спасибо

      Димин взгляд никак не мог подняться выше, застыв на сложенных на коленях руках. Раз за разом он поднимал его, но как только в поле зрения попадали пальцы ног Олеси, взгляд соскакивал обратно, на мятые серые домашние шорты и обездвиженные ладони, которые будто бы и не его вовсе. Дима попробовал пошевелить большим пальцем — тот послушался, испуганно дернувшись в замке рук. Ощущение было… странным. У Димы вдруг внутри будто пустота образовалась. Хотя почему — вдруг? Давно она там зародилась, эта хренова пустота. Достаточно давно, чтобы привыкнуть к этому ощущению, к чужеродному существу внутри себя. И достаточно давно, чтобы дать ей разрастись до размеров собственного тела — медленно, сантиметр за сантиметром, она заполняла его от груди до кончиков тех самых пальцев, которыми он шевелил в неясном жесте. И вроде бы вот он — Дима. А вроде не он. Будто шевелит им та самая пустота, такая субстанция, заменившая кровь, органы, кости. Дима нахмурился. Как же так? Когда он потерял контроль над этим ощущением? Как он допустил, что непонятное нечто заменило все его внутренности? Так грустно, что аж смешно. Диму будто выкинули из собственного тела, как нерадивого квартиросъемщика за неуплату.       А может — вот он, настоящий? Вот эта самая субстанция, липкая и вязкая, но невесомая, холодная и пустая — и есть он? Тогда кто же это был — те двадцать четыре года ДО? Кого видела перед собой Олеся, если на самом деле — вот он, Дима Настоящий. А сама Олеся? Дима собрал волю в кулак и плавным рывком поднял взгляд. Голые ступни на желтом пошарпанном паркете, очертания ног, край домашний шорт, майка с каким-то мерчем. Блеклое бордовое пятно на правой груди — пролитое вино на третью годовщину их знакомства. Сложенные на груди худые бледные руки. На среднем пальце левой руки кольцо из средненькой ювелирки. Шея, на ней — кулон из их первого отпуска. Сжатые опухшие губы. Странной формы нос.       До глаз не дошел — взгляд снова соскочил вниз, на руки. Губы пересохли — смочил.       — Все? — раздался голос Олеси, скрипучий, будто у старухи. Обычно ее голос звучит весело или жалобно, но звонко. Сейчас скрипит. — Это все?       Подними глаза. Пожалуйста, подними.       Олеся стоит в дверном проеме, привалившись к косяку плечом и сложив руки на груди. Поза доминирования, власти. Была бы, если бы не было ощущения, что без дверного косяка ее тело свалится на пол мешком.       На фоне играет музыка. Олеся часто включала музыку через колонку, когда занималась домашними делами. С кухни доносится запах жареного мяса и специй. Атмосфера типичного вечера вторника. Завтра снова вставать на работу — Олесе на час раньше выходить из дома, поэтому и будильник у нее раньше. Дима этот час досыпает в кровати один, иногда с котом — когда тот перебирается с подоконника в постель.       Кстати, кот. Он где-то жалобно мяукал. Надо подсыпать корма.       — Не молчи. Мне от этого еще хуже.       На секунду Димина пустота задохнулась.       — Что ты хочешь услышать?       — Правду.       Правду. Так ли нужна эта правда? Зачем она вообще? Она мерзкая, лицемерная, паршивая и никчемная. Она воняет, она гнилая. И почему-то — непонятно, почему — люди хотят знать правду. Им кажется — узнай они правду, и им станет лучше. Спокойнее, стабильнее. Так ли это? Черта с два. Правда выбивает землю из-под ног, отнимает ВСЕ, что у тебя есть. Она оставляет тебя один на один с пустотой — такой же, что живет в Диме. Только от правды эта пустота вырывается наружу — и весь мир становится пустым. Будто бы правдой вспарывают живот, словно клинком, и вся эта субстанция заполоняет вокруг все.       Олеся хочет этого? Или она хочет, чтобы он взял на свою душу еще один грех и утопил бы ее в этой пустоте?       