На лестничной клетке

♫ Элли на маковом поле - Все хорошо

гаснут звёзды, и рушатся города. время трет вселенную в порошок. но пока я помню твои глаза, всё, наверное, хорошо. и всегда будет всё хорошо...

Антону пятнадцать лет, когда он меняет школу уже в третий раз. Из первой его мягко и деликатно попросили забрать документы. Потому что так бывает, если ты не вписываешься в чужие рамки и стандарты, навязанные обществом. Со второй дела обстоят донельзя типично: пришлось уйти из-за переезда в другой район. Ему пятнадцать, когда он осознаёт, что мир не исправить одним взмахом волшебной палочки. Потому что волшебной палочки не существует. Как и магии, благодаря которой можно было бы починить любую вещь и излечить любую душу. В этой реальности всё гораздо сложнее: мама трудится не покладая рук, отец подсел на онлайн-игры и тратит на них гигантские суммы, периодически вынося из квартиры всё ценное и не очень, а Антону остаётся одно - учиться (или хотя бы стараться делать это), периодически влипать в неприятности, ссориться с учителями и сверстниками и курить со старшеклассниками за углом, боясь быть пойманным. Антону пятнадцать, когда весь педагогический состав ополчается против него и регулярно капает на мозги: "Будь лучше", "Носи школьную форму", "Перестань задирать маленьких". Антон не хочет быть лучше. Да и носить школьную форму не собирается. А маленьких задирать - вообще единственное развлечение в этом убогом здании, кишащем слишком правильными людьми, заставляющими думать о будущем. Правильные люди чертовски скучные, кажется Антону. А эта их фальшивая улыбка на искусственном лице-маске - ещё хуже. Потому что нельзя делать вид, что всё хорошо, когда всё в действительности плохо. Если бы Антона спросили, что его раздражает больше всего, он бы, даже не задумавшись, ответил бы: "Лицемерие". Лицемерие, которого в этом жестоком мире чертовски много.

***

Антону пятнадцать лет, когда он впервые пересекается взглядами с ним. Широкоплечим, высоким, голубоглазым и до безумия - по скромному мнению Шастуна - красивым. Словно сошедшим с обложки культового голливудского фильма. О нём Антону известно совсем немного: выпускник по фамилии Попов из физико-математического класса, капитан школьной сборной по баскетболу и любимчик всех девушек - на него слюни пускают почти все представительницы прекрасного пола. Оно и очевидно, собственно. Даже возразить нечего. Антон уверен в своей гомосексуальности примерно класса с седьмого, а то и раньше, а потому даже не пугается, когда от внезапного зрительного контакта с этим выпускником кислород электризуется. И руки начинают дрожать. Настолько сильно, что кипа книг, которую надо отнести в библиотеку на первом этаже, падает на пол с глухим стуком и провоцирует презрительные смешки со всех сторон. — Ну ты даёшь, такой тощий - столько учебников тащить! Совсем с ума сошёл? — голубоглазый выпускник, вынуждая Шастуна рвано выдохнуть, опускается перед Антоном на колени, сгребая все потрёпанные книжки в одну кучу и выстраивая их друг на друга. — Почему не попросил никого тебе помочь? — Да вроде некого, — Антон, слегка опешив, присаживается на корточки и усмехается, тоже складывая учебники. Это всё так похоже на десятки подростковых фильмов, которые крутят по "Диснею", но Антону всё равно. — Арсений, — брюнет, удерживая подмышкой часть несчастных книг, протягивает ему руку в знак знакомства. Антон, сводя брови к переносице, неуверенно жмёт чужую тёплую ладонь, неосознанно цепляясь взором за венки, проступившие на бледных запястьях. — Антон. — Пойдём, Антон, провожу тебя до библиотеки, — старший лукаво подмигивает ему, перенимая у сопротивляющегося Шастуна ещё несколько учебников, и никакого внимания не обращает на возмущённое Антоново сопение. — Не хочу, чтобы ты по пути навернулся где-нибудь. Антон, осознавая, что у него осталось всего три книжки, так как Арсений, не церемонясь, забрал оставшиеся себе, закатывает глаза, но ничего не говорит, хвостом следуя за одиннадцатиклассником. И слегка краснеет, когда старший отворяет перед ним дверь, понимая, что что-то переменилось в одно мгновение.

