Нормальный

      — Я нормальный. Нормальный. Я — нормальный.       Заунывная мантра отражается от голых стен общей душевой. Олег, вцепившись обеими руками в край раковины, смотрит на своё отражение, буравя строгим взглядом уставшее, осунувшееся лицо.       — Нормальный, нормальный. Нормальный.       Слова звучат хрипло, монотонно. Абсолютно безжизненно.       Олег повторяет их, надеясь на чудо. На волшебное исцеление с эффектом свалившегося с души груза. Мечтает стереть это наваждение, как стираются пятна в рекламах моющих средств телемагазина.       Но он знает, что этого не будет. Что это не сработает. Знает, и продолжает твердить:       — Я нормальный.       Олег, вообще-то, не до конца уверен, что понимает эту самую нормальность. Что это значит? Каковы критерии и признаки? Есть ли степени и фазы? Тест на профпригодность?       Зато Олег точно знает, что не «нормально». Не нормально смотреть на лучшего друга и терять дыхание. Не нормально, что сердце у него в такие моменты стучит, как колеса поезда. Не нормально, что его улыбки, взгляды, голос щекочут в животе крылышками бабочек. Совсем не нормально, что волосы, кожа, веснушки и тонкие запястья друга застревают в голове разноцветными вкладышами и хранятся там, как самая драгоценная коллекция.       И уж точно не нормально, что с недавних пор на друга у Олега «встаёт». Откровенные сны, грязные фантазии, постыдные стояки по утрам. А иногда и мокрое пятно на пододеяльнике.       Олег уверен — это не «нормально». От этого нужно избавиться. Исцелиться. Сбежать.       Возможно, стоит отдалиться от объекта собственных неправильных мыслей и чувств, прекратить общение, свести взаимодействие к минимуму… но Олегу проще отрезать себе руку или выколоть оба глаза.       Только не Серёжа. Только не самый близкий. Самый родной и важный. Лучший друг, единственная семья. Лучик солнца среди безрадостного детдомовского детства.       Поэтому…       Поэтому Олег стискивает зубы до мерзкого скрипа и цедит приглушенно и зло:       — Нормальный. Я нормальный. Нормальный…

***

      Ему четырнадцать, и мир становится слишком сложным. Мальчики наконец-то замечают девочек, понтуются друг перед другом, стараясь распустить хвост быстрее и масштабнее соперника. Девочки дарят скромные улыбки и не такие скромные взгляды, ждут приглашений на прогулки, танцы и кино.       Если ты не делаешь как все — ты точно не «нормальный».       А вот Олег «нормальный» и потому зовёт давно окучивавшую его Светку на Елагин остров кушать мороженое и кататься на катамаране. Серёжа на подобную новость реагирует сдержанно — улыбается криво и желает не захлебнуться.       Олег проводит вечер неплохо — пломбир вкусный, а на воде оказываются другие детдомовцы, отчего весь заплыв превращается в настоящее морское сражение. Это весело.       Это «нормально».       И наверное то, что Света, выбравшись с ним на берег и отойдя в тень деревьев, тянется за поцелуем — тоже «нормально». Но, подаваясь навстречу и прикрывая глаза, чувствует себя Олег просто отвратительно.       Поцелуй кажется неправильным. Точнее… адресат поцелуя не тот. Олег мечтает целовать совсем другие губы. Но всё вроде бы проходит неплохо, они возвращаются в детдом, и Света дарит ещё один поцелуй на прощание.       Пробравшись в комнату, Олег видит только спину Серёжи, который впервые отвернулся от него. Он явно не спит, слишком уж напряженная поза, но и с Волковым не здоровается, в отличие от остальных ребят, тут же выпытывающих подробности о рандеву. Серёжа укрывается одеялом с головой, а Олег, пожелав парням спокойной ночи и слабо улыбнувшись их разочарованным стонам, отворачивается к стене.       «Нормальный, — говорит он сам себе, игнорируя тошноту в горле, — нормальный».

