Шрамы

      Олег выходит из машины и, заплатив таксисту, поворачивается к огромному небоскрёбу, отражающему пасмурное питерское небо.       Вот чёрт. Он и правда приехал сюда. Невероятно.       Вернувшись из Сирии, Олег не сразу начал поиски работы. Первую неделю хотелось не то что спать, а тупо лежать круглыми сутками, ничего не делая и ни о чем не думая, и покидать кровать только по нужде и чтобы забрать еду у курьера.       Олег устал. Он чертовски устал от войны. Устал от постоянного грохота в ушах. От смерти устал. А потому хотелось лежать до тех пор, пока не поймет окончательно, что он уже не там. До тех пор, пока наконец-то перестанет прислушиваться к шагам за дверью, сжимая при этом пистолет на тумбочке.       Потом Олег начал выходить из дома. Во-первых, чтобы адаптироваться и привыкнуть к тому, что человек за спиной — это не потенциальная угроза, а неотъемлемая часть нового «интерьера». А, во-вторых…       Олег подходит ближе к зданию и видит собственное отражение в огромных, до состояния слезы младенца начищенных дверях.       Во-вторых, нужно было привыкнуть к постоянным любопытным взглядам прохожих. Шрам тянется от линии волос, проходит прямо через правый глаз, отпечатавшись кривой полосой на веке, вспарывает щеку, разбегаясь мелкими ручейками к покоцанному уху, линии челюсти и уголку рта.       Шрамы есть и на теле. От пуль, осколков гранат, ножей. Тело Олега — страшная карта бесчеловечности войны. Пострадавший глаз видит хуже, но всё-таки видит. Легко отделался.       Там, среди боевых действий, никто внимания на это не обращал. Но здесь, на гражданке, на Олега смотрят п о с т о я н н о. И это нервирует. Ужасно. Олегу кажется, что все смотрят на него, шепчут у него за спиной. И это мерное гудение чужих голосов забирается в уши жужжащим роем насекомых, зудящих под кожей и вызывающих иррациональное желание сбежать как можно дальше. Нет, Олег себя никогда красавцем не считал — нос с горбинкой, брови чересчур густые и черные. Черты лица грубые, и огромные лапищи. Но сейчас… сейчас он кажется себе уродом. Перемолотым жерновами войны манекеном, который никак теперь не может пристроиться в витрине среди других.       А ещё…       Олег помнит одного человека, который называл его красивым. Который выцеловывал его тело, лицо, непрерывно шепча слова похвалы и восхищения. Который сжимал в объятиях, топил в поцелуях и солнечном тепле.       Человек… который кричал, со злыми слезами на глазах швыряя в Олега вещи:       «Ну и вали в свою армию, ясно?! Проваливай, если это так тебе важно! Если это важнее меня… нас!»       Это было семь лет назад. И с тех пор они ни разу не виделись. Даже не созванивались, отгородившись глухой стеной неприятия, обиды и молчания.       А теперь Олег стоит перед офисом компании Сергея Разумовского, потому что именно сюда на работу его отправило охранное агентство. Олег попытался было отказаться, но должность предлагали более чем отличную, и никаких весомых аргументов, кроме «босс — мой бывший», у Олега не было. Да и эту причину он вслух озвучить не смог. Как он понял, Серёжа о своей ориентации публично не заявлял, и о его личной жизни общественности ничего неизвестно. И не Олегу делать громкие заявления на этот счёт.       Он глубоко вздыхает и заходит в просторный холл. К чёрту. Что было, то прошло. Серёжа наверное уже и забыл о нём — столько всего произошло в его жизни за эти годы.       О том, что сам не забывал о Серёже ни на минуту, Олег предпочитает сейчас не думать.       Очень красивая и, судя по тому, как мастерски она игнорирует шрамы, профессиональная девушка с ресепшена проверяет его имя в компьютере и с приятной улыбкой указывает путь к лифту.       Олег заходит в кабинку, нажимает кнопку последнего этажа и, глядя на своё отражение, поправляет галстук, новый пиджак и слегка ерошит волосы. Хорошо хоть успели отрасти после последней стрижки под ёж. Усилия по приведению себя «в порядок», конечно, напрасные, потому что заметить всё это рядом с безобразными рубцами — практически невозможно. Это нервирует, заставляя дёргать одежду чуть сильнее, чем нужно.       