consolatio

Another story of the bitter pills of fate

Ему было около девяти, когда случилась первая вспышка неконтролируемой магии. Обугленные подушечки пальцев по привычке теребили подол выпущенной наружу рубашки, а на внутренней стороне век перманентно отпечатался силуэт упавшей табуретки. Он не шевелился, замерев каменной статуей, чье лицо тщательно прорабатывал мастер. Пустота начала зарождаться с того момента и прорастала в нем сорняками, вытравить которые, как ни пытался — тщетно. Сильный, могущественный толчок, такая магия бы не уместилась в маленьком тельце, если бы не одно «но». Отец, словно сумасшедший, хотя он таким и являлся, воспрял, глядя на него. Не было ни капли презрения и узнавание чужих черт больше не сулило кроткой взбучкой и нечаянно-специально сломанным ребром. Он не злился, а даже верил? Воспевал гнилые дифирамбы и нанимал ведьм со всей магической Европы. Те приходили рано, вдалбливали в голову знания и удовлетворённо хмыкали, некоторые — удивлённо хлопали глазами, а после невинно прыгали в койку к отцу. А может и не невинно. Силой и властью, коей он не раз кичился. Минхо утешала мысль, что им тоже было плохо и кто-то мог его понять на тот момент. Кто-то похожий чувствовал это одиночество и потерянную свободу. Или ему нравилось обманываться. Но не все возвращались на родину. В их особняке много кто терялся по чистому стечению обстоятельств. Мало ли какой монстр жил в темных закутках, но Минхо знал одного, от которого его разделяло правое крыло и ледяная стена, которую выстраивать пришлось на протяжении семи лет, чтобы не так сильно задевало. А его задевало. Часто и больно. Отец не ошибался в ударах, если только не был до ужаса взбешен. В такие моменты представлялось возможным сбежать и забыться под каким-нибудь мостом Лондона, медленно умирая от недостатка пищи, но ещё пуще от разбитого сердца. Гнойники, коими наградила жизнь, все чаще лопались, а кожа трещала и расходилась по швам. Пекло неимоверно. Он справлялся ночными вылазками, действующими подобно анальгетику. Однако свежие раны так быстро не затягиваются и требуют специального лечения в кресле у специалиста, а может и парочки таблеток, чтобы забыться в прогрессии какофонических звуков. Как и любое лекарство от боли, прогулки стали некоторой зависимостью. Возможностью отпустить тревожащее будущее и настоящее в придачу, проветрить голову от мыслей или же принудительно выбить из себя дурь, ввязавшись в уличную драку между выживающими детьми. Они тряслись от голода, холода и несправедливости, Минхо же — от предательства и ненависти, которую чаще направлял на себя, чем воздавал виноватым по заслугам. В этом и заключался его бич, иными словами позиция козла отпущения, которого вечно шманали кому не лень, срывали на нем собственное чувство неудовлетворенности и ярости. Он никогда таким не станет, нет. Бродяжки срывали с него одежду, путали идеально уложенные волосы и выдирали клоки, победно скалясь и вкушая барской крови, словно та лечила их от внешнего мира. Добытые шмотки в тот же день отправлялись на руки к владельцу ломбарда, а детские ладошки счастливо сияли от тяжести еды. Минхо же тихо скулил от своей дозы удовольствия: болезненные импульсы тупили жжение в грудине и не давали вскрыться бликам прошлого. Такого рода традиция искусывала ноги, руки, предплечья и любое другое место, что сокрыть проще, чем кожу лица. Лезвия желанного монстра любя кромсали, вырезая мысли причудливыми узорами, они — шепот, не заглушаемый ревом. Жажда свободы толкала на бредовые и неожиданные поступки, потом же слезы глушили трезвый голос в голове, не оставляя тому ни шанса. Наверное, мама бы разочаровалась и дала лёгкий подзатыльник, поцеловав место удара. Отец целовал фамильным перстнем и изрисовывал полотно молочной кожи гематомами, те пестрили разнообразностью форм и размеров. С годами он стал напоминать творение мариниста, зависимостью которого было море во время шторма. Ещё лучше — со смертями и криками тонущих. Минхо справлялся, как мог, и вносил свои штрихи в незаконченную картину — ярко алые полосы, словно пиратские паруса и кружащие падальщики, усеяли тело. Возвращаясь домой, приходилось выслушивать издёвки, не прекращающиеся ни на секунду, будто отцу и дышать не надо было: его кислородом и силой, подпитывающей жизнь, изродилось издевательство — прямое, косвенное, кусающее и травящее. По правде говоря, все чаще мелькала мысль, что того вместо аристократов растили дикие звери или кто похуже — бывшие пожиратели смерти, осыпавшие землю прахом своих покинутых костей. Собралось бы больше с сотни скорбящих по них? Это вряд-ли. Минхо оседал на полу собственной ванной и хватал первое попавшееся лезвие для бритья, срывая коричневые корочки с ещё не заживших шрамов. Вода хлестала по лицу и телу, утягивая чертов галстук на собственной шее. Зеленый в серебряную полосочку. Его дробило