***

Антону пятнадцать, когда он узнает, что Арсений, оказывается, живёт двумя этажами выше - на девятом. Это выясняется абсолютно случайно: Антон, дождавшись вечера, по привычке выскальзывает в подъезд, присаживаясь на лестничной клетке и просовывая ноги между перилами, поджигает красный "Marlboro" и затягивается, пропуская ядовитый дым глубоко в лёгкие, дабы забыться ненадолго, и зависает, когда видит его со здоровенным пакетом, набитым продуктами, в одной руке и с откупоренной стеклянной колой - в другой. — Видел, как вы с Витьком и Деном за угол носитесь, — Арсений, опустив пакет на пол, устраивается на ступеньке рядом и отпивает колы, которая пенится и шуршит, пока Антон, наблюдая за развевающимся сквозняком серым дымом сигарет, теряется и тонет в его небесно-голубых глазах. — Лучше к заброшке бегать, она буквально в двух минутах ходьбы, — просвещает его Арсений и протягивает Антону бутылку, на что младший мотает головой, отказываясь. — Там точно никто из учителей не поймает. Гарантирую. — Спасибо, — выдавливает Антон, наконец переставая бесстыдно таращиться на одиннадцатиклассника. Подрывается с места, дотягиваясь до разбитой пепельницы на подоконнике, переполненной дохлыми мухами, и стряхивает туда бледный сигаретный пепел. Возвращается на место, откашливаясь в кулак и не спеша продолжать разговор, пялится в одну точку добрую минуту, прислушиваясь к каждому звуку, каждому шороху, к стуку дверей на нижних этажах, и всё же тихо произносит, дабы поддержать диалог и не позволить Арсению уйти: — Ты не знаешь, что это за заброшка? Парни из десятого «Г» говорят, там призраки водятся. — А ты больше верь парням из десятого «Г», — беззаботно хохочет Арсений, убирая со лба мешающуюся чёрную чёлку, вводя Антона в транс каждым своим движением. — Забей. Там только шутники недоделанные. Бред это всё. Обычная заброшка - бывшая котельная. — То есть, призраков там нет? — спрашивает Антон даже слегка разочарованно и кладёт пачку "Marlboro" в карман, ёжась от холода, разгуливающего по лестничной клетке. Арсений улыбается, делая ещё один глоток колы, и ставит бутылку рядом с подошвой своих синих конверсов. Расстёгивает верхнюю пуговицу клетчатой рубашки, слегка оголяя ключицы, и Антон машинально облизывает высохшие губы. — Увы. Только старые бесхозные трубы и облупившиеся деревянные стулья. Если тебе правда так интересно, могу как-нибудь экскурсию провести. Антон активно кивает и тоже не может сдержать смущённой улыбки, глядя на Арсения. Какой-то он чертовски уютный, этот одиннадцатиклассник. Они знакомы без году неделю, а этот темноволосый парень уже кажется таким родным, что уставшая от вечных бытовых разборок и семейных конфликтов душа трепещет от какой-то странной, неподвластной описанию радости. В него бы завернуться, как в плед. И не выпускать из объятий. И, когда Арсений нехотя и лениво поднимается со ступеньки, Антону хочется сложить ладони в умоляющем жесте и попросить: "Арсений, пожалуйста, приходи на эту лестничную клетку почаще". Но чужим людям, вроде как, такого не говорят. Неприлично это как-то. И даже слегка противоестественно: в конце концов, Антон знать не знает, какого о нём мнения Арсений, а потому упорно молчит, пока старший делает размашистый шаг вверх. — До скорого, Антон. Понижает голос до шёпота, что в атмосфере прохладного октябрьского вечера кажется до мурашек интимным, и кладёт руку на плечо, как бы прощаясь. Ненадолго совсем - быть может, всего-то до завтрашнего утра. А у Антона внутри всё сжимается. И он не может себе объяснить, почему ему так не хочется отпускать этого загадочного Арсения.

***

Антону пятнадцать, когда между его горе-одноклассниками и ребятами из параллели завязывается нешуточная драка. И как это обычно бывает, Антон даже не в курсе, из-за чего она началась. Типичная подростковая стрелка - один вспылил, другой поддержал, третий созвал народ на данное представление. Антон к этой ссоре никакого отношения не имеет - в момент назначения стрелки вообще просто рядом оказался, но не может отказать себе в посещении этого мероприятия. Спохватывается лишь тогда, когда сам оказывается в круговерти событий. Буквально в тот момент, когда кто-то из девятого «Г» не щадя ударяет его прямо в живот, вынуждая скрючиться от колющей рези. Арсений появляется из ниоткуда, как в дешёвой мелодраме, и бросается на помощь в последнюю секунду, когда у Шастуна уже звёзды в зрачках пляшут и кровь из носа хлещет Ниагарским водопадом. Расталкивает любопытных зевак, оттаскивает от Антона пацанов из параллели, попутно просекая одному промеж глаз, заставляя протяжно взвыть. Антон не особо понимает, что происходит дальше. События запоминаются обрывками: три парня из девятого «Г», сцепившиеся с отпихнувшим их Арсением, как из-под земли возникший учитель биологии, бегущий к ним на всех парах и орущий что-то нечленораздельное, скорая помощь, алое месиво и разбирательства в кабинете директора. Арсения - увы - к этому делу тоже привлекли, посчитав соучастником. И ведь не выкрутиться. И никак не доказать его невиновность. У Шастуна - куча гематом на теле, а у Попова дома - скандал. Потому что негоже ему - сыну кандидата филологических наук - в мордобой ввязываться. Антон испуганно дёргается, когда видит у Арсения на щеке едва заметную ссадину, окаймлённую спёкшейся кровью, полученную вовсе не в драке. Антон даже не сомневается в том, что это отец Арсения постарался - больше некому. Его крики даже с его седьмого этажа было слышно. Арсений как всегда никакими переживаниями не делится, мрачно провожая облака, плывущие по предзакатному заснеженному небу, а Антон как всегда молчит, морщится от боли, пронзающей тело при соприкосновении со ступенькой на всё той же лестничной площадке, и участливо прикладывает лёд к щеке старшего, на деле желая вылизать все его раны, как верный пёс. Антону кажется, что в его собственной семье всё ещё более-менее гладко - хотя бы по лицу за провинности не бьют. — Это я виноват, — сетует Антон с какой-то вселенской грустью и заботливо гладит Арсения по скуле. — Если бы не я, если бы не эта драка, тебе не влетело бы. — Пустяки, — отмахивается Арсений, конфискуя у младшего лёд. — До свадьбы заживёт. Антон прекрасно понимает, что до свадьбы и вправду заживёт. Потому что даже самые глубокие порезы имеют свойство затягиваться. Потому что медицина отныне не бессильна: она научилась даже страшнейшие ожоги замаскировывать. Проблема в другом: видеть Арсения таким просто-напросто невыносимо. И Арсений чувствует его искреннее смятение, не выдерживая. — Антон, мне не нужна твоя жалость, ясно?.. — выпаливает он, и Антон невольно отстраняется, до крови прокусывая губу и чуть ли не скуля, мечтая свернуться калачиком. — Умоляю, перестань. Я тебя ни в чём не виню. А со своими трудностями я как-нибудь сам разберусь. Арсений не обижается. И не злится. И, вроде как, даже не замыкается. Потому что уже через четверть часа оглушительно смеётся на всю лестничную клетку, пересказывая Шастуну какую-то умопомрачительную историю из жизни. Но Антону от этого не легче. Арсений, как бы ни скрывал свою безнадёжную печаль, сколько бы усилий не прикладывал, всё равно выглядит разбитым. Потому что не заслуживает подобного отношения. Арсений заслуживает лучшего. Но Антон совершенно ничего не может ему дать - сам ведь ничего не имеет. У него - один только лёд, плавящийся в горячих руках, и сбивчивые слова поддержки, мгновенно исчезающие в пустоте подъезда.