Чёрт, зачем он приехал?..       Мелодичный звон оповещает о прибытии, и открывшиеся створки лифта демонстрируют Олегу длинный коридор с какими-то блоками по обеим сторонам. Он, конечно, разузнал о Серёжиной деятельности и, в частности, о компании, но понял лишь поверхностную сторону дела. Наука и современные технологии ему по-прежнему даются с трудом.       Олег проходит по коридору и ждёт, пока перед ним раскроются двери в кабинет. Эти несколько секунд внезапно кажутся вечностью, и Олег, с одной стороны, страстно хочет увидеть, как же теперь выглядит Серёжа, но с другой — надеется, что двери не откроются никогда. Как он может показаться Серёже таким? Вся его выдержка, собранность и приобретенный на службе цинизм сыплются карточным домиком перед воспоминаниями, перед волнением в ожидании новой встречи со своим прошлым. Олег не знает, как себя вести и что говорить.       Но двери наконец-то распахиваются, и времени придумать хоть что-то уже не остаётся.       Олег видит Серёжу не сразу. Тот стоит у большого экрана на стене, слева от входа, и Олег, пораженный красотой открывшейся из огромного окна панорамы, цепляет Серёжу взглядом лишь в тот момент, когда он двигается с места.       Олег поворачивается к нему и замирает. Серёжа. Его Серёжа.       Нет, поправляет он себя, не «его». И не потому, что они вроде бы расстались. А потому, что в этом высоком, с прямой осанкой, рыжими волосами, модно зачесанными назад, мужчине, гибкая, дивно сложенная фигура которого подчеркнута дорогущим костюмом, найти того Серёжу из прошлого — очень сложно.       Олег смотрит и не может наглядеться.       И Серёжа тоже смотрит. На красивом лице почти неуловимо сменяются эмоции. Удивление, любопытство, странная озабоченность. Боль. Олег инстинктивно сжимается, ожидая увидеть отвращение, но Серёжа лишь хмурится, нервно закусив губу, и тут же словно бы берёт себя в руки. Тряхнув головой, дарит самоуверенную ухмылку и спокойно говорит:       — Ну, здравствуй, Олег.       — Здравствуй, Серёжа, — отзывается Олег, а затем, вернув усмешку, поправляется: — То есть Сергей Викторович.       — Правда готов на меня работать? — проходя к столу, спрашивает Серёжа.       Олегу кажется, что руки у того слегка дрожат. А, может, это у него самого в глазах рябит от волнения.       — Почему нет? Должность более, чем завидная. Зарплата — тем более, — Олег чуть улыбается и добавляет: — Да и начальник приличный.       — Может быть, я тиран, — поднимая взгляд, говорит Серёжа, и лицо у него при этом совершенно серьёзное: — Буду звонить посреди ночи, капризничать, скандалить. Дёргать по всяким пустякам, м?       — Это всё же лучше, чем в Сирии, — отвечает Олег.       Взгляд Серёжи тут же цепляется за шрамы. Олег знает это чувство. Ты словно видишь сбитое фурой животное — зрелище отвратительное, неприятное глазу и сознанию, но перестать смотреть ты просто не можешь. Так же и с его шрамами. Серёжа несколько раз моргает и неловко опускает глаза к бумагам на столе.       Что ж. Предсказуемо.       — Когда я могу приступать к работе? — решая перевести разговор в сугубо деловое русло, спрашивает Олег.       — Хоть сегодня, — подхватывает этот неуклюжий маневр Серёжа. — Марго, позови Геннадия Тимофеевича, пусть проинструктирует.       — Конечно, Сергей, — отвечает компьютерный голос, заставляя Олега оглядеться.       — Это моя личная помощница, — поясняет Серёжа. — С ней мне проще, чем с живыми людьми.       Олег кивает. Ну хоть что-то в Серёже осталось прежним.       — Что ж, тебе сейчас всё покажут и объяснят. А мне пора на встречу, — забирая со стола планшет, говорит Серёжа. В глаза он так и не смотрит: — Увидимся.       У Олега миллион вопросов. Как ты жил все эти годы? Смог ли поехать куда-то и увидеть мир, как мы и мечтали? Думал ли о нас? Злишься ли до сих пор?       Олег уверен, у Серёжи вопросов не меньше. Но ни один из них пока не готов спрашивать и получать ответы. Что ж, возможно, такое время ещё придёт.