***

      Олегу пятнадцать, и теперь он настолько «нормальный», что меняет девушек как перчатки. И, нет, дело не в том, что он бабник, дело в том, что ни одна из них его не возбуждает. Он довольно искусен в поцелуях, ласках пальцами и хриплом шепоте на ухо, но собственное тело продолжает быть его главным врагом и настоящим предателем. Поэтому, только почувствовав, что близок момент его «разоблачения» перед очередной пассией, Олег затирает заученное по справочнику форменного козла — «дело не в тебе, а во мне» и сваливает в закат. Причина, почему все девушки не поставили на нем крест и продолжают делать попытки завоевать его сердце и наставить на путь истинный, — загадка для Олега.       Отношения с Сережей, величайшая драгоценность в жизни, тускнеет все заметнее и сильнее. Олег осторожничает, следит за словами и мыслями, часто сбегает, боясь раскрыть собственные чувства и позорные мысли. А Серёжа… Серёжа всё это видит, чувствует и отстраняется. Избегает, заводит новых друзей, Олегу улыбается скованно и как-то печально.       Им бы объясниться, поговорить. Внутренний голос настойчиво шепчет Олегу, что Серёжа всё поймёт и ни в коем случае не оттолкнёт старого друга. Но страх увидеть отвращение и презрение на любимом лице, страх потерять даже эту больную, на одних словах держащуюся иллюзию дружбы — сильнее.       Ведь, несмотря на всех девушек, Олег продолжает думать о «неправильном». Мечтать о «неправильном». Желать «неправильного». А парни из его команды по футболу успели уже не один раз в красках расписать, что они думают о подобных людях.       «Педики», «пидоры», «заднеприводные», «петухи», «глиномесы», «больные извращенцы»… Олега каждое подобное слово ранит, как затушенная о голую кожу сигарета — на нем уже и места живого не осталось. Эти слова хлещут пощечинами, проникают в плоть острозаточенными иглами, выворачивают внутренности наизнанку.       Ведь сколько бы Олег ни твердил себе это остоебеневшее вкрай «нормальный» — «нормальным» он так и не стал.

***

      — Олег, ты не мог бы сегодня остаться ночевать у своих? — неожиданно спрашивает Серёжа, пока они идут из школы. — У Вити Белова, например.       — Зачем? — поправляя лямку рюкзака на плече, хмурится Олег.       По дороге мимо проносятся машины, поднимая первую майскую пыль. Тепло. Скоро лето.       — Ну, — Серёжа как-то нервно ведёт плечом и… краснеет, — ко мне придёт кое-кто.       Олег спотыкается.       — Ч-что? Кто?!       — А какая разница? — даже не останавливаясь, огрызается Серёжа.       — Мы же друзья, — догоняя и пытаясь заглянуть в лицо, говорит Олег, надеясь, что в его голосе нет истерических ноток. — Откуда вдруг тайны?       — Хм, дай подумать, — нарочито поднимая взгляд к небу и постукивая кончиками пальцев по нижней губе. — Может, оттуда же, откуда и твои? Новые друзья, внезапные свидания, нарушающие наши общие планы? О том, что у тебя появляется новая девушка, я вообще обычно узнаю от твоих бывших. Ты сам когда в последний раз мне что-то про себя рассказывал?       Олег молчит, чувствуя, как от стыда горят щеки. Да, да, Серёжа прав, во всём прав, но это ведь совсем другая ситуация!       Ведь Олег любит Серёжу.       Ведь обрывает планы, чувствуя, что может сорваться.       Ведь вписывается в очередные отношения с надеждой на исцеление. С надеждой стать «нормальным», чтобы быть рядом с Сережей не мешали острейшее возбуждение и ноющее сердце.       А тут… тут кто-то появился у Серёжи. Олегу кажется, что он стал свидетелем личной ужасающей катастрофы.       — Короче, не приходи сегодня, — не дождавшись ответа, холодно бросает Серёжа. — С Пашей я уже договорился.       И он ускоряется, оставляя Олега плестись позади.       