***

Антону пятнадцать лет, когда он впервые замечает у Арсения шрамы чуть выше запястий и застывает в ужасе, не зная, как реагировать. Поинтересоваться побаивается - не знает, как подобраться с расспросами так, чтобы не задеть и не сделать ещё более уязвимым. Не его это дело. Не стоит вмешиваться, если Попов сам не поднимает эту тему. А старший и не планирует поднимать. Только, изредка поправляя на шее колючий шарф, оживлённо рассказывает Антону о том, что его назначили ведущим на новогоднем мероприятии, искромётно шутит, посвящает его в порядок номеров и их содержание, и недовольно хмурится, понимая, что Шастун вообще не слушает его. — Антон, я перед кем распинаюсь?.. — Прости, — младший делает бровки домиком, сплетает пальцы замочком и прячет нос в воротник толстовки, не прекращая думать о своём и раз за разом прокручивать в памяти затянувшиеся розоватые шрамы, волнующие его сейчас больше всего на свете. — Я просто волнуюсь. Нам пробник по математике обещали в середине декабря, я не готов абсолютно, — старается врать увереннее, чтобы голос не дрожал и не срывался, и Арсений, веря каждому ему слову, расцветает, как сирень в мае. — Что ж ты сразу не сказал? ОГЭ - легкотня. Приходи как-нибудь, досконально объясню всё, что нужно, — он по-настоящему улыбается, чувствуя себя полезным, и Антон робко смотрит на него снизу вверх. Смотрит и понимает, что он влюблён в Арсения. Отрицать это бессмысленно. Да и незачем. Не первый день живёт, уже давно осведомлён о том, как устроена эта тонкая человеческая душа. Потому что влюблённость не спутать ни с чем. И Антон тает, тонет, тлеет до оранжевых угольков, и если Арсению больно, вся эта боль передаётся и Антону, и весь мир заглушается, когда Арсений смеётся.

***

— Ты знаешь... мне кажется, мне нравится один человек. Нет, не так - я люблю его, — на выдохе признаётся Антон и смотрит на старшего так виновато, словно он преступник, только что совершивший неискупимый грех. — Когда кажется, креститься надо, — Арсений чисто символически щёлкает его по носу и улыбается, но как-то тоскливо, неискренне, и у Антона внутри что-то крошится. — Расскажешь об этом человеке? — Нет, не могу, — упирается Шастун, разом теряя всю свою уверенность, и уже жалеет, что вообще завёл этот разговор. — Я просто захотел поделиться, заранее знаю, что мне с ним ничего не светит... Ничего такого, — он неловко чешет затылок и замолкает на несколько секунд. — А ты когда-нибудь влюблялся? — младший неумело переводит тему, дрожа всем телом, но Попов клюёт на эту уловку и тускнеет в тот же миг, как погасшая на ветру свеча. Привстаёт с лестницы, шагает взад-вперёд по лестничной клетке, измеряя пространство, и резко останавливается, задирая рукав спортивной кофты и обнажая те самые шрамы, не дающие Антону спать практически месяц. — Представь себе, даже напоминание есть, — Арсений хмыкает, подходит ближе, позволяя взглянуть на зажившиеся раны, и тут же отдирает руку, не давая прикоснуться и огладить повреждённую кожу. — Не трогай. — Прости, — хрипит Антон, потупив взгляд, и стушёвывается, когда Арсений, примостившись рядышком, сохраняет тишину несколько томительно долгих минут и даже прикрывает глаза, как будто тщательно сдерживая поток слёз. — Арс, за что ты так с собой? — Неудачный опыт. Влюбился в того, в кого нельзя было влюбляться. Вот и весь секрет. — Почему нельзя было?.. — Антон недогадливо морщит лоб и вздрагивает, когда Арсений усмехается - отнюдь не весело, а с какой-то горечью, которую можно ощутить даже на расстоянии. С горечью, которая пропитывает каждый миллиметр лестничной клетки, не нужной никому, кроме них двоих. — Арс, извини меня, пожалуйста, но я правда не понимаю, — Шастун едва подавляет в себе желание заплакать. Разрыдаться, как младенец. Потому что не может поверить в то, что люди способны причинять себе такую боль, всего-навсего любя кого-то. Неужели и ему самому придётся когда-то пройти через такое?.. — Что-нибудь слышал про нетрадиционные отношения? — понижая голос до клокочущего, сакрального шёпота, мрачно вопрошает Арсений, а Антон давится воздухом и закашливается, поперхнувшись, что Арсений интерпретирует в корне неверно. — Да-да, знаю, теперь тебе станет противно со мной общаться. Но ты должен это знать. Я пойму, если после этого ты откажешься от дружбы со мной. — Что?! Нет! — вскрикивает Антон, округляя глаза. Арсений действительно считает, что он способен отвернуться от него из-за этого?! Да Антон только рад такому исходу! Это лучшее, о чём можно было бы мечтать... — Арс, послушай, я тож... — Это всё давно в прошлом, — перебивает его Арсений, и Антон готов взвыть - гулко и отчаянно, лишь бы только не испытывать всей этой гаммы неправильных эмоций. — Я обжёгся, потому что парень, которого я любил, жестоко предал меня. Сказав, что я не нужен ему. Мне опыта до конца жизни хватило, уж поверь. Я давно перегорел, поплатился за своё безрассудство, — брюнет ещё раз демонстрирует неровные шрамы, аккуратно очерчивая их подушечками изящных пальцев, и морщится, — и отомстил сам себе. Я больше не хочу такой любви, в которой придётся скрываться от посторонних глаз. Поэтому даже не планирую таким заниматься. Когда-нибудь я найду себе девушку, и всё у нас будет хорошо. Антон замирает, ощущая, как горлу подкатывают слёзы, мысленно отправляясь в нокаут, пока на эфемерном табло выстраиваются цифры 100:0, извещающие о его сокрушительном поражении. И отвечает одним только коротким кивком, полным невысказанных бестолковых чувств. Арсений не планировал травмировать его - Антон убеждён. Арсений ведь совсем не из тех, кто травмирует. Однако травмировал. Так покалечил, даже не дотронувшись, что щемящее чувство внутри опутывает своими сетями каждую спалённую дотла клеточку. Арсений, будучи таким же, как Антон, даже в теории никогда не сможет быть с ним. Ни в этой, ни в одной из других вселенных. Потому что иногда в жизни так случается. И Антон старается заверить себя в том, что когда-нибудь он будет счастлив, обязательно будет счастлив, только с другим человеком. И одно только до безумия любящее сердце подсказывает, что нет.