***

      Дни текут своим чередом. Олег довольно быстро осваивается на новом месте, завоевывая уважение своих подчиненных. Шрамы шокируют, вызывают ступор, неловкие паузы и отводы глаз, но это тоже проходит, стоит им всем притереться друг к другу.       Работёнка в целом непыльная — Серёжа редко выезжает из башни, чаще партнеры, сотрудники банка и других организаций сами приходят к нему. Поэтому большую часть своих рабочих будней Олег проводит в конференц-зале.       Когда Серёжа ставит перед ним такую задачу в первый раз, Олег пробует возразить. Без кокетства и недосказанности.       — Моё лицо испортит атмосферу, — прямо говорит он.       Серёжа, что-то проверявший на своём планшете, вскидывает голову и вцепляется в лицо Олега особенным, цепким взглядом:       — Стесняешься?       — Нет. Просто не хочу портить вам мероприятие своим внешним видом. Меня лучше на встречу с наркоторговцами или какими-нибудь братками брать, — пробует шутить Олег, но звучит скорее устало.       Он не хочет портить бизнес Серёжи своей покоцанной мордой. И наносить новые удары собственной гордости тоже — в отражение смотреть до сих пор тяжело и мучительно.       — Пусть знают, что со мной лучше не связываться, — снова утыкаясь в планшет, отзывается Серёжа. — Ты не думай, Олег, эти рыхлозадые толстосумы могут и убийцу ко мне подослать, если совсем им глаза замозолю. А вот посмотрят на тебя и хорошенько подумают, прежде чем какое-либо дерьмо проворачивать.       Олег кивает, чувствуя странную горечь. Да, он знает, как страшны его шрамы и на какие мысли они наводят. Но подобная откровенность от Серёжи почему-то ранит.       Однако работа есть работа, и с тех пор ни одна конференция без Олега не обходится.       Выезжает Серёжа тоже исключительно в компании Олега, хоть он мог бы приставить к нему с десяток лично проверенных надёжных ребят. Но Серёжа согласен только на Олега — «так спокойнее».       Они вместе посещают рестораны, закрытые клубы, новые выставки, презентации различных компаний… Олега эти мероприятия интересуют мало, скорее нервируют, отпечатываясь на коже чесоткой от сотни любопытных взглядов. Но вот смотреть на Серёжу в деле — одно удовольствие. Как он двигается, говорит, как ставит на место самых ярых спорщиков всего парой фраз. А уж когда они возвращаются домой и Серёжа позволяет себе избавиться от правил приличия и этикета и открыто высказать всё, что он думает по поводу очередного оппонента — Олег с трудом удерживается от громкого хохота.       Серёжа восхитителен.       Олег всё никак не может привыкнуть к исчезновению того сутулого, язвительного мальчишки, прятавшегося от всего мира за длинными прядями медных волос. Сейчас перед ним обаятельный, уверенный в себе и своих талантах, даже слегка нахальный мужчина. И, хоть Олег и скучает порой по тому Серёже из прошлого, собственные чувства к Серёже нынешнему он понимает и принимает почти сразу.       Олег влюбляется в него снова. С куда более одуряющей силой и страстью. Тогда, в детстве и юности Олег любил, как любят мальчишки — пылко, неуклюже, наивно. Сейчас же он любит, как взрослый мужчина, со всей глубиной, полнотой и осознанностью захватившего его чувства.       Но, глядя на дорогие костюмы, безупречную внешность, успех, признание и идеальное окружение, Олег и думать не смеет о взаимности. Даже о призрачном шансе на неё. Он простой наемник с изуродованными шрамами лицом и телом, с несмываемой кровью на руках, с прошлым, которое невозможно ни забыть, ни выжечь. Он и в прошлом не считал себя достойным Серёжи. А уж теперь в роскошной жизни самого молодого миллиардера Сергея Разумовского Олегу места нет. Каждый взгляд в зеркало, в отполированную поверхность одного из дорогущих девайсов в кабинете напоминает ему об этом. В жизни идеального Серёжи не может быть чего-то столь несовершенного. Поломанного.       И Олег принимает это почти легко.