Олеся смотрит прямо, не моргая. Опухшими красными мокрыми глазами. Она вообще вся опухла. Ощущение такое, будто марафон через лес бежала — волосы из пучка торчат завитушками во все стороны. Диме показалось, что ее немного трясет. Присмотрелся — нет, стоит твердо, опираясь на косяк плечом.       — Сядь.       Олеся не отреагировала. Смотрит дальше.       Дима сглотнул ком в горле — и снова чуть не задохнулся. Рыжий кот чинно зашел в комнату, лениво моргая зелеными глазами, и растянулся на полу между Димой на диване и Олесей в дверном проеме.       Дима подумал о том, что в этой квартире происходит абсурд. И запах с кухни, и опухшая Олеся, и кот, который не дождался еды, и музыка на фоне. Особенно абсурд заключался в том, что в центре него — сам Дима. А с чего все началось? С их ссоры пару часов назад? Нет, гораздо раньше. Наверное, с того самого момента, как тело Димы стала наполнять пустота. Когда же это было? Год назад? Два? В день их знакомства? Задолго до появления Олеси в его жизни?       Дима не мог найти ответ. Ни раньше, ни сейчас. Сейчас особенно.       Все кажется дурацким. Не должно быть так, блин! Не должно — и все тут!       Его такому не учили. Диму обманули — в жизни не бывает такого. Ведь все должно быть просто! Из любой ситуации есть выход! Все в мире — книги, фильмы, люди, — все они учили, что жить — это хорошо, это здорово! И заканчивается все тоже — хорошо. Всех ждет счастливое завершение. И даже если ты падаешь — тебя обязательно подхватят. Не дадут разбиться.       Олеся летит в бездну и просит ее не ловить. А Дима и не сможет поймать. Он сам ее столкнул.       — Дим.       Олеся все еще смотрит. Странно, ощущение такое, будто ее трясет, хоть и дрожи нет. Может, это Диму самого трясет? Или то, что у него внутри — может, там все ходуном ходит, а он, одеревеневший, просто не замечает?       Кот лениво зевнул. Абсурд. Как он может зевать и вылизывать лапу, когда в этой квартире два человека вот-вот разобьются? И музыка эта еще. И мясо, кажется, подгорает — запах стал горьким. И нога еще зачесалась. Бред. Не может быть такого. Когда люди разбиваются, весь мир вокруг плачет — разве нет? Все замирает и умирает вместе с ними. Или нет? Или только у них — не так? Сосед сверлить начал. В восемь вечера. Дебил.       — Видимо, все.       Олеся моргнула, кажется, впервые с начала их монолога в этой комнате — еще десять минут назад они ругались на кухне. Слово за слово, и Диме так не хотелось вот этого, что ушел в комнату. Но Олеся пошла за ним, бросив сковородку на огне — добывать свою дурацкую правду.       Докопала.       — Все, Олесь. Прости.       Олеся все еще смотрит. То ли не поняла, что он сказал, то ли не услышала. Или поверить не может. Или думает, что ответить, как поддеть.       Ее начало трясти. Все-таки это не Дима дрожал.       — Почему?       Пустота внутри Димы сжалась до размеров игольного ушка в самом сердце — и взорвалась. Очень больно, аж скрючило — незаметно, но все же.       Добивать? Дима поднял взгляд на Олесю. Опухшие заплаканные глаза снова наполняются влагой, мышцы слабо, но конвульсивно дергаются. Линия гортани напряглась — сдерживает плач или крик.       Чтобы не утонуть, надо набрать в легкие побольше воздуха. Но ведь они не тонут, правильно? Они падают. А что делать в свободном падении на бесконечной высоте? Вряд ли хоть кто-то в подобной ситуации выжил. Так что и спросить не у кого.       — Я больше не смогу тебя полюбить.       Честно. Честно и жестоко. Так жестоко, что хочется как можно скорее уйти вон из этой квартиры.       Ненавидит ли себя Дима? Пока резко встает с кровати, проходит мимо стоящей в дверях Олеси? Пока она не сводит с него взгляда — хотя вряд ли она видит его за тем огромным количеством слез. Пока она что-то кричит ему — отчаянно и эгоистично. Пока Дима конвульсивно натягивает поверх домашней футболки джемпер (который купила ему Олеся), хватает из шкафа сумку для спортзала и закидывает туда шмотки — прямо так, комом, не складывая. Ненавидит ли Дима Олесю, которая кричит ему о том, что он бежит с тонущего корабля? Дима сам не понимает. Когда на скорую руку застегивает пальто. Когда игнорируют кинутые в него предметы. Вокруг образовался вакуум, за пределами которого — хаос, отчаяние, крики, боль, поломанные жизни и кот, забившийся под диван.       