немногочисленных людей. Эти несколько оставшихся из сотен всех разведчиков неловко топтались рядом, действовали на нервы своим присутствием, но в то же время держали последние барьеры. Только поэтому Леви еще не рыдал, подобно ребенку, захлебываясь в слезах и вое, обхватывая дрожащими руками угасающее тело родного. Только поэтому он держался. Не для того ковал его Эрвин, чтобы он вот так вот, в один миг, разрушил все их смелые планы и амбициозные мечты, завязанные на собственной явно преувеличенной силе в глазах солдат. Надсадное цыканье. Обычно слыша что-то подобное от него, солдаты предпочитали ретироваться, ведь капитан, чаще всего, бывал не в духе в такие моменты. Сейчас же его оставлять явно не желали, да и не могли. Не имели права. Где-то сзади слышались крики и шипение, Армин стал постепенно возвращать себе человеческую форму. Сил обернуться и посмотреть у Леви не было. Ни физических, ни моральных. Ведь лишь один раз глянув на этого юнца, еще совсем мальчишку, он будет вспоминать Его. Мысленно будет дорисовывать мелкую сеточку морщин возле век и рта, которые видел по утрам лишь он один. Шалый блеск небесно-голубых глаз, которые каждый раз будто светились в темноте, стоило им остаться рядом наедине. И голос... Сильный, мужественный, способный согнуть одним лишь словом или, напротив, заставить таять, гореть, метаться в сладостной агонии, моля о прикосновении или намеренно уходя от них, чтобы продлить истому. Голову мутит окончательно. Кровь, до этого не ощущаемая, липкой пленкой затекает в правый глаз, ближе к переносице видимое пространство подкрашивается в ярко-алый. Хочется сморгнуть, но под веки будто насыпали песка, больно колющего каждый раз, как взгляд движется в сторону. А под рукой все еще скрипит куртка Эрвина, вторя звону стали по черепице. Все-таки выронил клинок. Судорога добралась до цепких пальцев. - Леви... - Опять Ханджи. Зовет так, будто плачет. Хотя глаза сухи. Точнее, глаз. Ей тоже сильно досталось. Интересно, что произошло у них здесь? Как развернулись события? Видел ли ее Моблит такой, уже не «четырехглазой»? Или отошел раньше, оставив такую же пустоту в чужой груди, которую чувствует сейчас Леви? Хриплый выдох. Пока одна рука мелко дрожит, будто у старика, вторая подтягивает Эрвина ближе. Непроизвольно, по привычке и животному наитию, Леви обвивается вокруг мертвенно-бледного тела, прижимаясь ближе, в надежде проснуться у себя, в светлой и скупо обставленной комнате, чувствуя под боком тепло, даже жар. Но, как и всегда, в его жизни не случается чудес. Ни прикрытые глаза, ни ровное дыхание не помогают ему вернуться туда, в счастливые мгновения «до». Есть лишь здесь и сейчас. И это запах гари, пороха и крови, которые будто въелись под кожу, залезли настолько глубоко, что их теперь не вытравишь даже каленым металлом. Лицо в последний раз прижимается к светловолосой макушке. Выбеленные редким солнцем пряди дарят единственную из возможных иллюзию. Иллюзию Его присутствия. От гладких, даже сейчас уложенных волос пахнет дегтярным мылом и ромашкой, а еще немного потом и пылью. И книгами. И сталью. Эрвин всегда так пах. И даже сейчас тоже так пахнет. Тяжелый выдох вместо тысячи слов и сотен тысяч прощаний. Слова бесполезны, ими не выразить ничего, а прощание — это высшее из возможных зол. Леви понимает, что сейчас ему придется отпустить, вернуться вместе со всеми за эти Богом проклятые Стены, оставить тяжелое родное тело здесь, где оно будет гнить в каком-нибудь из домов. И именно поэтому он позволяет себе на секунду дольше задержаться, на мгновение ближе притиснуть к себе коченеющий труп. Смазано коснуться губами чужого виска в прощальном поцелуе. Негромко прошептать лишь два слова, золой оседающие в легких. «Прости. Прощай». - Леви... - Вместо сотни тысяч слов. Его ждут, а Эрвин хотел бы, чтобы он продолжил путь. И Леви честно выполнит все свои клятвы. Все без исключения. Даже проживет свою жизнь полностью, если останется в целости после этой войны. Теперь взгляд утопает в чернильной пустоте. Ведь именно туда его ведет все, что когда-либо было дорого. Он висит на грани, широко раскинув руки, но все еще не срывается вниз. Он мертв внутри, но до сих пор находится в мире живых. Сердце предательски стучит в груди, зовя лишь одного. «Эрвин... Прости... Прощай...» Пустота глядит на него небесно-голубыми глазами. А он глядит в ответ, надеясь ослепнуть.