***

      — Наконец-то, — скидывая пиджак и туфли, выстанывает Серёжа, — Я боялся, что он меня так и не выпустит.       Олег, пройдя вглубь гостиной, разминает уставшую шею. Праздничный приём у очередного делового партнёра, отмечающего открытие нового филиала, действительно длился бесконечно долго. Олег успел пройти все уровни змейки на телефоне и сосчитать все ролексы в зале, пока Серёжа смог наконец-то вырваться из цепких лап жаждущих его внимания лизоблюдов, сославшись на горящие сроки нового проекта.       Серёжа проходит к встроенному в стену бару и, вытащив графин с явно дорогущим напитком, оборачивается к Олегу:       — Присоединишься?       — Нет, — качает головой Олег. — Уже поздно и…       — А если я скажу, что это не просьба, а приказ? — говорит Серёжа с явной насмешкой в голосе. — Самодурство пьяного начальника, м?       — Вы…       — Давай на «ты», смена кончилась.       — Ты не пьяный.       — Но скоро буду, — наливая в два бокала, улыбается Серёжа. — И ты меня на этом нелегком поприще не бросишь.       Олег решает больше не спорить. Пьянеет он очень медленно, так что просто дождётся, пока Серёжа вырубится, и поедет к себе. А ещё Олег старательно гонит мысли о том, почему на самом деле не хочет задерживаться здесь. Почему последнюю неделю, как ошпаренный выносится из комнаты, стоит Серёже переодеться в один из своих шикарных халатов. У Олега давно не было таких регулярных встреч с правой рукой.       Он гонит эти мысли и сейчас… но с трудом может отвести взгляд от тонких запястий, виднеющихся в расстегнутых рукавах рубашки, от красиво уложенных волос, переливающихся тусклым янтарем в приглушенном освещении гостиной. От этих губ, то и дело соблазнительно изгибающихся в очередной усмешке. От крепких бёдер и самой соблазнительной, натренированной зад…       Олег мысленно матерится и тяжело вздыхает. Он безнадёжен.       — Падай, — устраиваясь на диване с двумя роксами в руках, говорит Серёжа.       Олег подходит ближе, расстегивает пиджак и, взяв напиток, садится рядом.       Дорогой алкоголь приятно согревает горло, ухает тёплым шаром вниз, и Олег позволяет себе расслабиться. В конце концов, в его жизни сейчас не так уж и много поводов для радости.       Серёжа молчит какое-то время, задумчиво глядя на бокал в своей руке и чему-то улыбаясь:       — А помнишь, как мы выпили в первый раз? — внезапно спрашивает он, переводя взгляд на Олега.       — Да, — кивает тот и хмыкает, вспоминая подробности: — Стащили портвейн у дворника дяди Коли. Он нас потом метлой отстегал будь здоров…       — Какое же это было мерзкое пойло, — со смехом морщится Серёжа, делая ещё один глоток куда более изысканного алкоголя. — Как нас не стошнило тогда.       — Да, — машинально соглашается Олег и дарит натянутую улыбку.       Нет, он не считал тот портвейн чем-то стоящим, чтобы оскорбиться такой нелестной оценке этого напитка. Но… но всё, что они делили с Серёжей в детстве, было и остаётся до сих пор чем-то особенным для Олега. Будь то дешевый портвейн, подтаявший стаканчик крем-брюле, пахучий дезодорант.       Первый поцелуй.       Все эти поделённые на двоих воспоминания Олег хранит в душе, как самые драгоценные сокровища.       А Серёжа… Серёжа так…       — Но мне понравилось, — внезапно говорит он, и, подняв голову, Олег ловит потемневший, пытливый взгляд. — Особенно то, что было после.       Ох.       Олегу тоже безумно понравилось то, что было после. Как они первый раз прикоснулись друг к другу, зашли дальше поцелуев, осмелев и распалившись после выпитого. Как они спрятались в каморке с инвентарем, приспустили штаны и задрали футболки. Влажные звуки торопливой дрочки, утопленные в поцелуях стоны, красные отметины пальцев на бёдрах и ягодицах от жадной, несдержанной хватки. Глаза в глаза.       