от ужаса и трясло невозможностью остановиться. Кровь хлестала на плитку ручейками, а он глупо наблюдал, зачарованный этим неправильно правильным событием, словно убывало в проточную скважину вся гадость и мрак. Потерявшийся в своих мыслях, бродивший под закрытыми дверями — уличный щенок, сегодня — оскалившийся волк с подраненными лапами. Ни добыть пищу, ни защититься не может, лишь ждёт покорно смерти, закончившей его страдания бесполезные. Однажды получилось зайти чуть дальше, лавируя между быть или не быть: лезвие, привычно туповатое, оказалось острым донельзя, Минхо догадывается — ему пытались помочь в этом трудном выборе. Раскроило артерию, тут уж не ручейки хлестали, а мини-фонтанчик, как на фотографии мамы. Она была француженкой с вьющимися локонами. Красавица. Почти ангел, принесший смерть в дом. Тотчас же воздух наполнил легкие, а сердце забилось быстрее, оглушительнее и правдивее — кислород забурлил в венах и сподвигнул его выныривать из этого болота, пока водоросли ноги не обвязали. — Это неправильно, — сказал сам себе и пополз из последних сил к палочке, небрежно брошенной на пороге. И, если бы колени хоть немного держали, то он бы никогда не раскрыл своей тайны ни единой душе. Вскрикнув от неожиданного цокота чужих каблуков, заметил Хенджина и почти ослеп от обжигающей ярости в глазах напротив. И дьявол явился в его образе, чтобы спасти верного чертёнка. Зрачки слились с хрусталиком в черное месиво, кишащее бурями, а белок до ужаса покраснел от подступающей влаги и пяти часов напролет неотрывной слежки за ублюдком. Стоило приблизиться — увидишь паутинки из красных капилляров, скоро полопаются и прости-прощай фан-клуб, основанный самим же Хваном. Эгоистичная и любимая скотина, которая на деле же такой и не являлась, наоборот — полная противоположность с романтическим запахом и гиперчувствительностью к каждому мгновению жизни. Минхо нравилось увлекаться обожанием прекрасного. Хенджин подходил под все параметры и проделывал нечто подобное с ним, избегая каждый раз острых углов. В этот раз они нашли его сами, толкая в спину — лицом в лужу. Калейдоскоп чувств сменялся каруселью перед глазами и как назло Хван имел шаткий вестибулярный аппарат. Закружило так, что разгребать эту яму пришлось долго. В начале был шок — ударили по голове, не дали прийти в себя и стали подгонять, ибо вот она жизнь, зависящая от тебя. Действуй. Подрываемый адреналином в крови и отсутствием хоть каких-то знаний по медицинской подготовке, которую здорово проебывал, предпочитая взамест этого скучного занятия прикурить чью-нибудь сигаретку на заднем дворе и разразиться заливистым смехом, заозирался по сторонам. И выдохнул все мысли, что кружили. Подзывая на смену привычную холодность и здравую расчетливость. Потом — страх, что мог не успеть и потерять буквально самого близкого, чуть ли не вскормленного на одном молоке, не друга — брата, соратника, часть мыслей, часть его самого. Растерянность — когда-то глупые записки стали для него значимее документа на хвановское наследство. И дышать бы расхотелось без руки Минхо на предплечье или снежка за шиворотом зимой, потерянными конспектами, давно залитыми безвкусным и несладким кофе. Растерянность вмиг сменилась осознанностью, а та, в свою очередь, — тварь неимоверная, растерзала на куски и оставила в белой закрытой комнате, чтобы сходить с ума веселее и неординарнее получилось. Гнев накрыл его взрывной волной, что после яростью назвалась. Минхо валялся полудохлый на кафельной плитке и невнятно бубнел себе под нос ободряющие словечки. Хенджину аж тошно стало и грудь сдавило так, словно он сейчас корежился под ногами, бледный и пустой. Призрак, оставшийся от прежней ослепительной личины и два пустых стеклянных глаза использованной игрушки. Перерыв всю ту ахуительную переписку, прячущуюся в архиве Минхо с одиноким сердечком вместо некого имени, он, кажется, впервые в жизни догадался, что слепотой страдают не только физически. И вот снова — накрыло ненавистью к себе. Неидеальность и промахи убивали, не расщедриваясь на мягкий исход. Он ведь тоже вредительствовал, словно клещ, пивший свою кровь. Краска растеклась по лицу ярко-алым, жарким медом, отвратительной на вкус патокой. Выблеванная за утро желчь закипела в желудке снова, поджидая пищи, привычно отсутствовавшей за день из-за непосредственной занятости и нежелания набирать лишний вес, коего в помине не было по словам других, — он видел и злился, презирая себя. Пришлось отдышаться, чтобы продолжить спасательные манипуляции, которые только начинались. Один брусок за другим — так падла череда выстраиваемых стен. Теперь не отстанет. Запястье было на скорую руку вылечено простым вулнерой санентур, но прежде — тергео, с сарказмом произнесенным, отчего появились новые разорванные швы на лёгкой футболке. Хван получил звание кровожадной скотины и мокрый от слез воротник.