***

Антону исполняется шестнадцать, когда Арсений притаскивает ему целую коробку его любимых эклеров - с масляным кремом, как называет Шастун, "прямиком из совка". Антон эти эклеры уплетает за обе щёки, лопает так, что за ушами трещит. Наливает Арсению каркаде, воспользовавшись тем, что дома кроме них никого нет, срывает с шоколадки с фундуком фольгу и раскрывает перед Арсением, зная, что эта - его самая любимая. Арсений щурится от удовольствия, присоединяясь к трапезе, и они празднуют Антонов день рождения в полнейшей тишине, прерываемой только звуками засыпающей апрельской улицы и трещанием перегорающей лампочки на кухне. — Ты был когда-нибудь на крыше? — Арсений отправляет в рот ещё одну дольку шоколада и окончательно расслабляется, чувствуя, как она тает на языке. Антон отрицательно мотает головой. — Я бы хотел тебе показать. Там сейчас, наверное, красиво. И они, вымыв посуду, бредут вверх по подъезду, переговариваясь о чём-то глупом и незначительном, пока не забираются по пожарной лестнице на крышу, открывающей вид на ночной двор, насыщенный пахнущим весной воздухом. Арсений ворчит, когда Антон, совершенно не заботясь о здоровье, разувается и босиком идёт по прогретой солнцем крыше, а потом и вовсе ложится на спину, растягиваясь в полный рост. Старший, наплевав на все запреты, пристраивается рядом, мысленно считая небесные тела и чувствуя себя свободным и даже немного счастливым. — Всего четыре звезды, — Антон указывает тонкими окольцованными пальцами куда-то в недосягаемую неизмеримую даль, впуская под тонкую сиреневую кофту, отнюдь не предназначенную для ночных апрельских прогулок, прохладный ветер, будоражащий истерзанную душу, дёргающий каждую её ниточку. — Пять, — урчащим шёпотом поправляет его Арсений, и Антон хмурится, заново устремляя сосредоточенный взгляд в безоблачные небеса, отражающие свет витрин и фар вечно живого города. — Нет здесь пятой, — упирается Антон и даже приподнимается на локтях, ещё раз окинув немногочисленные звёзды сонными, но восторженными глазами-изумрудами. — Откуда ты её взял? — Ты просто невнимательный. Она рядом с тобой, — Арсений вальяжно машет ему рукой и хмыкает, когда Антон беззлобно закатывает глаза и просто мечтает украсть с губ брюнета короткий, но нежный поцелуй, который запросто расставил бы всё по своим местам. Арсений в этом зыбком сумраке такой красивый и такой тёплый, что хочется прижаться к нему и лежать так до скончания веков, до тех пор, пока Земля не взорвётся миллиардами ярких искр, не оставляя никого в живых. Антон думает о том, что, если бы сейчас началась война и пришлось бы спасаться, скрываясь в бункерах и землянках, он бы всё равно остался с ним здесь, на этой крыше, этой ночью. Не бросил бы, не сдвинулся, не ушёл и не испугался взрывов. Он бы умер с ним. И умер бы за него. Даже если бы Арсений не сделал бы того же в ответ.