Олег заваливается к Витьку и сразу просит выпить. Знает, у того точно что-нибудь заныкано. Они распивают баклаху тёмного, которую Витёк прятал за окном от воспитательниц. Алкоголь бьёт Олегу в голову, обостряя чувства и путая мысли. Внутри всё ноет от ревности. Серёжа, его Серёжа там с кем-то другим. С кем-то настолько важным, что Олега попросили не присутствовать.       Что там между ними? Что?!       Неизвестность давит бетонной плитой на грудь, и Олег срывается. Пусть лучше контрольный в голову сразу, чем это медленное отравление.       Он подходит к их комнате, прислушивается. Тишина. Стучит, но не получает ответа. Дёргает за ручку — закрыто.       Но Олег прекрасно знает, насколько сопливая щеколда в их комнате, а потому он просто наваливается всем весом, практически сходу снося преграду. Пьяное тело слегка кренится вперёд, отчего Олег делает несколько неосторожных шагов в комнату и… замирает.       Серёжа голый. Совершенно.       На нём нет ничего, кроме россыпи веснушек и легкого румянца. Он стоит в углу комнаты и смотрит на Олега. Взгляд у него, к слову, странный. В нём и смущение, и недоумение, и, кажется, вызов.       Олег несколько раз моргает и смотрит, наконец, на кровать. Там сидит девушка с выражением тотального шока на лице. Олег не помнит её имени, но знает, что она вместе с Серёжей ходит в художественную школу. И альбом в её руках, как и россыпь мелков на покрывале, говорят о том же.       Из-за алкогольного тумана в голове Олегу нужно чуть больше времени, чтобы сложить «два плюс два».       Но вот глазам его ничего не мешает смотреть и запоминать. Тонкая шея, искусно вылепленные ключицы, бледно-розовые соски, аккуратная выемка пупка, родинка на бедренной косточке справа, медные завитки волос вокруг полу-вставшего члена, бледные, крепкие бёдра, преступно длинные ноги…       Если бы Олег умел рисовать, он бы тоже выбрал своей моделью именно Сережу.       Картинка происходящего складывается окончательно, тишина становится оглушительной и смертельно неловкой.       — Я…       Олег ширит глаза от ужаса, чувствуя, что у него встал. Мгновенно. Крепко. Боже, он просто гребанный извращенец, больной урод…       Серёжа внезапно дёргается, как от удара, и тянется за висящей на стуле олимпийкой, а Олег срывается с места, позорно сбегает, кажется, сбивая кого-то в коридоре.       Он заносится в дальний туалет, запирается в последней кабинке и, как-то жалко всхлипнув, приспускает спортивные штаны. Ненависть и отвращение к самому себе накатывают волнами, но настоящая боль ниже пояса не позволяет остановиться. Олег дрочит, закусив футболку и крепко зажмурившись. Двигает рукой грубо, почти зло, словно бы наказывает самого себя за похоть. За грязные мысли.       Потому что в голове его — голый Серёжа, лежащий на кровати и призывно раздвигающий ноги. В голове — собственные ладони, почти смуглые на фоне фарфоро-белой кожи, скользят по желанному телу, жадно и ласково. В голове — губы Серёжи заменяют руку, обхватывают член тесно, плотно…       Олег кончает, представляя, как пачкает спермой лицо Серёжи, неотрывно глядя в пронзительные синие глаза, подёрнутые желанием.       Он прижимается лбом к треснувшей плитке и… горько плачет. Рыдает, совсем как маленький, давясь горячими слезами.       — Нормальный…       Ярость на самого себя, на Серёжу, на неправильную, нездоровую любовь внутри себя вскипает мгновенно и, громко шипя и пенясь, вырывается на поверхность. Олег бьёт испачканным кулаком в стену. Бьёт, чувствуя, как на костяшках лопается кожа.       — Я нормальный! Нормальный! Нормальный!!!       Бьёт, мешая сперму и кровь.       Грязь, грязь, грязь. В нём не осталось ничего, кроме грязи.