Чистое сумасшествие.       — Ты… — по лицу Серёжи впервые за все эти дни пробегает тень неуверенности и уязвимости. — Ты вспоминал о нас… когда-нибудь?       Олег просит себя молчать. Просит сохранить хотя бы остатки достоинства и гордости, не унижаясь своей глупой привязанностью, но новая, проросшая цепким, упрямым плющом и заполнившая всё его тело любовь не позволяет ничего, кроме откровенности:       — Постоянно.       Олег видит, как расширяются зрачки Серёжи, и слегка ёрзает, чувствуя дискомфорт в штанах. Вот же ж…       — Я тоже, — шепчет Серёжа.       А затем как-то совсем неловко, словно ему не тридцать лет, а четырнадцать, и они давят из себя первые признания на заднем дворе детдома, краснеет и отворачивается.       Олегу кажется, что он ослышался. Серёжа думал о нём? Вспоминал о них?       Последние дни, полные встреч, бесконечных звонков, приёмов, новых лиц и знакомств настойчиво убеждают Олега в обратном. Вряд ли среди всей этой роскоши и бурной деятельности у Серёжи было время на мысли о бывшем парне.       Горечь от подобного осознания срывается с губ невесёлым смешком.       — Что? — тут же вскидывается Серёжа, слегка хмурясь.       — Ты, наверное, хотел меня подбодрить, — Олег допивает виски одним глотком и, поставив рокс на журнальный столик, поднимается с дивана. — Но не стоит, Серёжа. Я, правда, сильно сомневаюсь, что у тебя было время вспоминать обо мне. О нас. Да и какой смысл…       — Что ты несёшь?! — подскакивая следом и дёргаясь навстречу, почти кричит Серёжа. — Ты что обо мне думаешь вообще?!       — Я это сказал не для того, чтобы оскорбить тебя или задеть, — поднимая руки в сдающемся жесте, тихо говорит Олег. — Я всё прекрасно понимаю. Ты тут целую империю в одиночку построил. А мы… Что было, то прошло. Мы взрослые люди. Мы были в ссоре, клятв верности друг другу не давали, поэтому…       «Да и посмотри на меня сейчас?! Ты что, не видишь?!»       — Что?! — снова взрывается Серёжа, приближаясь почти вплотную и обдавая умопомрачительной смесью ароматов дорогого парфюма и алкоголя. — А как же наша клятва на значке?       Серёжа срывается с места, а Олег, ошарашенно глядя ему вслед, пытается вспомнить, как дышать. Их клятва. На стареньком значке в виде олимпийского мишки, который они нашли, помогая разбирать коробки для библиотеки. Именно тогда, стоя в пыльном помещении и зажав между ладонями этот значок, они поклялись друг другу в любви, преданности и верности.       Эта клятва совсем ещё юных мальчишек мучила Олега весь первый год в армии. Снилась почти каждую ночь, превращая в тягостные кошмары и без того краткие часы отдыха. Эти воспоминания делали невероятно больно, потому что, несмотря на их юный возраст, вспотевшие ладони и вымазанные зелёнкой коленки, слова они тогда говорили совершенно серьёзные. И верили в них всем сердцем.       Когда проснулся в госпитале, эта клятва была чуть ли не первым оформленным воспоминанием. Хотелось громко кричать, плакать от злости на себя. Во что превратил свою жизнь? Куда и ради чего пошёл? Что натворил! Что потерял…       Олег не забывал об этой клятве ни на секунду.       Вот только не думал, что Серёжа, великолепный и неподражаемый Сергей Разумовский, помнит эту клятву до сих пор. Он что…       — Вот! — подлетая ураганом возмущения и протягивая ладонь с маленьким, потускневшим значком. — Ты забыл?       Сейчас Серёжа не выглядит лощеным богачом, дарящим покровительственные улыбки и крепкие рукопожатия самым влиятельным людям города. Он выглядит тем самым Серёжей, что обкусывал заусенец на большом пальце, питался растворимым кофе из пакетиков, потому что «вообще нет времени, Олег!», и смотрел на Волкова влюбленными, восхищенными глазами.       — А ты… ты помнил? Ты держал клятву? — с трудом извлекая из себя слова из-за волнения, спрашивает Олег.       — Да, — обиженно, горько, горячо. — Да, держал. И, видимо, зря, идиот…       — Нет, — беря за руку и качая головой, шепчет Олег. — Не зря.       Серёжа смотрит во все глаза, грудь вздымается от шумного дыхания, а свободная рука внезапно тянется к лицу Олега. Всего на секунду Олег забывается, хочется податься навстречу прикосновению, вернуть утраченную нежность и тепло в свою жизнь, но внезапно понимает, что вместо покрытого легкой щетиной подбородка девятнадцатилетнего парня, Серёжа вот-вот коснется изуродованной рубцами плоти.       Он дёргает головой и невольно отступает. Ловит встревоженный взгляд, опускает голову, прерывисто вздыхая. Господи, как глупо…       — Олег? Олег, в чём дело?       — Серьёзно? — не может сдержать горечи Олег. — Правда не понимаешь, в чем дело?       — Если ты о шрамах, то…       — Да, я о шрамах! — поднимая взгляд, наверняка полный боли, страха и уязвимости. — О тех самых, что должны напугать твоих конкурентов до усрачки.       Серёжа вскидывает брови от удивления, а затем, слегка подавшись вперёд, торопливо говорит:       — Господи, Олег, да я вообще не про то говорил! Я не имел в виду твои шрамы! Просто твой взгляд… ты настоящим волком смотришь! Я даже сам переволновался в первый раз, — он снова тянет руку, настойчиво преодолевая сопротивление и укладывая ладонь на пострадавшую щёку. — В глазах твоих, Олег, столько силы. А шрамы… — Серёжа медленно проводит кончиками пальцев по витиеватым линиям, а затем, как-то совсем по-мальчишески улыбнувшись, добавляет: — Меня они не волнуют. Ни капли. Я… я всё в тебе люблю.       Сердце у Олега пропускает удар, а, может, и два. Любит… Серёжа его любит. Воздуха становится катастрофически мало, и Олег делает шумный, глубокий вдох. Он смотрит на Серёжу, такого красивого, соблазнительного, чувствует прикосновение горячей ладони к своему лицу. Жар близко стоящего тела. И, хрипя от накатывающего возбуждения, спрашивает:       — Неужели ты ни с кем не был за эти годы?..       Серёжа медленно качает головой, не прерывая зрительного контакта, а Олег натурально сходит с ума. Он сам не знает почему, но мысль о том, что никто, кроме него, не прикасался к обнаженному телу Серёжи, не проникал в него, не вылизывал, не подставлялся сам… от этой мысли кровь закипает за секунды.       — Неужели никто тебя не приласкал… мой хороший, — давно позабытое обращение выбивает из Серёжи воздух, а горячий шёпот и явное желание в глазах Олега зреют румянцем на щеках. — Неужели никто не облизывал тебя, такого прекрасного и сладкого?       — Олег, — Серёжа жмурится от смущения, а затем, обняв Олега за шею, прижимается губами к уху и спрашивает: — А ты… ты был с кем-нибудь?       Специально так обнял, чтобы в глаза не смотреть. Чтобы по лицу не увидеть ответа до того, как его озвучит сам Олег. Напряжен струной весь, Олег проводит рукой по спине — точно мраморную статую гладит.       Глупый…       — Нет, — коротко целуя в висок. — Ни с кем не был, — в покрасневшую скулу. — Никого не хотел, — в уголок рта. — Кроме тебя.       Он сминает губы Серёжи в поцелуе, старается быть нежным, но не может. Он почти груб — так скучал, так тосковал. Так счастлив, что снова обрёл. Как же тут сдерживаться? Но Серёжа и не возражает, сам притягивает ближе, стонет в поцелуи, терзает губы Олега.       — Какой жадный, — с усмешкой шепчет Волков, отстраняясь и заглядывая в потемневшие глаза. Скользнув рукой по пояснице вниз, оглаживает, а затем сжимает ягодицы Серёжи. — Такой красивый. Тебе ведь постоянно говорят, какой ты красивый? Ты всегда был прекрасен, Серёж, но сейчас… сейчас ты просто великолепен.       