***

Антону шестнадцать, когда он кубарем катится вниз по лестнице, поскользнувшись на вымытом самим же собой полу, чудом отделавшись парочкой синяков и сломав только лодыжку. Арсений почему-то ржёт над его неуклюжестью и величает хромым, но не упускает шанса лишний раз навестить его и притащить гору сладостей. Антон на хромого показательно дуется, скрещивая руки на груди, но обмякает, когда Арсений присаживается на пуфик рядом с его постелью, слишком недвусмысленно переплетая их пальцы и вгоняя младшего в краску, и как ни в чём не бывало сыплет школьными байками, как из рога изобилия. Рассказывает о романе между историком и учительницей обществознания, о потасовках в столовой, о гнетущей атмосфере - предвестнице приближающегося ЕГЭ, о неадекватных репетиторах и вальсе, готовящемся на последний звонок. Антон внутренне злится на то, что Арсений танцует этот несчастный вальс с одной из своих одноклассниц, а не с ним, но негодования своего никак не выражает, уделяя должное внимание каждой фразе Арсения, который делится всем подряд... А потом Арсений, вдоволь начитавшись вслух, каким-то образом проваливается в дрёму прямо на коленях Антона, прижав к груди очередной роман Ремарка. — Пой мне, пой, моя медленная паника под сломанным зонтиком... — проникновенно шепчет Антон, гладя старшего по тёмной шевелюре и перебирая каждый волосок, и почти пищит от умиления, видя, как Арсений улыбается во сне. А может, и не спит вовсе и притворяется, жук. — Как далёкие звёзды, не спишь. В каждой арке московской - Париж... Антона мало волнует его ноющая лодыжка. Это - ничто по сравнению с тем, что он испытывает рядом с Арсением. Потому что рядом с ним любая физическая боль притупляется. Антону не хочется думать о том, что всё это когда-то может рассеяться, как призрачный сладкий сон. Арсений - это всё, что у него есть. А у человека нельзя забрать то, что он не хочет отдавать. Вот и любовь к Арсению у Антона никто не отберёт - Шастун уверен в этом процентов на сто. Он уже давно не ребёнок. Но у него до сих пор есть полное право верить в сказки и хэппи энды, не так ли?..

***

Антону шестнадцать лет, когда к Москве маленькими неторопливыми шажочками подбирается лето. То самое юное лето, о котором пишут в книгах и показывают в кино, то самое юное лето, которое навсегда отпечатывается в памяти и на сердце. Антону шестнадцать, когда он, изрядно уставший после очередной вылазки с Арсением, совершенно внезапно оказывается прижатым к бетонной стене в арке безлюдной улицы. Арсений целует настойчиво, страстно и грубо, улыбается прямо в поцелуй, опаляет своим дыханием, и свежий, умытый июньским дождём воздух накаляется до предела и искрит, и Антон чувствует, что не может сделать ни глотка кислорода. Арсений хватает его за руку, клянётся в вечном, извиняется за то, что был глуп и не сделал этого раньше, слишком сильно зацепившись за своё прошлое, и зарывается пальцами в Антоновы кудри, пробирается ладонями под футболку-оверсайз, выписывая прикосновениями на коже незамысловатые узоры и ломаные линии, заставляет дрожать и хотеть большего и в который раз накрывает чужие мокрые губы пьянящим поцелуем, отстраняясь лишь тогда, когда осознаёт, что Антон плачет. — Я сделал что-то не так?.. — спрашивает Арсений неконтролируемо дрожащим голосом, сжимая трясущиеся в треморе пальцы Антона в своих, и закусывает щёки, ожидая ответа, пока Антон с трудом успокаивается и переводит дух, собираясь с силами. — Ты сделал всё так, — отвечает Антон, утирая влагу с мокрых щёк, и его зелёные глаза блестят в темноте дворика. — Я так благодарен тебе... Ты говорил, что ты больше никогда... Я думал, ничего не выйдет, — признаётся он на рваном выдохе и закусывает ребро ладони, не в состоянии даже поверить своему счастью. — Я не предам тебя, Арс. Я никогда не поступлю с тобой так, как тот человек, который ранил тебя. Я просто не смогу. Я люблю тебя, Арс... Арсений замирает, хлопает ресницами, переваривая сказанное, вдруг наклоняется, коротко целуя Антона в лоб, произносит совсем тихо, и весь мир сужается до размеров арки с потрескавшимся кирпичом: — Видимо, от судьбы не убежишь, так ведь? Я давно чувствую, что тоже люблю тебя, но всё это время я боялся, я правда боялся, потому что думал, что ты такой же, как он. Я ошибался, Тох, я так ошибался... Антон ничего не говорит. Только повисает на Арсении, до хруста сжимая его рёбра в долгожданных объятиях, пока старший утыкается ему в шею, проводя носом от скул до плечей. И Антону кажется, что его жизнь наконец-то обретает смысл. На деле-то всё совсем не так - рядом с Арсением его жизнь давно обрела смысл.

***

Антону всё ещё шестнадцать, когда Арсений вдруг заявляет, что поступил в Питер. И Антон радуется за него, правда, радуется, зная, что это одна из давних и самых заветных мечт Арсения, и от счастья за любимого человека в уголках глаз проявляются морщинки-лучики. А по ночам Антон, рисуя в блокноте голубые бездонные океаны, обрамлённые пушистыми чёрными ресницами, считает всё те же одинокие звёзды, следит за скрывающимися в немом сумраке автомобилями и сдержанно грустит, боясь, что Арсений непременно потеряется в суматохе города на Неве, влюбится в мосты и фонтаны и совсем забудет о нём. Антону шестнадцать, когда поезд с коротким гудком покидает платформу. Ему шестнадцать, когда он машет вагонам вслед и бежит, бежит по платформе, задыхаясь и спотыкаясь, чувствуя, что силы и кислород на пределе, пока эти вагоны окончательно не исчезают в пыльном и душном августовском воздухе, отдающим московским смогом, смешанным с какой-то безнадёгой, болезненно вибрирующей прямо у солнечного сплетения. Он мчится до конца. Останавливаясь на самом краю, в шаге от бездны. И ему не хочется думать о том, что тот самый высокий голубоглазый выпускник, однажды так судьбоносно помогший ему дотащить до библиотеки кипу книг, сидит в одном из этих вагонов. Арсений ведь дома. Он должен быть дома. И должен по обыкновению выйти на лестничную клетку, присесть рядом, а потом предложить прогуляться, объедаясь мороженым, пока не лопнет живот. Вот только Арсений, вопреки всем тщетным ожиданиям Антона, не появляется на лестничной клетке ни на следующий вечер, ни через неделю, ни через год. А Антон всё так же присаживается на ступеньку, откупорив стеклянную бутылку пенящейся колы и не изменяет привычке курить красный "Marlboro" и подолгу наблюдать за тянущимися по небу облаками.