дети маминой подруги

22 участника

7 в сети

lemonll[13:09] у кого-нибудь есть расписание для шестого курса? че за игнор? ребята? (( shit.i.did.is.again[15:03] не мельтеши; кто вообще бодрствует в такое время? никто не-а, зато! новости пиздецовые. в этом году будет пробный экзамен…а по какому предмету? ну же, ребята) hot.ex [15:05] соглашусь с дерьмом: вставать так рано — вредно для здоровья. только не трансфигурация, пожалуйста! мой максимум — воду в вино. shit.i.did.is.again [15:06] ты охуела? fffjjj [15:06] а можно быстрее оглашать? у меня мобильный инет заканчивается. shit.i.did.is.again [15:06] по прорицаниям)0)) fffjjj [15:07] ЧТ layny[15:08] АХАХВХ, МИНУС ОДИН death to idiots [15:10] погодите, вы серьезно?! эта старая стерва нас живьём сожрёт. hot.ex [15:11] о! суицидничек объявился. недолго тебе бегать и резвиться в травке осталось. shit.i.did.is.again [15:11] не в травке, а с ней) b&c [15:10] старая стерва?) hot.ex [15:12] земля пухом death to idiots [15:12] передайте моей маме, что я ее безумно любил!

death to idiots покинул чат

b&c [15:13] Нико, отминусуй ещё одного layny [15:13] да, Мисс Нероли b&c [15:13] хороший мальчик) hot.ex [15:14] разложите меня, пжлст

b&c покинула чат

silvermoon [16:50] ахуеть, это что сейчас было? hot.ex [16:51] ты снова пропустил все веселье, лорд чужих хуев

hot.ex вынесено первое предупреждение

hot.ex [16:52] нахуй иди, луна серебряная, а чё не ложка, хвани-и? fffjjj [16:53] так часто нахуй шлёшь) самой что-ли хочется? shit.i.did.is.again [16:54] ебало прикрой и в деревню свою свали. животное одичалое. lemonll [18:01] ребят, так расписание кто-нибудь скинет?