Олеся метается раненым зверем. Сложно сказать, насколько ей больно в этот момент. Дима даже примерно не может представить, что с ней происходит: она ходит за ним по квартире, метает в него острыми фразами. Они бы точно пронзили его намертво, если бы не вакуум. Единственное, что пробилось сквозь эту инертную субстанцию, это Олесины удары кулаками по стене и сброшенные с полок вещи, незакрытая бутылка воды, которую она в истерике сбросила со стола.       — Хватит! — рявкнул Дима. Что он говорит дальше — сам не понимает, но, кажется, что-то о том, что ей нужно успокоиться. Вакуум ослабел от мысли, что Олеся в приступе агонии может сделать с собой какую-нибудь глупость. — Зачем ты это делаешь?!       Глупый вопрос, на который Олеся что-то кричит. Вакуум снова затягивается, но теперь иначе — становится плотным и давящим. Нужно поскорее убраться отсюда.       — Куда ты?! — ревет Олеся, а Дима бросает в ответ, что к родителям. Да и не важно, на самом деле, куда. Главное — подальше отсюда.       На Олесю страшно смотреть. В такой истерике он не видел ее никогда в жизни. Кажется, что ее тело вот-вот разорвет на куски. Она и так небольшая, ниже среднего роста и щуплая — дунуть страшно. В какой-то момент она дала ему пощечину — пусть. Если ее это успокоит.       Нет, не успокоит. Где рюкзак, блин? Ключи, телефон. Сумка.       Олеся оглушительно кричит. Надо уйти — срочно. Иначе кто-нибудь из них умрет от отчаяния.       Чем быстрее Дима набрасывает на шею шарф, чем быстрее открывает защелку на двери, чем быстрее выходит в подъезд — тем сильнее и звонче истерика. Кажется, она достигает кульминации. Как в песне — в них всегда есть тот самый взрывной момент, апофеоз звучания. Вот и у Олеси сейчас апофеоз. Она ревет и колотит руками по двери, пока Дима закрывает ее на ключ с другой стороны. Последний поворот в замочной скважине, грохот — Олеся смахнула с тумбочки вещи. Хоть бы не было ничего бьющегося.       Дима не стал задерживаться. Из подъезда выбежал стрелой — благо, первый этаж.       Прохладный вечерний воздух наполнил легкие так, будто он захлебнулся водой. Неужто все-таки утонул? Они же падали, откуда вдруг вода?       Плевать. Вакуум еще держится. Идти, пока позволяет время. Пока ярость внутри пустоты не станет сокрушающей. Пока в голове еще отражается эхо истерики.       Ты бежишь с тонущего корабля. Ты бросаешь жену ради какой-то малознакомой бабы. Ты убегаешь от проблем и думаешь, что станет легче. Ты совершаешь предательство. Ты мудак. Лучше бы я никогда тебя не знала — мне не было бы так больно. Я ненавижу себя за то, что даже сейчас люблю тебя. Почему ты не можешь полюбить меня. Почему.       Почему?       Если бы он сам знал.       Не так он представлял их расставание. Вообще не так.       Он хотел сказать «спасибо». Но сейчас не получилось. «Спасибо» не перебило бы истерику.       Возможно, позже. Гораздо позже. Когда-нибудь, наверное, он сможет сказать Олесе «спасибо», и она ответит ему тем же. И никто из них не будет падать в бесконечность с угрозой разбиться насмерть.       Когда-нибудь — когда-нибудь, — они смогут посмотреть друг другу в глаза без недосказанности. Или не посмотрят — кто знает. Так или иначе, наступит время, когда «их» история станет «его» и «ее» историей. И это будет без боли. Это будет классно.       Да. Когда-нибудь.       А пока — вакуум. Влажный вечерний воздух. Октябрьские сумерки. Дорога к метро.       Пока — Олеся, рыдающая на полу их однушки. Пока — Дима с руками в карманах.       Пока — осень. Пока — падение. Падение, обреченное стать спасением.       Пока — прощай. И все-таки: спасибо.