***

      Олег остаётся у Витька ещё на два дня. Воспитательница, хмурясь перебинтованной руке и невнятным объяснениям, не спорит. В конце концов, у шестнадцатилетних подростков постоянно какие-то проблемы.       Олег прогуливает школу, ссылаясь на недомогание, и ест только благодаря внезапно гипер-заботливому Витьку, таскающему по мелочи из столовки. Комнату Олег почти не покидает.       Серёжа к нему не приходит.       Но вечно прятаться — не вариант. К Витьку возвращается отгостивший у бабушки Саня, и в комнате становится тесно. Поэтому, глубоко вздохнув и напомнив себе о наличии яиц, Олег направляется в собственную комнату.       Серёжа ещё в школе, а Паша, кажется, куда-то свалил. От осознания, что вечером они с Серёжей будут здесь вдвоём, Олег подумывает разбить себе башку и загреметь в больничку, но остатки благоразумия удерживают его от подобных радикальных решений. В конце концов, пора уже смириться.       Олег не «нормальный». И «нормальным» не будет. Сколько бы ни говорил это себе, сколько бы ни перебирал девчонок. В мыслях, кроме Серёжи, нет никого. И с этим уже ничего не поделаешь, надо просто принять.       Видимо, в какой-то момент Олег отключается, потому что, открыв глаза, видит собирающего что-то в сумку Серёжу.       — Серый…       Тот вскидывает на него взгляд на секунду и тут же возвращается обратно к сборам.       — Послушай… ай! Блять, — Олег, случайно опершись на раненую руку, заваливается обратно на кровать.       Серёжа дёргается в его сторону, на лице тревога и озабоченность, но внезапно он словно бы очухивается и, нахмурившись, идёт к своей тумбочке.       — Что ты делаешь? — неуклюже приняв сидячее положение, спрашивает Олег.       — А на что похоже?       — Какой-то выезд ботаников? — пробует пошутить Олег, получая в ответ сердитый взгляд исподлобья.       — Скорее, отъезд «уродов», — последнее слово он произносит нарочито медленно, тщательно выговаривая каждую букву и глядя прямо в глаза. — Я почти всё. Потерпи немного.       — Что? Ты о чём? — искренне недоумевает Олег, поднимаясь с кровати. — Что за бред?       — Что, был настолько бухой, что слов своих не помнишь? — швыряя сумку и впиваясь взбешенным взглядом в лицо напротив. — «Гребанный извращенец», «больной урод»? Что ж, спасибо за честность!       — Что? — Олег чувствует, как в горле пойманной птицей бьётся паника. — Я не…       — Знаешь, я, конечно, давно заметил, что тебе больше не нужен, — доставая рюкзак и скидывая всю мелочь с тумбочки, нервно тараторит Серёжа. — Перестал делиться со мной мыслями, планами. На девчонках помешался, потом эти ребята твои из команды с их супер «смешными» шутками. Но чтобы так… Чтобы такими словами меня? — он замолкает на секунду, закусывает нижнюю губу, а затем жестко добавляет: — Вот такого я от тебя, Волков, не ожидал. И раз уж я так сильно тебе противен, то, не переживай, сейчас свалю и постараюсь больше на глаза не попадаться.       Вжикнув молнией, он хватает сумку и направляется к выходу.       Олег срывается с места в ту же секунду. Перекрывает собой дверь и на всякий случай закрывает на криво починенную (видимо, Серёжей) щеколду.       — Дай пройти! — по-настоящему злится Серый. — Дай пройти или…       — Это я извращенец и урод! — почти кричит Волков, чувствуя, как на глазах выступают уродливые слёзы ненависти к самому себе. — Я, слышишь?! Я говорил про себя! Это я больной! Это всё про меня!       Серёжа замирает, смотрит настороженно, растерянно.       — Ты о чем вообще?       — Я… я люблю тебя, — сжигая мосты, ступая в неизвестность. — Не как друга. То есть, не только как друга, но и как парня. Я смотрю на тебя, а внутри всё горит. Я… я так хотел быть нормальным, — голос срывается, глохнет. — Хотел, чтобы у нас всё было нормально, как раньше. Но не получается. У меня… встал тогда на тебя, Серый. Не в первый раз. Потому что я больной…       Слёзы стекают по щекам, и Олег прячет лицо в ладонях, чувствуя ужасающую смесь стыда и отчаяния. Всё кончено. Теперь всё точно кончено.       — Волче…       Звучит так тихо, надломлено, Олег думает, что ему показалось.       — Волче, — ближе, а на собственные руки опускаются чужие, привычно прохладные пальцы. — Волче…       Серёжа прижимается к нему всем телом, обнимает за шею и покачивается вместе с ним из стороны в сторону, словно бы убаюкивает. И шепчет снова и снова:       — Волче… Волче мой…       Олег хватается за него руками, выплескивая в слезах и отчаянных объятиях всю боль, весь страх и сомнения, копившиеся так долго. Он словно бы вылезает из тесного, до боли давившего панциря — так легко ему становится. Как он мог думать, что Серёжа оттолкнёт? Как мог думать, что Серёжа отвернется?       Хотя… может, и не этого боялся?       Видимо, почувствовав, что Олег успокоился, Серёжа слегка отстраняется, ласково беря его лицо в ладони:       — Волче, — в глазах тоже слёзы стоят, и столько нежности во взгляде, — откуда эти мысли? Ты не урод. И не извращенец, — на щеках проступает лёгкий румянец, но он всё-таки добавляет: — Но ты дурак. Зачем с девчонками носился, если… если меня любишь?       — Надеялся, что как-то всё исправится само, — пряча взгляд от стыда, бормочет Олег. — Но не вышло…       — А почему не признался мне? — отчаянно и даже как-то капризно, заставляя смотреть себе в глаза, требует ответа Серёжа.       — Потому что, — Олег признаёт это впервые, и делится самым большим страхом и болью, — боялся, что ты меня не любишь. Ну… так, как я.       — Дурак, — горячим шёпотом, тонущим в поцелуе.       Губы у Серёжи мягкие, шероховатые, сам он — сладкий-сладкий, как ванильное мороженое. Жмётся близко, буквально вплавливается в тело Олега, пальцами ерошит волосы, посылая волны мурашек.       Олег сходит с ума. Олег умирает и возрождается снова. Олега трясет от переизбытка чувств и эмоции.       — Серый, Серый… — отодвигая от себя, но не переставая поглаживать ладонями по плечам и спине. — Не надо так, а то я… у меня может…       — Это не страшно, — щекочет дыханием ухо. — У меня уже.       Олег и правда чувствует, как ему упирается в бедро твёрдое и горячее. Но вместо возбуждения и предвкушения он чувствует ужас.       Его передёргивает.       — Я не могу, — крепко жмурясь и отчаянно мотая головой. — Прости, прости, Серёжа, но я…       — Тш-ш, — снова притягивая к себе в объятия, шепчет Серёжа. — Ничего, Волче, ничего.       Спустя какое-то время они ложатся на кровать Олега, повернувшись друг ко другу лицом и взявшись за руки.       — А это? — осторожно прикасаясь к повязке.       — Я… — Олегу стыдно, но Серёже он обещает больше не врать. — Я дрочил на тебя. А потом себя наказал за это.       На лице Серёжи ужас и боль. Он берёт пострадавшую ладонь обеими руками и прижимается губами.       — Тебе не нужно себя наказывать за такое, слышишь? — заглядывая в глаза, вкрадчиво говорит Серёжа. — Это нормально — любить. В этом нет ничего плохого. Больного. Неправильного, ясно?       — Н-но парни…       — Нашёл кого слушать! — предсказуемо злится Серёжа. — Так и знал, что эта «мужская» компания ничего хорошего не принесёт. Они вообще ничего в этом не понимают, ясно?       Олег сомневается, и Серёжа легко считывает это на его лице.       — Послушай, ты считаешь меня больным? Извращенцем? Грязным, м?       — Нет, нет, конечно, нет! — торопливо бормочет Олег, неосознанно придвигаясь ближе и тычась носом в их переплетенные руки. — Ты самый лучший, Серёжа. Ты прекрасен.       — Ну… вот видишь, — давясь смущением, тихо говорит Серёжа. — А я… я люблю тебя, Олег. Как парня. И хочу тебя. И я на тебя тоже… дрочил.       Олег молчит, абсолютно потрясенный услышанным, а Серёжа, глаза которого стали почти черными в полумраке комнаты, подаётся навстречу. Они снова целуются. Медленно, осторожно, почти невесомо соприкасаясь губами. Рука Серёжи плавно перемещается Олегу на плечо, слегка сжимает, скользит на шею, устраивается на затылке.       Олег, чувствуя разгорающееся желание и идущую с ним бок о бок панику, старается сосредоточиться только на Серёже. Только на его губах, языке. На тепле его сильного, красивого тела. На шумном дыхании, щекочущем Олегу щёку. На тихих очаровательных стонах, срывающихся каждый раз, стоит Олегу толкнуться языком ему в рот. Положив руку Серёже на талию, тянет его ближе, держит крепко. Чувствует и своё, и чужое возбуждение.       Серёжа тем временем просовывает одну ногу между ног Олега, а вторую закидывает ему на бедро. Прижавшись почти вплотную, делает первый толчок, вжимаясь стояком прямо Олегу в пах.       — Серый, — почти испуганно шепчет Олег, но Серёжа не даёт ему отстраниться, углубляя поцелуй и дразняще проводя пятерней по затылку.       Движение бёдер повторяется, и Олег стонет прямо Серёже в рот, умирая от множества таких ярких, противоречивых впечатлений.       «Я нормальный».       Эта мысль бьёт наотмашь, заставляя невольно сжаться и замереть. Серёжа, прервав поцелуй, прижимается губами к уху Олега и шепчет:       — Я хочу тебя, Олег. Так сильно хочу. Помнишь, когда ты увидел меня голым? Я специально не прикрылся сразу, хотел, чтобы ты посмотрел на меня. Знаешь, как ты на меня смотрел? Как голодный волк, — Олег вздрагивает, чувствуя, как затылок обдаёт кипятком от этих слов, от этого голоса. — Облизал взглядом каждый сантиметр моей кожи. Я буквально чувствовал твой язык, твои губы, скользящие по моим плечам, груди. У меня даже вставать тогда начал от одного твоего взгляда. Я был готов Ксюшу прогнать, только бы лечь в кровать с тобой. Под тебя. Чтобы ты смотрел, трогал, целовал, — Серёжа отстраняется и, заглянув прямо в глаза, медленно добавляет: — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, Олег, слышишь? Хочу тебя.       Олег громко стонет в ответ. И сам толкается бёдрами.       Они целуются, теряя дыхание, счёт времени и связь с реальностью. Они трутся друг о друга снова и снова, вздрагивая от прошивающего всё тело разрядом молнии удовольствия. Они ласкают друг друга руками — прочесывают волосы пальцами, гладят спины, сжимают ягодицы.       И шепчут почти в унисон:       — Люблю тебя. Люблю…       Кончают они почти одновременно, прижавшись, буквально слившись в единое целое. Дышат заполошно, прерывисто, чувствуя, что вот-вот оглохнут от грохота собственных сердец.       Серёжа ловит взгляд Олега, улыбается невероятно нежно. Влюблённо. Трётся кончиком носа о нос Олега и, слегка повозившись, устраивается головой у него на груди.       — Знаешь, Волче, — тихо говорит спустя некоторое время, взяв за руку и задрав голову. — Ты, может, и не «нормальный» в глазах других, но для меня ты идеальный. Самый лучший. Этого тебе достаточно?       Олег, заключив его в объятия, лишь крепко прижимается губами к рыжей макушке. чувствуя, как внутри медленно зарастает дыра ненависти к самому себе.       Серёжа любит его. И этого достаточно. Более чем.