Серёжа набрасывается на губы Олега почти агрессивно. Зарывается пальцами в волосы, притирается пахом. У них обоих стоит, стоит, как будто им снова семнадцать и они вырвали редкий час, чтобы побыть в комнате наедине.       Как же хорошо, что сейчас у них куда больше времени. Куда больше желания.       — Пойдём, — зовёт Серёжа и тянет за руку в сторону спальни.       Олег едва слышит его из-за грохота в ушах — кажется, сердце вот-вот разорвет грудную клетку, не справившись с силой собственного чувства.       Серёжа отпускает его руку на пороге, проходит к кровати и, развернувшись, раздевается. Олег стоит в дверях, пожирая глазами каждый сантиметр оголившейся кожи. В меру подкаченная грудь, плоский живот, крепкие бедра, длинные ноги. Утонченные черты лица, блестящие шёлком волосы, длинная шея…       Господи…       — Ты само совершенство, Серёж, — говорит Олег, абсолютно раздавленный любовью и восхищением перед этим мужчиной. — Само совершенство.       Серёжа слегка краснеет, кусает уголок губ, но не останавливается. Стягивает нижнее белье и опускается на постель, откидываясь на руках назад.       — Приласкай меня, Волче, — шепчет, глядя замутненными желанием глазами. — Приласкай скорее…       Олега и упрашивать не нужно. Он снимает пиджак, чтобы не сковывал движений, и, бросив его на кресло в углу, подходит к кровати. Опускается на колени и, перехватив взгляд замершего в ожидании Серёжи, прижимается губами к бедру. Он выцеловывает его кожу, наслаждаясь вкусом и запахом, вылизывает каждый сантиметр.       — Олег, — сдавленно стонет Серёжа, зарываясь пальцами ему в волосы, – Олег, пожалуйста…       — Какой нетерпеливый… — шепчет Олег во внутреннюю поверхность бедра, отчего Серёжа ощутимо вздрагивает. — Какой голодный…       Серёжа смотрит на него почти с возмущением, но в этот же момент Олег прижимается губами к его члену.       — Олег!       Олег чувствует себя наркоманом, словившим приход. Солоноватый вкус Сережи и смесь запахов мыла и жаркой плоти бьют ему в голову, заставляя прикрыть глаза и с упоением брать в рот член Серёжи снова и снова. Он скользит по нему рукой и губами, время от времени насаживается до конца, утыкаясь носом в аккуратно подстриженный лобок. Горло саднит от долгого отсутствия практики, в уголках глаз скапливаются слёзы, но Олег не останавливается. Он не может остановиться, пока Серёжа так упоительно стонет под ним, тянет за волосы на грани боли, без конца повторяет его имя и беззастенчиво теряется в этом наслаждении. Он не будет останавливаться.       — Олег, — зовёт, хрипя от возбуждения. — Олег, я хочу тебя. Прямо сейчас. Там, в тумбочке…       Олег засасывает головку в рот с нажимом, заставляя Серёжу выгнуться в пояснице, а затем отстраняется. Несколько мгновений любуется Серёжей — раскрасневшиеся щёки, разметавшееся пламя волос, взмокших на висках, высоко вздымающаяся от прерывистого дыхания грудь, сочащийся член.       — Само совершенство, — повторяет Олег и лезет в указанный ящик.       Открыв его, он замирает на секунду и широко улыбается.       — Сколько всего интересного, — пальцы скользят по коробочкам с изображениями всевозможных девайсов. Повернувшись и подарив многообещающий взгляд ещё сильнее покрасневшему Серёже, он добавляет: — Мы всё обязательно попробуем. Но не сегодня. Сегодня только ты и я.       Серёжа глухо сглатывает и несколько раз кивает. Дрожит в нетерпении. Олег берёт презерватив и небольшой тюбик смазки и, закрыв ящик, возвращается к Серёже. Отложив вещи, тянется расстегнуть ширинку своих брюк, но Серёжа, приподнявшись на локтях, просит:       — Нет, Олег, разденься! Хочу видеть тебя целиком…       — Серёж, — с неловкой улыбкой начинает Олег. — Шрамы на лице это лишь малая часть. У меня… всё тело в шрамах. Не хочу портить момент. К тому же, — он склоняется, оставляет поцелуй на бедре Серёжи и бросает хитрый взгляд на его лицо. — Разве тебя не заводит, что я полностью одет, а ты обнажён?       