1 участник в сети

Минхо тихо хмыкает, отбрасывая телефон на кровать, и вновь оборачивается к зеркалу, с грустью опуская рукава полосатой рубашки, которые вряд-ли закатает. Такие носить не разрешалось: приветствовалась лишь школьная форма, но та невыносимо жала на кадык, а подшивать сложнее, чем плюнуть на устав. Ему не нравится внимание: мерзкое, противное и липкие взгляды, только издали похожие на глубокую озабоченность. Уж точно не общественности, порицающей самоповреждения и всяческие нездоровые нагрузки, а сами? Мучаются на нелюбимой работе, в нелюбимой семье с нелюбимыми друзьями. Шик и блеск. До них в жизни не донесешь причины и последствия подобного, а плевки и косые взгляды в свою сторону терпеть нет сил. Всё-таки жилетку не надевает, ссылаясь на позднее лето, затрагивающее первые дни сентября. Так и вспотеть недолго, бухаясь на землю в обморочном состоянии от перегрева организма. Минхо молится Мерлину и всем остальным до жути великим магам, кои ему помочь могут, чтобы этой зимой выпало достаточно снега для скорого отъезда отца в солнечную Италию. Этот идиот терпеть его не мог по какой-то одной из самых неоспоримых причин, а Ли вдаваться не хотел — безразлично. Уехал — счастье в особняке, уже не своем: одному там тяжко протянуть наедине с обнаженной душой. Хенджин сталкивается с чужими глазами на глади зеркала, его незаметно передёргивает от пустоты, как будто дьявол смотрит на него сквозь кровавую пелену. После всего…не выдалось полноразмерной возможности обсудить, оттого и мерзко на душе сделалось так, что захотелось разодрать кожу головы и повырывать пару клоков. Такое обычно помогает. Хвана не пугали чужие перемены, но он не стеснялся спрашивать почему так происходит. Отвечали ли ему? Нет, ни разу, только кивки и плавный уход от истины. Это мучило, поэтому-то и приходилось наведываться в магловские библиотеки за книжками по психологии и человеческому сознанию, заделываясь мозгоправом. Всему нашлось объяснение и он умело разворачивал Минхо в нужную сторону, поджидая момент, чтобы тот в одиночестве не потерялся. Впрочем! Подобное стечение обстоятельств оказалось полезным и для него. Стоит ли говорить, что проделанная работа, осознания и рефлексия уплыли по мере столкновений с родителями дома? — Хей, — рука Хенджина мягко опускается ему на плечо и комкает накрахмаленную ткань. Тепло обжигает кожу и становится даже как-то легче? Комфортнее уж точно. — Позволь мне, — кивает на развязанный галстук и, получив одобрение в виде кивка, поворачивается лицом, ободряюще улыбаясь. Они, в общем, мало говорили об ощущениях, да и надобности особой не чувствовалось: само знакомство и развитие их взаимоотношений доказывало одно — созданы друг для друга, понимают с полуслова и всегда неразделимы. Знал бы, что Минхо считал совершенно иначе и никакого понимания там с самого начала не было — картинка, подставляемая ширмой перед ебаной разрухой. Страх побуждал в нем склонность к бегу: от себя и своих эмоций, старательно запрятывая внутрь, чтобы ненароком не вырвались, как птицы. Бегство от друзей и мимолетный знакомых в попытках вылить накопившуюся грязь и мерзость заканчивалось драками и жужжащим в голове критиком. Но Минхо в последнее время ломается над каждым решением и его прорывает в надобности выговариваться, быть услышанным и понятым: — Мне больно, — что ж, откровение не самое уточняющее, размытое до ужаса. Дыхание Ли сбивается и слышится настолько глухой всхлип, что Хвану хочется скинуть это на слуховую галлюцинацию, однако он повторяется уже подзывая за собой накатывающцю истерику. — Знаю, — ему остаётся только скинуть под ноги этот сраный галстук, больше на ядовитую змею похожий, и вцепиться руками в плечи друга, после прижимая его намертво, пытаясь склеиться и оторвать кусок груза, чтобы перенести его на свою спину, — будет тяжело, но мы справимся. Всегда справлялись. — Обещаешь? — внутри Минхо рушится целый мир, выстраиваемый чужими обещаниями, ласковыми словечками, под которыми выжжена ныне подпись «ублюдок», а Хенджину остаётся только собирать эти обломки и подобно конструктору собирать в фигуру, ещё бы они подходили друг другу. — Клянусь. *** — Ебаный пиздец, опять эта школота назвала меня старухой. Чан! Нет, ну ты видел? — дверь с грохотом распахивается, впуская полноправную хозяйку в покои. Эта комната давно стала общей, как только Бана повысили до заместителя директора, а она любила быть рядом и всячески помогать, облегчая ношу. Только убираться никто не любил, частенько скидывая эту работу на домовых эльфов, а потом отгребая письма из вышестоящих за