Напоил

Очередной город, концерт и зрители позади. Все ужасно вымотались. Серёжа, как только все подъехали к отелю, ретировался в свой номер, Дима пошёл со Стасом на ресепшен — какие-то важные дела. А Арсений решил, что сегодня идеальный день для того, чтобы выпить, именно поэтому он подталкивает Шаста в сторону бара и улыбается гаденько. Этот вечер станет особенным для обоих. –Я сейчас, ох, подожди, — тянется к маленькому светильнику недалеко от входа. Мягкий свет не режет глаз, и Антон переводит взгляд на мужчину. Гладит центр его большой и красивой ладони, что все еще держит своими пальцами, а потом ластится к ней лицом. Прижимается губами, целует его руку, каждый палец, покрывает каждый сантиметр его кожи поцелуями и жарко шепчет: — Как же я мечтал об этом, Арс, — он лижет от кончика пальца до костяшки и чувствует, как рука под его губами подрагивает, — какие же у тебя охуенные пальцы, я хочу в себе каждый их миллиметр, — и надевается ртом на указательный и средний одновременно, влажно проходясь между ними языком. — Мечтал? — бормочет Попов, завороженный этой картиной и влажным жаром чужого рта. — И долго бы ты еще так мечтал, если бы я тебя не напоил?.. Ох, как же быстро он сознался в том, что сделал это специально. От этого так легко сорвавшегося с языка «ты» и от удовлетворения в глазах Шаста его таращит еще сильнее. Чтобы разорвать затянувшийся момент ожидания, думает: «Нравятся мои руки — получай обе». И, вскидывая вторую, вплетает ее в волосы парня, чтобы дернуть его на себя. Так, что зелёные глаза оказываются совсем близко. Так же, как и его рот с пальцами Арса в нем. Он какое-то время впитывает в себя это потрясающее зрелище, а потом на пробу касается языком между костяшками, дотягиваясь до губ Антона. — Тебе реально от меня нужны только пальцы? — хрипло спрашивает он и чувствует, как парень слегка растягивает губы в улыбке. — А как вы сами думаете, Арсений Сергеевич? — шепчет Шастун прямо в губы и тянет его ладонь вниз, позволяя пальцам выскользнуть из своего рта, провести влажно по шее, огладить горячую кожу. Вторая рука мужчины так уверенно лежит на его затылке, и Антону так сильно это нравится. Он прижимает коллегу к стене собой, чуть расставляя ноги, и мягко потирается о него всем телом, обхватывая ладонями за талию. Трется носом о нос, лижет в уголок губ, тихо и смешливо выдыхая: — Ну же, будь смелее, большой мальчик, мне нужно от тебя абсолютно всё. Возьми скорее ответственность за то, что напоил меня, или я возьму сам. Губы Попова чуть обветренные, но все равно мягкие-мягкие. Шастун лижет еще раз, поверх, прихватывая зубами нижнюю. А потом целует его. Арс сжимает его волосы на затылке, приоткрывает рот и отвечает с таким жаром и жадностью, что младший глухо стонет, лаская его язык своим и слабея в коленях. Он не первый раз целуется и не первый раз кого-то хочет. Но сейчас все балансирует на какой-то новой, особенной, грани помешательства. И мужчина сам, приглашающе улыбаясь, взял его ласково за руку и привел на эту грань. Разве он может остаться перед ним в долгу? Парень так старался, у него же получилось. Но если помешательство грозит ему, то и коллеге тоже мало не покажется, думает Арс. Он выпутывает руку из волос парня и соскальзывает ей ниже, задевая короткими ногтями по шее над воротником; по дороге его ладони обнимают лопатки, прихватывают за талию, словно примеряясь, чтобы в финале крепко обхватить за зад. От этого мягкого, но ощутимого толчка друг в друга парень резко выдыхает, отрываясь от губ напротив, и совершенно пьяно смотрит ему в глаза.  — И насколько «всё» хочет взять мой малыш? — шепчет Попов, проваливаясь в этот взгляд. — Решил замучить меня вопросами? Мстишь мне? — облизывается и обвивает шею старшего руками, толкаясь снова бедрами в бедра так же плотно и горячо, как потянул его на себя Арс. Его руки, сжимающие задницу, пьянят еще сильнее, чем алкоголь, и Шаст готов позволить всё, если тот захочет. — Хочу тебе отсосать, — шепчет он, проскальзывая губами от губ, коротко целуя, по скуле и к уху мужчины, — Хочу, чтобы ты трахнул меня, хочу, чтобы ты прижал меня к кровати собой и навалился сверху, подрочил мне, сделал хоть что-нибудь, поцеловал меня еще, например. — Он ласкает губами мочку Попова, а потом влажно целует его шею, чуть цепляя зубами. — Это гораздо понятнее твоего флирта, Антош, — мурлычет Арсений и, не давая парню ответить, затыкает его рот очередным поцелуем. Тот самый Антоша, кажется, не возражает против легкой грубости. Мужчина не сомневается, что тот тоже может быть и грубым, и властным; слабые не стоят на сцене, на слабых не смотрят так, словно взгляд отведешь — и мир рухнет. Но сейчас Шастун простой, мягкий и ласковый, пьяный и искренний, смотрит с полуулыбкой, как какой-то лис, и смешно дует губы на то, что Попов отодвигает его от себя. Но только лишь для того, чтобы подтолкнуть вглубь номера, где должны быть кровать, диван, мягкий ковер в конце концов, все что угодно удобнее, чем ласкаться у входной двери. Коллега фыркает, пока Арс заставляет его идти спиной вперед, цепляется за него и целует, мешая. Кровать ударяет его под ноги, и он падает, в последний момент удерживаемый Поповым. Который сразу же опускается на него сверху. — Так-то лучше, — хихикает Шастун и обхватывает его ногами за талию, наверняка пачкая так и не снятыми ботинками брюки, — хочешь раздеться или потремся друг о друга, как подростки, ммм? Он ловит любимые губы в поцелуй, стонет, когда тот опускается над ним на локти, прижимая собой к кровати, и судорожно расстегивает на нем жилет, пытаясь стянуть его с таких восхитительно широких плеч старшего. Хочется потрогать его всего, провести ладонями по горячей коже, обвести губами каждый сантиметр, узнать, как Арсений любит, что ему нравится.  — Вот любишь же ты дразниться. А собирался вроде, чтобы я тебя трахнул, — бормочет и мстительно кусает его за подбородок. — Арс, — мычит младший, ему так хорошо, но пока мозг не отъехал окончательно, надо успеть предупредить, — никаких следов. Пожалуйста. — Пожалуйста? — поднимает голову мужчина и горячо дышит ему в губы, но не целует. — И даже под рубашкой? На животе, например. Или на бедре. — А если съемка или примерка?.. — хнычет Антон, продолжая потираться об него. — Не без белья же. Я оставлю там, где точно никто не увидит. Будешь трогать, когда никого нет рядом, — шепчет ему на ухо и ведет носом по вздрагивающей шее. — И вспоминать обо мне. Шаст всхлипывает, подставляясь, и стонет, когда Попов начинает вылизывать его шею и иногда, в легком сладком намеке, касается зубами. О, Антон позволил бы ему разукрасить себя всего фиолетовым и красным, если бы мог. Носил бы засосы и укусы с гордостью и да, трогал бы, гладил. Подставлял заново под губы любимого, чтобы обновить цвет. — Разве о тебе можно забыть, — выдыхает он, когда возвращаются к его губам. Зарываться в его волосы рукой потрясающе, особенно, когда имеешь на это право, и Шастун тянет мягкие пряди, гладит затылок, шею, запускает ладонь под рубашку: Арсений, пока они целовались, успел расстегнуть ворот. — Приподнимись, — командует мужчина, садясь на его бедрах, и коллега закусывает губы, но поднимается, чтобы торопливо сбросить с себя пиджак и рубашку. Арс развязывает бабочку, оставшуюся на голой шее, смотрит на него темными глазами, а потом тянется к его брюкам. Младший целует его, пока тот вынимает ремень из шлевок, улыбается в поцелуй, когда отшвыривают ремень за его спину так, что тот звенит пряжкой.  — Не разгроми мне комнату, Попов, — хихикает он и тут же стонет, когда Арс сжимает его сквозь брюки, — да-а, лучше направь всю свою энергию на меня.  — Ты все еще очень много болтаешь, — шипит мужчина с фальшивым раздражением. И в довесок к своим словам оглаживает чувствительный пах снова и снова, так, что Антон бы и рад ответить, ему бы и самому этого хотелось, но получается только жалобный скулеж. Все-таки они слишком затянули с прелюдией. — Арс… Арсений, — не с первого раза получается выдавить, — Сними свои ебаные штаны. И… мои… господи… — К счастью, у старшего нет возражений на этот счет. Хотя ему нравится, как его просят и с какой силой хочтят. Он бы еще его послушал, если бы у него самого уже перед глазами не мутилось от сенсорной перегрузки. Скорее всего, их первый раз будет стремительным и бесславным. Но он будет лишь первым, усмехается Попов. У него давно никого не было, а Шастун сам напросился. С этой мыслью он рывком съезжает по груди любовника вниз, по ходу оставляя на ней хаотичные поцелуи. И после того, как избавляется от собственных брюк, падающих вместе с бельем на пол у кровати, стаскивает брюки заодно с ботинками с парнишки. А потом пару секунд стоит над ним, разглядывая. Без одежды Антон еще красивее, чем в ней. Тянет руки вверх к нему, зовет томно всем телом, раздвигая ноги, и Арс накрывает его собой. Трется пахом о пах, так, что члены трутся о их животы, пачкая смазкой. — Арсений… — почти что скулит обладатель голоса и прижимает того к себе за поясницу, царапается, гладит, сжимает его бедра своими. Арсений теряет себя в его шее, его ключицах, целуя, двигаясь, и Шаст в какой-то из судорожных толчков бедрами стонет особенно жалобно, а потом вцепляется зубами в его плечо со всхлипом. Сжимает зубы до боли, сладкой, пронзительной, слегка отрезвляющей. Мужчина, что был уже на грани оргазма, приходит в себя. — Ты кусаешься, — шепчет он, останавливаясь чудом от этого сумасшедшего движения, и Антон разочарованно стонет.  — Мне нельзя? — смотрит на него в тусклом свете ночника абсолютно черными бесовскими глазами, а потом облизывает пальцы и тянется рукой вниз. Трогает их обоих, оглаживая влажные от смазки головки. — Это нечестно, — Попов толкается ему в ладонь, сглатывает, дышит шумно, — твои съемки отбирают у меня право пометить тебя всего. Младший закидывает голову и хватает ртом воздух, когда поверх его изящной ладони объявляется влажная, широкая и обхватывает их обоих. — Делай, что хочешь, только не останавливайся, — практически одними губами складывает Антон на первое широкое движение. Его глаза закатываются, а самого бьет дрожь. Его беспомощный сорванный шепот заставляет урчать от удовольствия (потому что это он — Арсений — сделал с ним такое) и вслед за движением руки толкнуться еще бедрами, сильнее вдавливая коллегу в постель. — Давай, малыш, — шепчет он в выгнутую шею и водит по ней открытым ртом, задевая языком и чувствуя ответную вибрацию, — кончай. И Шастун с красивым стоном послушно выгибается под ним.