***

Антону двадцать, и он переживает трепетный расцвет наивной юности. У него в ящике стола - писем пятьдесят, написанных в никуда и так и не отправленных, а на телефоне - до отказа забитая Арсением галерея и не меньше тридцати пяти записей экрана с их созвонами за последние полгода. Арсений обычно ни о чём не рассказывает. Только задаёт Антону бытовые вопросы: как он? С кем проводит время? Что на душе творится? И всё в этом роде. — У тебя появился кто-то? — не выдерживает Антон после очередного такого допроса, буравя настороженным взглядом пиксельного Арсения, который на такое заявление лишь непонимающе выгибает бровь. — Что?.. Нет! Просто скучно живу, вот и весь секрет. Питер оказался совсем не таким. Москва поживее будет, — он лучезарно улыбается, и Антон невольно расслабляется, делая пару скриншотов такого Арсения. — Питер настолько плох, что ты даже на лето из него не возвращаешься, — бурчит Шастун, недовольно закусывая губу, и Арсений в голос смеётся над ним. — Ты же знаешь, что я работаю. Иначе никакой гитары на день рождения ты бы от меня не дождался, — беззлобно и очень по-взрослому тыкает носом в провинность, как несмышлёного котёнка, а Антон, смущаясь, украдкой бросает полный нежности взгляд на музыкальный инструмент - единственное осязаемое напоминание о том, что Арсений всё ещё любит его даже несмотря на расстояние. Будь на то Антонова воля - он бы никогда не расставался с этой гитарой. — Кстати, как она тебе?.. — Бомба, — честно отвечает Антон на выдохе. — Уже руку набил, кстати, за три-то месяца, — он усмехается, хватая инструмент и начиная плавно перебирать струны, извлекая мелодичный звук, пока Арсений по ту сторону экрана тает, наслаждаясь. — Приезжай, сыграю что-нибудь, — просит, внутренне волнуясь, что получит от Арсения очередной отказ, и не прогадывает, разочарованно вздыхая. — Мне надо вступительные экзамены написать, я ж в магистратуру собрался, — Арсений чешет затылок и выглядит нисколько не виноватым, пока Антон расстроенно дует губы подобно ребёнку, у которого отобрали карамельную конфету. — Нужна она тебе больно - эта магистратура, — Шастун обиженно всплёскивает руками и больше ни слова не выдавливает, пока пиксельный Арсений обрывисто вздыхает, не зная, что и придумать в своё оправдание. — Не надо отговорок, Арс, умоляю. Мне они уже осточертели. Я тут, как девушка солдата, жду тебя уже не год, а четыре, а ты всё не объявляешься, ссылаясь то на работу, то на дела. Если ты не скучаешь, то я очень скучаю, — Шастун скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула, буравя брюнета сосредоточенным взглядом зелёных глаз. — Я люблю тебя, дурачок. Давай собирай манатки - и в путь-дорогу. Арсений только коротко мотает головой и уводит диалог совсем в иное русло, вещая о прогнозе погоды в Питере. Канонично сыро - что уж там, Антон об этом и без Арсения прекрасно осведомлён. Ему не охота слушать про эти нескончаемые ливни. На такие разговоры сил едва-едва хватает, но он упорно продолжает кивать и поддерживать беседу только ради Арсения. Только ради сохранения их связи.

***

Антону двадцать два, когда Арсений, закончив свой злосчастный вуз, возвращается домой, в Москву. Весёлый, повзрослевший - даже с щетиной - и всё такой же харизматичный и красивый. Под руку с какой-то рыжеволосой девушкой, щебечущей о том, что совсем скоро состоится их свадьба. Антон на такую новость ошарашенно округляет глаза, пока Арсений виновато жмёт плечами, мол, так вышло, так получилось, и всё же, пересиливая себя, знакомится с этой болтливой Камиллой. И, вроде бы, вполне логично, что из всех девушек мира Арс выбрал именно её. Фееричная, загадочная, с такими же бесенятами в глазах, как у самого Арсения, с такими же ямочками на щеках, не девушка - керосин для погасших свечей, которая за словом в карман уж точно не полезет. Да только Антон ощущает себя использованным. Да и как такое может быть?.. Антон общался с ним сутками напролёт, писал каждый день, желая доброго утра и спокойной ночи, Антон отправлял ему презенты на каждый божий праздник, Антон ждал его, Антон, в конце концов, любил его и продолжает любить несмотря ни на что. Люди ведь так не поступают. И Арсений не мог так поступить. Это лишь идиотский сон, глупая иллюзия, полночный кошмар. Сейчас Антон ущипнёт себя и проснётся, предварительно досчитав до трёх. Раз. Два. Три...