эксплуатацию с применением нецензурной лексики. Ах, наверное та так дурно влияла на эльфов, что они были не в состоянии убить огромное паучище, почти акромантула, размером с детскую ладошку, облюбовавшего правый угол каморки. Пришлось делать все самой, позаимствовав какую-то неважную бумажку со стола Чана (пришедшаяся совершенно случайно резюме в отдел правопорядка) и колдуя палочкой вокруг себя безопасное пространство. Ведьма ведьмой, а пауки — не ее тематика. Слишком…экзотично. К слову о Чане, тот орал не переставая и закрывал глаза на аргументы: а) ты убьешься там б) я так беспокоиться буду, что умру в) мне было страшно. войди в положение Закончилось чашкой чая и мнимым примирением, а на утро — мини-инфаркт от поседевших волос и раздробленные на осколки аметистовые гадальные камешки. Все это пекливое и капризное лето прошло в четырех стенах, редко сменяющихся захудалыми пабами и короткими прогулками за травкой в лес. Платили учителям не много. Они не раз вместе сокрушались над расчётными листами из Министерства, которые невесть как припер не менее раздосадованный и злой на несправедливость Сынмин. Их троица в свое время устраивала самые говорливые дебоши, чего только стоило представление драки Сынмина с бывшим учителем ЗоТИ, которого он, к слову, сжил с места, за «превосходно» в аттестате. Мин-мин победил и был затискан друзьями до хрипоты и ломоты в костях. — Мхм, что? — о — ура! — спящая красавица ожила являя свой лик народу, больше похожий на скукоженный лимон, завалявшийся в недрах холодильника. От зрелища не только аппетит пропал, но и всякое желание распивать добытое пойло. — Просыпайся, Мерлин, время похмелиться, — их вчерашняя ночная пьянка закончилась парой разбитых окон и фейерверками на астрономической башне. В честь чего? Ниро в душе не ебет. Но никто не узнает и не вспомнит! Чан уж точно: ему память отшибает на первой сотке, а после четвертой он начинает верить, что умеет летать и разговаривать с неодушевленными вещами. А Нироли будет молчать и ее портрет, и могильная плита — тоже, даже под сывороткой правды. Если не так, то пусть язык отпадет, хотя…нет, лучше палец. Мизинчик. Его почти не жалко. Хогвартс и взрослая жизнь изжили в них все силы, но детьми они останутся навсегда. Потерянными, идущими на ощупь, удерживаясь лишь чужой шершавой, но такой теплой ладонью. Они сплелись из разных кругов, всячески дополняя пробелы и записывая новые слова в витки истории. Отчего же теперь бродячим псам разбредаться кто куда? Все мышцы тянуло ноющей болью от каждого крохотного движения, и кости гнуло куда-то вниз, в недра постели, которая казалась Чану необъятной, непреодолимой. Но он всё равно предприняла эту тщетную попытку, вцепился одеревеневшими пальцами в простыни, подтянул слабое тело к краю. Нероли плюхнулась рядом, разворачивая его из одеяла, перед этим шутканув себе под нос что-то об «аппетитной заднице», заставляя Чана распахнуть глаза и поспешно прикрыть свои пестрые жёлтые трусы в синий ананас. О вкусах не спорят. — Облепиховая или малиновая? — больше похоже на вопрос «кошелек или жизнь», впрочем такой тоже слышала от него в темной подворотне. Эта пугалка едва не стоила ему сломанной кисти с палочкой, приставленной к чужой шее. — Обижа-аешь! Черничная, — озорно подмигнув, Ниро растягивает губы в улыбке и поспешно прикладывается к хрустальному стакану. Желудок обжигает сразу же, а сладкая нега совсем скоро окутает уставшее тело. И никакие мысли больше не потревожат, только сон, сон, сон и храп Чана, больше напоминающий движение Хогвартского поезда, отчего придется огораживать себя куполом. — Этот год будет пиздецовым. Усмешка растекается по лицу. Чан всегда метко кидал едкие словечки и редко матерился, нежели Нероли, когда просматривала ученические конспекты, подозревая, что те писались под лесными грибочками. Порой казалось, что она сходит с ума вместе с этими школьниками и ждёт каникул пуще их. Звон раздается набатом в голове Чана. Тот морщится и, передав стакан владелице, падает на подушки, куда вскоре присоединится подруга. Им определенно стоит отоспать свои законные восемь часов. Позже такой возможности может и не представиться. — Даже не сомневайся, малыш. На последнее слышится негромкое «фу», заглушаемое тяжёлым дыханием. Ниро же не зря удирала от вернувшегося в свою коморку Сынмина, фестралы его разбери! Она успела спереть только одну бутылку, под его оглушительные крики и проклятья, чуть не попавшие в нее. На секунду показалось, что он и зелёными лучами не побрезговал бы за свои родные настоечки. Как жаль, что она ответила бы тем же.