Серёжа дергает уголком губ, подтверждая догадку, но тут же говорит:       — Меня не пугают твои шрамы. Я хочу тебя. Тебя целиком, — потянувшись вперёд и взяв за руки. — Пожалуйста…       Олег не хочет. Внутри него накатывают волны страха. Отчаяния. Он пережил многое. Он готов пережить многое. Но увидеть отвращение в глазах Серёжи? Этого он не переживёт.       — Я… — удерживая руки Серёжи за запястья. — Я, правда, не могу…       — Олег, я люблю тебя, — спокойно и уверенно говорит Серёжа. — От тебя… от тебя меня ничто оттолкнуть не может. И уж тем более какие-то дурацкие шрамы.       Они стоят так ещё несколько мгновений, а затем Олег, тяжело вздохнув, отпускает руки Серёжи, позволяя ему дотронуться до себя. Сначала тот снимает с него рубашку: медленно расстегивает пуговицы, разводит полы в сторону, смотрит внимательно с какой-то затаённой горечью.       — Так больно, — проводя пальцами по большому рубцу у ключицы. — Как же много ты страдал.       — Это неважно, — пытаясь убрать эту печаль из глаз Серёжи, тепло улыбается Олег. — Сейчас мне совсем не больно. Особенно рядом с тобой.       Серёжа раздевает его до конца, заставляет улечься спиной на кровать и сам садится сверху. Смотрит в глаза, выпрашивая разрешения, и, получив неуверенный кивок в ответ, переключает всё свое внимание на тело. Невесомые прикосновения кончиков пальцев, легчайшие поцелуи целительным бальзамом ложатся на шрамы. Серёжа внимательно рассматривает, ласкает каждый из них, пропуская через себя историю жизни Олега. Пропуская через себя его боль. По щекам Серёжи скатываются слёзы, он останавливается на каждом рубце, благоговейно припадая губами, словно бы воздающий почести своей святыне паломник.       Олег умирает от этой нежности. От этого оголенного обожания и любви. Умирает от каждой печати, поставленной мягкими губами. Печати принадлежности, печати принятия. Серёжа действительно любит его. Всего. Даже исковерканные шрамами тело и душу.       Не выдержав этой сладкой пытки, Олег тянет Серёжу наверх, терпко целуя, прижимая к себе ладонью за поясницу. Слепляя, растворяя их друг в друге. Ближе, теснее.       Серёжа, взяв тюбик и выдавив смазку себе на пальцы, заводит руку назад и, глядя Олегу прямо в глаза, растягивает себя. Зрачки топят радужку, припухшие от поцелуев губы приоткрываются из-за нехватки воздуха, румянец расползается по скулам. А Олег… Олег готов кончить от одной этой картины.       Разве мог он даже мечтать о подобном?       Первое проникновение становится откровением для них обоих. Так непривычно и при этом — естественно. Что-то давно забытое и вновь обретенное. Возвращение утраченного, исцеление разрушенного. Они замирают на долгие-долгие минуты, наслаждаясь этой связью, чувственной сцепкой тел.       Серёжа первый начинает движение, упираясь ладонями в плечи Олега. Движется плавно, почти танцует, отчего Олег буквально с ума сходит. Хватается пальцами за бёдра, встречает каждое движение и шепчет без остановки:       — Я люблю тебя, Серёжа. Люблю тебя…       Они целуются, жмутся друг к другу, чувствуя слёзы на щеках и хриплое дыхание. Они растворяют в этой нежности всю ту тоску, одиночество и боль, что наполняли годы разлуки. Они говорят друг другу все те нежности, все те важные слова, что томились внутри столько лет.       Они снова становятся одним целым. Полные любви, надежды и неизмеримой радости.       Шрамы на теле уже никогда не исчезнут, напоминая об ошибках и лишениях прошлого. Но шрамы на душе больше не будут болеть никогда.