***

Антону двадцать два года, когда он впервые за долгое время рыдает в подушку под покровом всепоглощающей темноты, ничуть не заботясь о том, что кто-то может услышать его протяжные вопли. Потому что некому. Он в этой пустой квартире совершенно один. В спину словно воткнули отравленный нож предательства, и этот глубокий порез, затрагивающий внутренности, саднит и ноет так сильно, будто он настоящий. Антону двадцать два, когда ему приходится всеми правдами и неправдами скрывать от Арсения его опухшие глаза с полопавшимися в них капиллярами. Арсений смеётся над Камиллиными шуточками - так же звонко, как когда-то смеялся над Антоновыми. И Шастуну от этого настолько не по себе, что собственные эмоции оглушают и сжирают его заживо, обгладывая до костей. — Кто она, эта Камилла? — дождавшись, пока девушка покинет помещение, отправившись на встречу с московскими подружками, вопрошает Антон, кладя ногу на ногу и с трудом перебарывает тремор, охватывающий пальцы. "И что в ней есть такого, чего нет во мне?.." — Дочка моего начальника, — Арсений, кажется, подвоха в упор не замечает, выдавая Антону все сведения на блюдечке с голубой каёмочкой. — Причём мы даже не в офисе познакомились - в баре на Дворцовой набережной. А потом нас ещё и её отец начал сводить. Видимо, от судьбы всё-таки не убежишь. И Антона передёргивает, ломает, разрывает на крохотные куски, и ему хочется наброситься на Арсения с кулаками, а затем пытками заставить его сказать, что всё происходящее - ложь. Потому что люди не имеют никакого права обращаться так с другими людьми, и - в особенности - с людьми, которые безрассудно и трепетно любят их. Потому что всё случившееся - ничто иное, как измена. В её худшем проявлении. Потому что тот, кто сидит рядом с ним, уже не похож на того самого Арсения, который когда-то до безумия понравился Антону. У Антона в болезненном воспалённом сознании - воспоминания о первой драке, о романах Ремарка и эклерах с масляным кремом, а ещё - проносящиеся хороводами октябрьские листопады, переплетённые с апрельскими звёздами во главе с Большой Медведицей, вид на которые открывается прямо с прогретой солнечными лучами крыши, майские иступлённые поцелуи в тенистых арках и прыжки босиком по лужам во время грозы, нежные прикосновения пальцев и сбивчивые щелчки зажигалок на той самой лестничной площадке. Похоже, нечто хорошее и трепетное может разбиться вдребезги в один короткий миг. Ещё и во все стороны брызгая осколками, которые втыкаются и без того ослабевшую изнурённую плоть. Антон даже не рискует это отрицать - давно убедился на собственном горьком опыте. — Просто скажи мне, что по-настоящему любишь её. Что ты отрекаешься от меня вовсе не из-за перспективы иметь с кем-то тайные отношения, как тогда, много лет назад. Скажи мне, что у тебя правда есть к ней чувства. Скажи же! — Антон срывается на неразборчивый сип, на самом деле желая закричать, но не находит в себе даже крупицы энергии. Замирает с открытым ртом, до крови кусает дрожащие губы и пилит Арсения несчастным взглядом человека, которого обманули. Так неожиданно. И так некстати. — Антон, — откашливаясь, негромко начинает Арсений, осторожно подбираясь к жалящей истине, которая способна ещё сильнее раскрошить Шастуна, не оставив от него ничего, сплетает пальцы замком. — За то время, пока мы не виделись, я убедился, что это всё - не для меня. Совершенно, — Антон застывает восковой фигурой и уже даже не старается держаться и выглядеть достойно, чувствуя, как от этого вранья подкатывает тошнота. — Осознал, что парень из моего прошлого вовсе не ранил меня, а открыл мне глаза. Понимаешь, в чём дело... я хочу нормальную семью и нормальную жизнь. И я абсолютно не желаю ныкаться по углам, подвергая себя и тебя опасности. Тем более, всё то, что было между нами... так - ерунда, — Шастун дёргается, как от удара электрошоком, и аж выдыхает рвано, ощущая, как земля уходит из-под ног. — Поигрались - и хватит. — Ты просто грёбаный трус! Такой же предатель, как твой бывший! Значит, я был для тебя всего лишь жалкой игрушкой?! — на этот раз Антон уже вопит, и его возглас разрезает крайне напряжённую атмосферу, словно наточенный кинжал. — Почему раньше не сказал?! Ещё тогда, перед отъездом в свой Питер, а? Чего ты ждал? Чего ты ждал, мать твою?! — дважды повторяет он, пока в его глазах плещется смертельная безнадёга, и парню охота, не раздумывая, сигануть из окна, покинув эту никчёмную московскую квартирку родителей Арсения, в которой они остались вдвоём. Квартирку, которая помнит математические формулы и горячие касания мягких ладоней, шоколад с фундуком, кубки, полученные в баскетбольных соревнованиях, и часы разговоров об их влюблённости - такой непрочной и погибшей так скоротечно. — Я пытался сказать. Каждый чёртов раз, Антон. Но то времени не было, то возможности, то подходящего настроя, — беспомощно разводя руками, произносит Арсений, кажется, даже ни о чём не жалея, и эта бессмысленная пародия на извинения звучит настолько дико, что Антон, не в силах больше внимать чужим бесполезным речам, молча выходит из комнаты и через секунду уже хлопает дверью, ведущей в подъезд. Арсений сидит молча ещё несколько минут, прислушиваясь к тиканью стареньких настенных часов. Не бежит вдогонку, не возвращает Антона и не обещает исправиться и стать лучше для него. Не просит прощения и не молит дать ему очередной шанс. Только, прикрыв глаза, нервно выдыхает, чувствуя то ли лёгкую щемящую боль, то ли непередаваемое облегчение. Потому что груз ответственности снят, а Арсений - свободен. Потому что гораздо проще предать, чем вновь быть преданным. И обмануть, нежели быть обманутым. Потому что Антон, наверняка, достоин большего. Арсений даст голову на отсечение: когда-нибудь Антон одумается и выберет тот же путь, по которому пошёл Арсений. Узнав, что такое нормальная семья и нормальная жизнь.

***

Арсению двадцать пять, когда он сакральным шёпотом произносит божественный обет. Ему двадцать пять, когда толпы народа пялятся на него, восторженно замерев, ему двадцать пять, когда он надевает тонкое обручальное кольцо Камилле на палец, ему двадцать пять, когда зрители, включая и друзей, и родственников, и давних знакомых дружно верещат "Горько!" и подбрасывают в воздух бледно-персиковые лепестки роз. Ему двадцать пять, когда он понимает, что старые шрамы, напоминающие о худшем периоде его беспечной молодости, окончательно затянулись и практически пропали, не оставив и следа. А ведь когда-то, лет десять назад, они были оставлены в порыве отчаяния и ярости. И обиды на одного-единственного человека, не умеющего обращаться с чужими хрупкими сердцами и разрушившего всю их идиллию двумя короткими фразами: "Арс, это всё так - ерунда. Поигрались и хватит..." Тогда эти слова были ружейным выстрелом. Сейчас - даже вздрогнуть не заставляют. Боли внутри не осталось. Потому что она имеет свойство выплёскиваться наружу до самого дна, когда её слишком много... Кажется, Арсений в тот вечер сказал Антону что-то подобное, то, что, будучи пятнадцатилетним мальчиком, услышал сам, и, возможно, даже убил его - Попов не знает точно. Память словно заблокировала этот эпизод, подкинув взамен лишь хлопок закрывающейся двери. А потому его мало волнует, что происходит сейчас за стенами этой церкви, увитой цветами специально для свадебной церемонии. Арсений стоит на пороге взрослой, новой, нормальной жизни и не смеет оплакивать старую. Арсению двадцать пять, когда он начинает забывать глаза Антона. Даже не подозревая, что эти самые глаза смотрят на него с самой дальней трибуны сквозь мутную пелену, несмотря ни на что всё ещё желая Арсению счастья. Даже если Попов, будучи предателем, этого счастья и не заслуживает... Помнится, Арсений говорил: "До свадьбы заживёт". Эта фраза оказалась такой же лживой, как их мимолётная любовь. Потому что у Антона не зажило.

***

Антону двадцать четыре. В его до неприличного ненормальной жизни ничего не поменялось: всё тот же отец-лудоман, всё та же пашущая, как лошадь, мать, всё та же пачка красного "Marlboro", смятая в шершавой ладони с полопавшейся кожей - следствием тяжёлой физической работы, всё та же тихая ненависть к лицемерным людям. И всё та же лестничная клетка, пропахнувшая дымом сигарет и пыльным и душным августовским воздухом. Таящая в себе столько открытий и разочарований, столько молчания и откровений, ставшая настолько бесценной, что на ресницах непроизвольно скапливаются капельки влаги. Антону двадцать пять. Антону двадцать шесть. А потом - и двадцать семь. Уже слишком много, чтобы романтизировать окружающую действительность. Уже слишком много, чтобы пытаться верить во что-то. Время летит неумолимо, и Шастун, вроде бы, давно свыкся с другой, новой, нормальной жизнью, про которую столько твердил Арсений когда-то: встретил девушку, создал с ней семью и даже, как порядочный муж, каждый день ходит гулять с дочерью в парк и на многочисленные детские площадки. И, устало улыбаясь краешками губ, помогает жене готовить ужин. А потом заваливается в постель и спит без задних ног после изнурительного дня на заводе, пока жена ласково укрывает его одеялом, зачитываясь романами Ремарка при свете ночника. Антону тридцать, и он уже несколько лет не курит сигарет, не живёт в том подъезде ветхого дома на окраине Москвы и не посещает ту самую лестничную клетку - он ведь, в конце концов, уже не ребёнок, чтобы глазеть на снующих туда-сюда жителей, просунув ноги через перила. У него - уйма взрослых дел и отеческих обязанностей. Ему не до болезненных воспоминаний о подростке-Антоне, который был влюблён чёрт знает в кого. Антону тридцать три, когда дочь приносится со двора со стеклянной бутылкой колы в одной крохотной ладошке и с шоколадкой с фундуком - в другой и говорит, что это подарок какого-то голубоглазого мальчика с верхнего этажа. Антон ухмыляется, стараясь не придавать этому значения. А спустя пять лет дочь покупает себе синие конверсы, ведь они снова входят в моду - поди разбери эти фэшн-тенденции, и углубляется в точные науки, умоляя нанять ей репетитора и отправить в класс с физико-математическим уклоном. Совпадение, не более, думает Антон. В мире миллионы людей, мечтающих стать математиками. Ничего особенного. Антону сорок четыре, когда от ухажёра его дочери до неприличия знакомо несёт красным "Marlboro". Тем самым красным "Marlboro". Антону сорок семь, когда он, впервые за долгое время оторвавшись от рутины и дел, видит на ночном московском небе Большую Медведицу, раскидывающую громадные лапы и тянущуюся с пушистыми объятиями. Антону сорок семь, когда при виде звёзд в груди ничего не ёкает. Наверное, это называется "повзрослеть". Антону сорок семь, когда он уже совсем не помнит Арсения. Абсолютно. Ни его внешности, ни силуэта, ни очертаний. Ни очаровывающего смеха, ни мягких пальцев, ни сдержанной улыбки. Арсений остаётся лишь призраком в далёком прошлом, и при случайном упоминании этого имени тело не прошибает разрядами тока. И даже руки не начинают дрожать - вопреки всем слезоточивым историям о любви, которые только и делают, что бессовестно врут. И, признаться честно, Антон понятия не имеет, какие у Арсения были глаза - то ли зелёные, то ли карие, то ли серые, а может и вовсе - гремучая взрывная смесь расплескавшейся на холст палитры. И даже рисунки в старых потрёпанных скетчбуках не спасают - бумага пожелтела от времени и безжалостно выцвела на солнце. Оттенков не разобрать. Да и какая разница? В мире чертовски много глаз. Разве получится сохранить в сердце каждые?..