Только честно

VI Они сидят в небольшой комнате оперативной квартиры, пока что вдвоём, хотя обычно здесь собирается разом человек пятнадцать, не меньше. Но приезжих сотрудников только двое, как раз Леонидов с Максимовым, и вся квартира очень удачно остаётся только на них. В другом городе они сейчас по очень простой и глубоко полицейской причине: какая-то тварь жрёт людей в лесополосе и возле окраин. Они уже видели пожёванные изуродованные тела, но так и не смогли предположить, какое существо имеет такие зубы. Макс вообще-то спал, он человек энергосберегающий, пока есть такая возможность, но в два часа ночи, если верить байкам, можно проснуться, если на тебя смотрит нечто сверхъестественное. Максимов же, едва разлепив глаза, ловит на себе лёшин взгляд. Леонидов вроде бы и не ложился, судя по такой же бледно-серой коже, как и четыре часа назад. Макс от недосыпа выглядит не лучше, синяки под глазами скоро будут соревноваться с трёхдневной щетиной.        — Страшно тебе? — наудачу спрашивает Макс. Ох, если бы взглядом можно было убивать, Максимов лежал бы сейчас и демонстрировал асистолию. Кто его знает, этого Леонидова, что там с ним. Вероятно, магнитные бури, ретроградный Меркурий, забористый кальян или что ещё там может быть. Всё равно это не оправдание тому, что сейчас они оба, полураздетые, лежат, тесно прижавшись друг к другу, словно в попытке вплавиться под кожу. На полуторке им — немаленьким мужикам — тесно, но это хорошая теснота, правильная.        — Правда или действие? — спрашивает Макс ему в шею. Ведёт носом вверх до челюсти, выше, прихватывает зубами мочку уха. Лёша молчит, быстро моргает, задевая ресницами лицо Максимова, упирается одной рукой и переворачивает их обоих так, чтобы оказаться сверху. Макс думает, что Лена бы не одобрила. Да он сам не одобрил бы себя, будь второй человек в его постели не Лёшей. Но Лены здесь нет, и ей, наверное, по большей части уже всё равно, и дело даже не в штампе о разводе, которого нет — ни штампа, ни развода, потому что не было и брака с Леонидовым, как потом оказалось.        — О чём ты думаешь, — Лёша отчётливо недовольный, но направлено всё это не на Макса. Он взведён, но в плохом смысле, это не обычное возбуждение. Сердце у него заходится так, что беспокойно даже Максу. У Макса ничего ни с кем не было: последний раз вообще ещё в браке с Леной. Он вообще вспоминает о том, что член к нему приделан не только для физиологических отправлений, только когда Леша, молча, но уверенно дрочит ему сильной рукой. Для Макса это хорошо забытое старое, потому что в институте они зажимались сначала в казарме, а потом уже в крошечной однушке, снимаемой на двоих. А потом всё закончилось, и с Леонидовым Макс увиделся только спустя много лет, будучи уже капитаном.        — Где ты витаешь? — спрашивает Лёша ему на ухо, мстительно сжимая пальцы у основания члена, но Максу хватает и этого грубоватого движения: он кончает, пачкая лёшины пальцы спермой. В голове приятная послеоргазменная муть, бёдра у Макса чуть подрагивают, но они не закончили, и он тянется к Лёше — тот вдруг отодвигается, не позволяя дотронуться. Для Максимова это болезненный удар по самолюбию, но хозяин — барин. В любом случае Леонидов даже нормально не возбуждён. Макс убирает нагревшуюся от своего тела подушку, прохладная простыня приятно холодит раскрасневшееся лицо. Рядом с его щекой приземляется комок из мокрого полотенца — Максимов возмущённо вскидывается, но Леонидов над раковиной отмывает руки и даже не смотрит, так что Макс стирает капли спермы с живота и заваливается спать. Из сна его выдёргивает звонком, и Макс по-настоящему сам — как боги, не сходящие с ума, и в этом ли их есть вина? — пугается. Бестолково шарит рукой под подушкой, пока не нащупывает телефон.        — Что там? — бормочет он в трубку.        — Отменили тревогу, эта тварь выскочила прямо на кордон. Дежурный продолжает говорить, сколько там глаз и челюстей у очередного монстра, но Макс уже не слушает его, протирает слипшиеся со сна ресницы, чтобы, наконец, достаточно сфокусироваться на бледной лёшиной спине. Тот, похоже, и не ложился. Макс машет рукой, привлекая в темноте внимание Лёши: тот так и сидит, полуголый, за столом. Не пишет ничего, не читает материалы дела, просто сидит, гипнотизируя свою ногу, время от времени заходящуюся непроизвольной дрожью.        — Утром тогда отметитесь и всё, поняли? — Макс торопливо благодарит дежурного и нажимает на отбой. Лёша поднимает глаза, смотря куда-то в переносицу Максимову.        — Действие, — просит он, охрипший после долгого молчания и их недопоцелуев, скорее похожих на борьбу за право впихнуть язык в чужой рот чуть ли не до гланд.        — Спи, Лёх, — Макс откладывает телефон и ложится обратно. — Потом домой поедем. Даже телефонному разговору не под силу его взбодрить, и, уже засыпая снова, Макс чувствует, как Лёша ложится рядом, касаясь обнажённым плечом спины Макса. II        — Правда или действие? — Макс говорит это очень громко, перекрикивая автоматную очередь. У Лёши два патрона, а пистолет Макса — между ними и этим спятившим мужиком, за столом, напоминающим теперь швейцарский сыр. Лёша оттуда выволок Макса, схлопотавшего пулю в бедро. Они смогли перетянуть его ремнём, но от потери крови Макс полезен примерно, как ласты на вершине Эвереста. От слов Макса Лёша отмирает, из глаз уходит безнадёжное выражение «мы здесь все умрём». Макс видит это — вдох-выдох. За ним разлетается деревянно-стеклянное крошево. Это красиво — первая пуля попадает в автомат, заставляя его захлебнуться грядущим выстрелом, вторая — в лоб стрелку. Лёша выдёргивает из волос мелкие осколки, половина из них в крови, но Леонидов этого как будто не замечает. Бровь и обе щеки у него расчерчены алыми полосками, под глазом застряла длинная щепка. Их обоих забирают оттуда свои, на служебном уазике, и сдают в больницу: Макса — оперироваться. Лёше обрабатывают все ссадины и пару глубоких порезов на голове — всё то, что не зажило. Раны от автоматной очереди по ногам у него затянулись сами собой сразу после ранения. I Они сидят в своём родном отделении, к счастью, не в допросной и не в камере, а в коридоре рядом. Где-то этажами ниже в морге остывают тела Бутона, Краснова и нескольких охранников. Теперь дело Жарова будет закрыто как «убийство по предварительному сговору». Макс не знает, зачем здесь Лёша, он-то вроде ничего не успел сделать, кроме застреленного Краснова, но Громов приказал им обоим ждать здесь. Максу насильно обработали разбитую голову и ободранные руки, сам он никогда бы этого не стал делать, но с двумя таблетками анальгина и перевязанными ранами чувствует он себя практически как в раю, с поправкой на холодный коридор и напряжённо молчащего Лёшу. Лена где-то наверху, возможно общается с Георгиевским, а может быть, в лаборатории. Макс слегка беспокоится, Лёша внешне — нет.        — Правда или действие? — вырывается у Макса прежде, чем он успевает подумать. Их старая игра, которую они начали ещё в институте. Обычно, когда у одного из них что-то происходило, с помощью вопросов и действий они выясняли друг у друга причину плохого настроения или срыва. Прошёл не один год с момента последней правды, и Лёша сейчас, конечно, имеет полное право Макса послать по известному адресу да окольными путями. Но он моргает удивлённо, поправляет очки и отвечает.        — Правда, Макс. Скула у него синюшно-багровая. Макс думает, что не хотел его бить, что ударил, по сути, ни за что. Просто чтобы причинить боль.        — Что с глазами? У него неестественно расширенные зрачки — здесь темновато, но не настолько. Оглядываясь назад, Макс понимает, что с трудом может вспомнить, как было во время их первой встречи на кладбище. Это не самый важный вопрос, ответ на который он хотел бы услышать, но любопытство — сгубившее кошку — куда сильнее.        — Травматический мидриаз, спазм аккомодации, — Лёша снова поправляет оправу, стараясь не касаться скулы, как будто слегка удивлённо каждый раз обнаруживая, что она всё ещё разбита. — Скоро должно пройти.        — Я ничего не понял, но поверю тебе на слово. Ты поэтому в очках?        — Глаза очень сильно устают, — кивает Лёша. — Мне не нравится, но в линзах просто невыносимо.        — Правда или действие, Макс? — спрашивает Леонидов, помолчав. Макс сначала не понимает, а потом вдруг как понимает. Лёша даёт ему шанс задать следующий вопрос, ответив сначала на этот.        — Действие, — потому что сейчас Макс готов только солгать.        — Спрашивай, что ты сначала хотел. Ещё в университете один из преподавателей, пожилой подполковник, сказал, что все мозги на курсе достались Леонидову.        — Кого ты убил? Макс не знает, чего ждёт. Отводит взгляд, смотреть на Лёшу тяжело, всё равно, что на стереограмму: иногда, сколько ни всматривайся, правильное изображение, вряд ли увидишь. Или увидишь, но ошибёшься.        — Жарова я не убивал, — отвечает он после недолгой паузы. Снова касается скулы.        — Это не ответ, — протестует Макс. Он и спрашивал-то, ткнув пальцем в небо, чувствуя непонятную недосказанность.        — Тебе больше и не надо, — отрезает Лёша и быстро встаёт, как только из допросной выходит Громов. VII        — Правда или действие?        — Правда, — давно Макс не выбирал честность.        — Ты хочешь?        — А ты? У них обоих выходной посреди недели, Лёша потом вообще двое суток дежурит: первые по расписанию, вторые — Чистильщик выходит на охоту. Макс бы потратил свободные сутки с умом — выспался, но Лёша всегда был умнее. Он, в отличие от Макса, готовился. Максимова от данного факта даже слегка потряхивает. Лучше бы, конечно, потрахивало, но о таком надо заранее предупреждать. Макс не сто процентов нижний, просто верхнюю позицию любит в разы меньше. Но не дурак же он отказываться, когда предлагают. Ему стоит перестать верить лёшиному «давай так, я готов», потому что это полуправда, а у Макса не девять миллиметров, а немного больше. Входит он туго, сначала одной головкой, видит же, что больно, всё-таки добавляет смазки и почти не двигается, позволяя Лёше привыкнуть. В любом случае, кто сверху — вопрос спорный, Макс так бы и осторожничал, но Лёша сам подаётся ему навстречу, откровенно насаживаясь. Максимову приходится сдерживаться, закусывая губу, чтобы не получилось грубо, без оглядки на партнёра. Леонидов смотрит куда-то мимо, явно стараясь продержаться чуть дольше, но у них обоих это нормальный секс впервые за очень долгое время, и Лёша не выдерживает первым. Максу не хватает, даже когда его член плотно сжимает внутри. Лёша вроде бы и не жалуется, но гиперчувствительность никто не отменял. У Макса аж со лба течёт и на лысине точно испарина. Подталкивает Макса к изголовью, устраиваясь между его раздвинутых ног, и втягивает член в рот сразу до половины.        — Ничего себе, — выстанывает Макс, собрав мысли в связные предложения. — Давно ты так умеешь? Впору думать, что Леонидов по ночам промышляет другим ремеслом. Макс позорно — для себя — срывается на хныканье и скулящие просьбы после того, как Леонидов несколько раз прерывается, вытирая мокрый от слюны и смазки подбородок, но не убирает руку, неторопливо водя пальцами вверх и вниз. Внимает максовым мольбам и продолжает сосать, помогая себе руками, втягивает щёки. Это так хорошо, что Макс в принципе забывает, что надо бы предупредить, ему сводит ноги и низ живота. Лёша не отстраняется и даже не давится, крупно сглатывая.        — Это, — Лёша облизывает губы, собирая белёсые капли. Макс не сразу понимает, что он отвечает на заданный вопрос. — Особенности строения, скажем так. Когда я дружу со своей головой и контролем над мышцами. Ничего сложного. Мыться они идут вдвоём: на второй заход их обоих точно не хватит, а Макс скорее завалится спать, забив на гигиену. И всё равно он возится дольше, вернувшись в комнату, когда Лёша уже успевает перестелить кровать, сбросив пострадавшую простынь на пол. От чистого постельного белья густо пахнет стиральным порошком, но Макс предпочитает лечь вплотную к Лёше так, чтобы вдыхать запах его кожи. Леонидов вроде бы и не против даже, хотя Макс мешает ему расправить одеяло: и одно и второе, чтобы спать в уютной душноватой норе, потому что Лёша на холоде не высыпается, все инстинкты в один голос сигналят «опасно». В квартире, где они с Леной жили, он никогда нормально не спал, а комбинация «не спится и не встаёт» в итоге убивают семейную жизнь. Макс почему-то улыбается, увидев, как Лёша пытается перебить зевок до выступивших слёз.        — Всё-таки устал? — своим дыханием Максимов заставляет светлые волоски на его шее взволнованно колебаться.        — Согрелся.        — Правда? — неосознанно вырывается у Макса. Лёша только кивает:        — Давно так хорошо не было. VIII Лёша спит на диванчике в спальне: и он и Макс, они оба игнорируют наличие нормальной кровати там же. Причина тоже одинакова — метафорическое присутствие Лены, как-никак эта кровать была супружеской довольно долгое время. С работы они приехали пару часов назад, тот же Лёша даже не ел, смыл всю грязь и завалился спать. Максу пока ещё нормально, он читает с планшета Историю Туркменистана. Дверной звонок начинает разрываться, когда Макс переходит от географических особенностей к климату. Непривычно идти открывать дверь без вьющейся под ногами собаки, но Пёс тихо умер во сне полгода назад. Макс смириться не хотел — Лёша ему привёз потом бумагу со вскрытия. Ничего критичного, просто — возраст, нелёгкая служба полицейской собаки. Макс почему-то уверен, что Лёша рано или поздно притащит ему щенка, или это розовые очки вдруг на нос упали. Столько лет без них жил, а тут вдруг вернулись вместе с Леонидовым. В дверь продолжают звонить, Макс по привычке открывает, не смотря в глазок. На пороге — вот удивительно-то — Лена с сумочкой через плечо и уверенностью во взгляде.        — Я пройду? — спрашивает она, будучи уверена, что да, но Макс заступает ей дорогу раньше, чем успевает подумать, отпуская край пледа, в который завернулся. И видит себя в зеркало. На шее, прямо под кадыком у него такой яркий засос, что осталось только стрелку поставить с именем партнёра. Лена тоже видит эту «подпись» — до Макса вполне доходит, с какой целью Лёша вообще оставляет на нём все эти метки — и даже делает шаг назад. Думает видимо, что у Максимова там девушка. Разговора не получается, Лена разворачивается на каблуках и исчезает на лестнице, Макс слышит только её отдаляющиеся шаги и выдыхает, понимая, что всё это время задерживал дыхание. Ему удаётся прочитать ещё пару глав прежде, чем просыпается Леонидов. Выглядит он чуть более отдохнувшим, но в глазах и складках у рта снова привычное уже напряжение. Садится возле дивана на пол, кладёт голову возле локтя Макса, тяжело вздыхает.        — Лена приходила, — говорит он. Говорит, не спрашивает.        — Как ты… — Макс обрывает себя на полуслове. Многая знания многая печали.        — Чувствую запах, — Лёша делает непонятный жест, словно достаёт что-то из воздуха. — Эти духи. Макс молчит. Не будет же он лгать человеку, который это самое враньё буквально чувствует.        — И что ты теперь… — Макс не договаривает. Лёша неторопливо одевается и качает головой.        — Действие, Макс, — говорит он тоном, не признающим возражений. — Дома посиди. До вечера.        — Четыре часа? - даже для Макса смешно. - В чём дело?        — Завтрашнего, — Лёша пропускает мимо ушей второй вопрос. — Так будет безопаснее. Безопаснее для кого, хочет спросить Макс, но Лёша уходит слишком быстро. Утро приносит Максимову возвращение — нет, не блудного попугая, но зарёванной, бледной и испуганной Лены. Вокруг глаза у неё иссиня-чёрный синяк.        — Я ничего не сделала, — рыдает она. Из распухшего глаза ручьём текут слёзы. — Честное слово, Макс. Просто хотела поговорить. Это же Лена, она ведь Максимову врать не будет, правда же? Естественно, дома сидеть Макс не собирается, а ещё знает адрес именно лёшиной квартиры. Хозяина ожидаемо дома нет, и Макс сидит, как бомж, под дверью, чуть не засыпает, но вовремя слышит шаги. Седьмой этаж, но кое-кто всегда игнорирует лифт. Макс, наверное, ожидал увидеть самого Чистильщика, в плане одежды что ли? Но Леонидов уже в своём привычном городском, хотя под курткой — Макс готов спорить на что угодно — кобуры с ножами.        — Понравилось убивать, решил на Лену сорваться? — цедит Макс. У Лёши на лице написано откровенное недоумение, он прищуривается, и точно хочет спросить, всё ли в порядке у Максимова с головой. Происходит какой-то сюр, но Макс сейчас не очень хорошо владеет собой. Единственное желание у него сейчас — разбить лицо тому, кто навредил его жене, пусть и глубоко бывшей. Лёша легко блокирует его удар и выворачивает Максу руку — плечо отзывается жгучей болью. Макс хрипит «хорош», и Леонидов отпускает его, отталкивая от себя.        — Я её не трогал, — по слогам говорит он. — Она тебе сказала?        — С чего ты взял, что я тебе поверю, — рычит Макс. — Она пришла ко мне с синяком, что я должен думать?        — Что её новый ухажёр распускает руки.        — Значит, правда, — Макс собирается толкнуть его, но Лёша останавливает. Снова. — Где был ты? Лёша уже чуть раздражённо дёргает головой и открывает входную дверь. Драки и разговоры на лестничной клетке и среди вездесущих соседей — не его стиль. Лёша пропускает Макса в квартиру первым, сам запирает дверь и уже в прихожей достаёт из внутреннего кармана удостоверение. Не своё. Открывает его, не снимая перчаток с рук, и показывает Максу.        — Лосев Виктор Валентинович, — читает Макс. — Следователь?        — Подполковник юстиции. Лена изменила мне с ним ещё до нас с тобой. Интересно Леонидов определяет их отношения «мы с тобой». Но красиво и по делу, ничего не скажешь. Макс молчит, Максу стыдно, что Лена до сих пор имеет над ним такое влияние. Слово сказала — Макс готов к её ногам весь мир положить.        — Видишь, хотела меня подставить перед тобой, а не получилось, — Лёша убирает удостоверение в небольшой хрустящий бумажный пакет. Макс бы извинился, но настолько переступить через себя не может. Лёша вроде бы и не ждёт: поворачивается к нему спиной, снимает куртку и ботинки. Всё в его движениях говорит об усталости, но додумать мысль Максимов не успевает — звонит телефон.        — Макс, у нас убийство, — сразу, без обиняков говорит Вахтанг. — У Лёши телефон не отвечает, Шеф сказал, что он занят. Приехать можешь? Он говорит и дальше, и всё это Макс слушает практически безэмоционально, просит только прислать адрес. Выключает телефон и поднимает глаза на Лёшу.        — Изуродованный труп — это Лосев, да? Лёша, уже успевший сесть, прямо так, на пол, кивает ему.        — Ты следователя убил, — попытка Макса воззвать к чужой совести звучит жалко.        — Не первого и не последнего, — Лёша растирает виски. — У него был весьма обширный послужной список, кроме обычных обязанностей следователя.        — Взятки? — предполагает Макс. — Что там ещё, превышение служебных полномочий?        — Присутствие во время пыток осужденных и задержанных и непосредственное участие в них не хочешь? — Лёша теперь выглядит так, как будто с удовольствием ударил бы Максимова, если бы не был настолько измученным.        — Лёш, правда. Что с тобой случилось? — в лоб спрашивает Макс, не в свою очередь, особо не надеясь на ответ.        — Ничего хорошего, — наконец отвечает он. — Сдашь меня?        — Ни за что, — Макс только качает головой. — Хоть и пожалею об этом снова. III Макс приходит к нему сам, потому что Леонидов три дня не появлялся на работе — на основной, разумеется. Дверь оказывается открытой, Леонидов — в компании алкоголя.        — Действие и противодействие, — Лёша со смешком салютует Максу стаканом, на дне которого плещется коньяк.        — Сейчас моя очередь, — Максимов садится напротив него.       — Да неужели? Мы, кажется, выбираем теперь друг за друга.        — Значит, надо исправлять.        — Тогда правда. А ты не будешь? — Лёша стаканом указывает Максу на бутылку с коньяком. Макс потирает руку там, где под кожей вшита капсула — скоро нужно будет перешивать, буквально через три недели. Он периодически пытается давать себе отдых, но получается плохо. Можно вытащить алкоголика из запоя, но нельзя вытащить запой из алкоголика. Подсознательная тяга у него до сих пор никуда не исчезает. Макс не знает, сколько в нём алкоголя, но предполагает, что много, пусть и говорит он удивительно разборчиво и даже не шатается, когда поднимается навстречу.        — Не буду. Что случилось, Лёш?        — Пью и не пьянею. А потом выключает, — Лёша поджимает губы, словно этот факт его невероятно печалит. Он тянется к своей кобуре, слишком небрежно брошенной на пол, и выдёргивает пистолет. У Макса по спине пробегает холод, были бы волосы — встали бы дыбом. Но Лёша снимает пистолет с предохранителя и упирает ствол себе под подбородок.        — Как думаешь, переживу? Если в упор.        — Действие, — выпаливает Макс раньше, чем успевает подумать. — Не надо. Макс сидит у него до утра: робкий серенький рассвет делает Лёшу подобным мертвецу, окрашивая и без того болезненно бледную кожу в тусклые ранневесенние цвета. Не то чтобы Макс прямо сидит — полночи спит, а потом не может: мозг услужливо преподносит картинки разлетающихся мозгов и обведенного мелом тела на полу. Лёша всегда спит, по-детски свесив руку; Макс забирает его ладонь в свою, нащупывает пульс под большим пальцем и задрёмывает снова, откинувшись на диван — Лёша спит, ткнувшись головой ему в лысую макушку.        — Как интересно, — Макса будит громкий возглас, и снова провалиться в сон столь быстро не получается. Максимов ворчит как недовольная собака и открывает глаза. Лёша, уже полностью одетый, сидит на краю кровати и просматривает старый телефон Макса, который ещё Лена дарила. Там все её смс, но Леонидова они и не интересуют. Лёша рассматривает старую фотографию, установленную на его контакт. Максу тогда было смешно.        — Как ты меня сфотографировать-то успел, ещё и так близко, — задумчиво говорит Лёша. — И как я вообще тогда смог напиться-то.        — У тебя там зрачки такие же широкие, — вдруг понимает Макс. — А я просто привык, оказывается, и внимания не обращаю.        — Я сначала думал, что это плохо, что что-то повредили в мозгу. А потом дошло, что это нечто вроде режима полуготовности. И что этого тоже не должно быть.       — Из-за этого все твои сбои?        — Это просто проявление, — Лёша качает головой. — Следствие, а не причина.        — Помнишь, когда эту ловили, чёрную вдову, ты же был в запое? — наугад спрашивает Макс.        — Маленький спектакль, — Лёша пожимает плечами. — Тебя ж не волновало тогда, куда я пропадаю. Просто забухал. Идеальное прикрытие. Помнишь тех, кто напал на нас возле подъезда? Макс кивает.        — Тебе тогда лицо разбили.        — А потом к ним пришёл Чистильщик, — Лёша уже на своём телефоне открывает новостной портал и выставляет старую дату, день, месяц и год. Макс открывает заметку. «Тела обнаружили дети, возвращавшиеся из школы».        — Детей не жалко?        — По заброшенным зданиям они теперь точно лазать перестали. Им же лучше. Да и не дети там, десятиклассники. X Сидят они в оружейке, пока где-то наверху лютует генерал Гнездилов. Причина неясна, но Громов обещал разобраться сам. У Лёши здесь, оказывается, целый схрон, и внезапно нарисовавшееся свободное время он использует с умом.        — Правда всё твоё? — Макс почтительно осторожно перебирает ножи. Лезвия холодят кожу сквозь тонкие хлопковые перчатки.        — Правда всё моё, — Лёша забирает у него очередной длинный нож в специальный пакет. Куда-то он их возит обрабатывать, чтобы Чистильщик никаких следов не оставлял, кроме трупов и крови. V Но и этот парень, Пугало, оказался не промах: глупо же идти против вооружённых полицейских с галлюциногенными порошками. Как-то получилось, что, пока Игорь смотрел «мультики» и отбивался от «клоуна» шваброй, на Макса уронили шкаф. Макс отчетливо понял, как чувствует себя червяк, раздавленный тяжелым ботинком: он словно оказался под прессом. У червяков не бывает табельного оружия, и его же у них не крадут. Пугало, видимо, выдернул пистолет из-за пояса у Макса — взял же впервые за последний месяц. Всю обойму Пугало разрядил в Леонидова практически в упор: Лёша пытался помочь Максу выбраться, а за преступником вроде бы побежал Пёс, но не успел. В Макса стреляли много раз, и момент выстрела для него часто растягивался, но все мышцы словно каменели, и ничего сделать он не мог. Всё произошло быстро в этот раз, Макс, кажется, только моргнул, как Лёша с криком упал рядом, прижимая ладони к животу. Потом время стало течь как всегда: Пугало за руку схватил Пёс и повалил на землю, а Максимов смог выползти из-под шкафа, ободрав локти и запястья. Лёша выжил, но всё равно умрёт, это должно было случиться ещё раньше, но регенерация вытащила его из состояния шока и подзатянула раны. Остальные процессы у Чистильщика развились практически стремительно. Оперировать его не взялись — по протоколам и не положено, тело должно восстанавливать себя само. Не справляется: значит, необходима перезагрузка. Можно медикаментозно, но зачем переводить лекарства, а это не простые антибиотики и растворы для инфузий, а специальные сыворотки, которых и так не много. Максу в халате жарко, под шапочкой чешется лысина, но уйдёт он — и Лёша останется один. Лена так и не приехала. Может, конечно, и не должна, понимает ведь, что с ним всё равно всё рано или поздно будет нормально. Просто не по-человечески как-то. Обычная, казалось бы, палата, с привычным для повалявшимся в больницах после ранений Макса, оборудованием. Но из всех возможных приборов подключен только кардиомонитор и датчики пульса и давления. Над дверью работает кондиционер, в комнате приятно прохладно. Но Лёша этого не чувствует, из-за лихорадки.        — У тебя может быть аппендицит? — вполголоса интересуется Макс. Во всех этих диагнозах он понимает очень слабо.        — Перитонит, — Лёша едва-едва может сфокусировать на нём взгляд, с трудом облизывает сухие, запекшиеся губы. — И заражение крови. По сравнению с тем, как он выглядел на заводе, сейчас он резко осунувшийся, с запавшими глазами и землистой кожей. Видимые части тела: лицо и руки у него в сливающихся кровоизлияниях.        — Я здесь посижу, ладно? — Макс подтягивает единственный стул ближе к кровати. Лёша уже ему не отвечает, тяжело, шумно дыша. Его не обезболивают, не капают, не делают абсолютно ничего: у него перитонит и стремительно развившийся сепсис. Всё равно умрёт, и умереть он должен сам, фокус с эвтаназией не подействует, и протоколы Чистильщика не запустятся. Этот сбой системы обходится ему слишком тяжело в этот раз. Повязка на животе у него пропитана свежей кровью там, куда кучно вошли все пули. Не сработай его восстановительные возможности, и он умер бы там, на территории старого завода. И всё же это было бы лучше, чем всё то, что происходит сейчас. Макс не знает, как умирают с такими травмами, но даже по его меркам происходит очень быстро. Лёша больше не приходит в себя. Датчик температуры показывает сорок и три градуса по Цельсию — ненадолго, потом цифры начинают убывать. Макс всё это время сидит рядом, в палате они одни, ни врачи, ни медсёстры не заходят к ним. Сам замечает, в какой момент самым шумным в палате становится он сам — Лёша дышит хорошо, если пять раз в минуту. Опять же он не на искусственной вентиляции, бессмысленной для него. Давление переползает через отметку семьдесят и так же неуклонно двигается к нулю. Датчик температуры замирает на тридцати пяти. Макс сам задрёмывает, когда становится совсем тихо, но резко просыпается — Лёша внезапно начинает дышать часто, поверхностно, судорожно. Потом прекращается и это. В двадцать минут восьмого у Лёши останавливается сердце, кардиомонитор фиксирует изолинию, но звуковой сигнал не подаёт — в этой палате всё намеренно выключено. Через минуту — Макс считает — программа в лёшиной голове начинает функционировать, постепенно возвращая к жизни мёртвое тело на функциональной кровати. IV Дежурный перенаправляет им сообщение: вызывают соседи на непонятный шум. Макс сначала хочет послать, а потом читает адрес и посылает по нему себя. Лёшина квартира, гадство какое. Вахтанг предлагает поехать вместе, но Макс отказывается, обещая позвонить, если дело дрянь. Дверь на этот раз закрыта изнутри, и это не cisa, который сейчас любой начинающий медвежатник вскроет, а iseo. Без спасателей не вскроешь, но у Макса очень удачно есть ключ. В квартире Максимов снимает пистолет с предохранителя просто так, на всякий случай, чтобы обходить комнаты было спокойнее. Но всё тихо, и это пугает, потому что единственным возможным местом нахождения Леонидова — если его, конечно, не увезли никуда в лес закапывать, — остаётся ванная. На ум Максу приходят все просмотренные ужастики: он знает, что боятся надо живых, а не мёртвых, но все хорроры стоят на обратном утверждении. Максимов торопливо убеждает себя, что живёт в реальном мире, и поворачивает круглую ручку двери в ванную, чтобы замереть на пороге. Ванна в крови, стена над ней, задёрнутая до половины поливинилхлоридовая шторка, частично потолок. Лёша лежит в ванной так, что Макс видит его голову, часть плеча и бок. В правой руке зажат пистолет. Судя по количеству крови, Максимов должен увидеть труп, но пульс на шее обнаруживается удивительно легко. Лёша жив, дышит, несмотря на повреждённый череп — не пулей, кости головы слева над виском и чуть дальше на лбу вдавлены внутрь, с осколками. Левая рука прострелена — останавливал себя же с пистолетом? Оборонялся? В любом случае, кроме раны от пули, сустав полностью раздроблен, кисть висит на сухожилиях, мышцах и коже. Макс не знает, что делать. Забирает из безвольной лёшиной руки пистолет, подкладывает Леонидову под голову свёрнутое полотенце и остаётся ждать. Леонидов всегда приходит в себя очень тихо, словно просто спал, с трудом моргает, подтягивает к себе бесполезную переломанную руку — кости срастаются, не очень быстро, видимо, основные силы брошены на повреждённый череп. Волосы у него свисают слипшимися сосульками, Лёша брезгливо касается их здоровой рукой. Пара литров крови в ванне его не смущает, а вот засохшая на теле корка — да. В сток утекает даже не розовая, а алая вода, но поверхность ванны неплохо отчищается вместе с засохшей кровью на лёшином теле. Голову он осторожно моет сам, как только благодаря регенерации зарастают все переломы черепа. Все испорченные вещи он оставляет, Макс щедро льёт растворитель прямо из бутылки в ванну, утопив там ещё и шторку. С потолка редко капает, непонятно, как отмывать. На стене вся кровь застыла, напоминая адский рисунок галлюцинаций психопата.        — Что произошло, Лёш? Правда, пожалуйста. Здесь был кто-то ещё?        — Нет, — он качает головой так, как будто хочет её оторвать. — Оно, — он стучит себе по голове. — Оно не позволило мне застрелиться. Ты когда-нибудь чувствовал, как твоё тело тебе же сопротивляется? Макс молчит, Макс хочет спросить, откуда вся остальная кровь, залившая даже потолок, но он думает, что не хочет этого знать. Леша, очевидно, не собирается разговаривать, и ему явно нехорошо, он проглатывает, не жуя сразу три таблетки обезболивающего. Ложится — Макс ложится рядом, но просыпается от резкого химического запаха, ноздри ему жжёт до чихания и слёз из глаз. Максу это напоминает рекламу про магического мужика из бутылки со средством для мытья полов, но тот персонаж всегда был в кристально-белых штанах и футболке. И уж точно не был полицейским с каким-то образом вделанной в мозг программой серийного убийцы. Лёша уже успел оттереть стену и потолок — на полу валяется швабра с изъеденной растворителем тряпкой. И не только тряпкой: пальцы у Лёши сожжены, казалось бы, идеально, чтобы не оставлять отпечатков. Он вроде бы не чувствует боль, рисунок в виде спиралей на подушечках пальцев восстанавливается на глазах, стоит ему только отложить тряпку, смоченную в растворителе.        — Ты меня боишься, когда я такой, — не оборачиваясь, говорит он, оттирая мелкие капли, попавшие на шкафчик под раковиной. — Это нормально, если что. Макс не отрицает, он, наверное, всё-таки боится. Максу потом не снятся кошмары, Макс просто вспоминает, как нашёл изуродованного и, что уж там, фактически мёртвого Лёшу в залитой кровью ванной. Это не идёт ни в какое сравнение с его смертью в больнице от инфекции. IX Ему ведь говорили посидеть дома. Но нет для Макса большего авторитета, чем он сам — это после смерти Жарова, конечно, всё началось, совсем не потому, что Макс всю свою жизнь без царя в голове, только Игорь где-нибудь в качестве шута. Леонидов тогда уж демон, особенно сейчас, ему на маску Чистильщика только рогов не хватает и адской печати. Леша, скорее всего, материл бы его сейчас, на чём свет стоит, но он занят — прикрывает Макса так, чтобы вывести с территории гаражного кооператива без потерь. В полукилометре отсюда, в одном гараже теперь братская могила — те, кто не погиб от ножевого ранения, медленно умрут от угарного газа — Леонидов оставил там машину главаря этой недобанды с включённым двигателем. Представлять всё это уже мучительно, хотя Макс не против — сутки своей жизни он не помнит, как и то, что с ним делали. Вероятно, продержали в наручниках у батареи, пока Чистильщик не вынес дверь. Очень в стиле Макса, кстати.        — Лёш, мне как-то не очень… — Макс не успевает договорить, перед глазами становится темно. Он пошатывается, но успевает почувствовать, как сбоку его подхватывает Леонидов и опускает на землю. Максу кажется, что отрубился он всего на несколько секунд: над головой плывут всё те же облака, Лёша сидит, склонившись над ним. Максимов не видит его лица, только клапан маски: без включенного фильтра Леонидов дышит в ней как небезызвестный персонаж «Звёздных войн». У него на самом деле полноценный шлем, способный остановить пулю небольшого калибра.        — Я в порядке, — Макс хотел сказать это уверенно, но звучит в итоге так, как будто он прямо сейчас умрёт. Чистильщик перед ним только кивает и сдвигает маску назад, как забрало. На лице у него вдавленные борозды там, где импульсным ударом маску вдавило в лицо, некоторые кровоточат, не затягиваясь. Банда, может, была и с приставкой «недо», но технологию они у кого-то украли. Максу не досталось, а Леонидову из той суперпушки прилетело в голову.        — Идти сможешь? — хрипло спрашивает Лёша. Кости его лицевого черепа заживают прямо на глазах, сращивая скулы и глазницу. Челюсть с большой вероятностью тоже была сломана и только что зажила, тогда понятно, почему он не разговаривал. Склеры его глаз довольно быстро из залитых кровью становятся белыми. Макс, разумеется, не идёт, а ковыляет, но и этого достаточно, чтобы дойти до лёшиной машины — Максимов сюда приехал в чьём-то багажнике. Сейчас он устраивается на переднем сиденьи доджа, вполглаза наблюдая через зеркало, как Леонидов переодевается в гражданское, а на его спине исчезает длинная гематома. Макс снова теряет сознание, уже когда они стоят на перекрестке в двух кварталах от больницы, и в себя приходит уже в палате. Его обследуют и говорят, что похоже на удар током, но у него хорошие анализы и никаких изменений на ЭКГ, МРТ и прочих аббревиатурах. А ещё странный уколочный след между пальцами на руке — интересное, конечно, место для инъекции, но Макс справедливо думает, что, скорее всего, колол его Леонидов. Макса оставляют на ночь — к вечеру у него только поднимается температура и засыпает он со снотворным из-за головной боли. XI Когда ему в истерике звонит Лена и говорит, что у неё в квартире два трупа. Макс, может, и не дёргался бы, а вызвал Жаровой оперативную группу, но она сквозь слёзы говорит, что это Лёша. Максу смешно самому с себя, он приезжает так быстро, как будто ему предложили оргию с Райаном Гослингом — а почему бы и нет — но встречает его только заплаканная Лена. В квартире на первый взгляд всё вроде бы без изменений, но в гостиной мебель вверх дном, даже люстра разбита, и поверх всех обломков и осколков возле того, что ещё вчера было столом, лежит Леонидов — неудобно, придавив свою же руку. Он в обычной куртке, порванной на спине и плече, а не в амуниции Чистильщика, и что вообще здесь произошло. Макс обходит сломанный стул и опускается на колени рядом с Лёшей — даже в такой ситуации у него в голове пролетает не один десяток неприличных ассоциаций и хахаек. В таком положении он видит ещё одно тело за диваном. Это точно труп, судя по торчащему из горла ножу.        — Что там, Макс, — Лена рыдает, растирая слёзы по лицу.        — Выйди из комнаты, — рявкает Макс раньше, чем понимает, что можно и помягче. — Нашим позвони, пусть присылают группу. И тон и слова верно действуют на Лену, она уходит, а Макс низко склоняется над Лёшей в попытках найти пульс или услышать дыхание. Неожиданно обнаруживается и то, и то, и Леонидов на глазах у Макса медленно приходит в себя. Максимов так и сидит с протянутой рукой, как будто на паперти милостыню просит: Лёша сам хватается за его ладонь, стараясь приподняться. У него даже получается сесть с опорой на спинку дивана, и его тут же начинает разрывать кашель. Весь низ максовой кофты обдаёт потоком горячей крови — Лёша откашливает её и какие-то слизистые кусочки — до Макса не сразу доходит, что это обрывки лёгочной ткани. О своей одежде Макс перестаёт волноваться, зальёт потом растворителем, делов-то, но он теперь замечает разрез на лёшиной рубашке и залитую кровью грудь. Лёшу это вроде бы уже не беспокоит.        — Лена где, — хрипит он.        — На кухне, — сразу же отвечает Макс. — Скоро наши приедут.        — Что там с этим? — Лёша неловко указывает на тело, очевидно, своего противника. Макс молча тыкает на нож в горле, Леонидов в ответ тяжело кивает.        — Кто это? — лицо мертвеца закрыто балаклавой, а по одежде и рукам Максимов его не узнаёт.        — Неважно, — Лёша хлопает Макса по плечу. — Крепче спать будешь.        — Почему он пришёл к Лене? Правда, Лёш, — Макс уже не требует, а просит. Лёша только кривовато улыбается и роняет голову Максу на колени, чтобы не лежать на кусках стекла XIII        — Действие. Скажи, где ты, — кричит в трубку Макс. Они приехали вместе с Вахтангом на вполне себе действующую турбазу, где вроде как отдыхали совсем не туристы, а кое-кто более зубастый. Вахтанга Макс нашёл минут десять назад без сознания, а до Лёши только дозвонился. Ориентиры местоположения очень так себе — бытовка за зелёным флагом, но Макс справляется, не забывая посматривать по сторонам. Большая бытовка, обшитая листами утеплителя, осталась без ступеней — точнее, лестница ней просто вырвана и отброшена в сторону. Макс с отчетливо взвывшими коленями открывает дверь, болтающуюся на одной петле, и запрыгивает внутрь. Леонидова он находит сразу: тот сидит, привалившись спиной к уцелевшей печке-буржуйке. Из лёшиной ноги вертикально торчит кусок трубы — Макс даже видит, откуда она была вырвана. Светит фонариком Лёше в лицо — тот весь в лаково блестящей крови, соплях и слезах, видок, конечно, не Айвазовский рисовал. И о чём Макс опять думает, какой, к дьяволу, Айвазовский? Рубенс или Мейлен, вероятно. Второй отломок трубы Лёша сжимает в руке — куртка на животе у него пробита, но рана, похоже, затянулась. В отличие от ноги: под лучом фонарика видно месиво, в том числе из сломанных костей.        — Оно только выглядит плохо, — у Лёши от боли трясутся челюсти, но хоть кто-то из них должен себя контролировать, потому что:        — Япона мать, — потрясённо выговаривает Макс. — Я вызову кого-нибудь.        — Просто вытащи, — сбивчиво просит Леонидов. — Ничего не случится. Там уже срастаются ткани. Всё будет нормально. Или он владеет даром убеждения, или у Макса слишком мало мозгов и много силы, или так влияет вся ситуация в целом: Макс хватается за трубу чуть выше раны и изо всех сил тянет вверх, радуясь в душе, что труба длинная, но не толстая. Пронзительный лёшин крик и струя крови, залившая пол — Макс успевает отодвинуться. И не верит — рана затягивается мгновенно, сращивая сосуды, мышцы и кожу.        — Вот так она должна работать, — сквозь зубы объясняет Лёша. Глаза у него плотно зажмурены, из-под век текут крупные слёзы.        — Это тебя этот так? — Макс дрожит и разговаривает преимущественно местоимениями.        — Ты его видел? — Лёша встряхивает Макса за плечо. — Чёрт, не получилось его застрелить, значит.        — А что с ним? — Макс поднимает глаза, с трудом оторвавшись от окровавленной трубы.        — Там такой шедевр доктора Моро, — Лёша качает головой. — Не вздумай смотреть.        — Его бы найти сначала, товарищ майор, — чуть злится Макс. Что за человек, только метр трубы из ноги достали, как уже готов на подвиги.        — Он сам нас найдёт. И он находит, кто бы это ни был, не сразу, но находит, топчется сначала вокруг бытовки, дышит как кто-то большой. И очень, очень, очень сильный. Максу снова страшно, а дважды за день — уже перебор. Лёша стоит на коленях, опираясь спиной на Макса и в любой момент собираясь атаковать, двумя руками держит ту же самую трубу. Как-никак, оружие испробовано в деле.       — Глаза не открывай, — напоминает Леонидов. — Пожалуйста. А потом еле живая дверь разлетается в щепки. Вломившийся к ним некто пахнет мертвечиной, и Макс почему-то уверен, что это его настоящий запах. Схватка недолгая, даже по звуку шагов и ударов Лёша определённо быстрее. Через миг труба с чавкающим звуком входит, видимо, в живот. В чей — Макс понимает, только когда очень живой и тёплый Лёша дёргает его за рукав, говорит «пойдём» и выводит из разнесённой бытовки. Макс задевает кого-то — что-то — ногой, подошва как будто проваливается в расползающуюся сгнившую плоть, но он не хочет знать, что там.        — Всё, всё закончилось, — Лёша отпускает Макса — тот промаргивается, глазам от света больно, — и опускает ладони в снег — от них идёт пар, алое на белом выглядит отталкивающе, но Лёше всё равно. Чистым снегом он трёт лицо и шею, Максимов просто смотрит. По яркому морозному небу плывут пушистые, какие-то летние облака. XII Всё это — настоящий сюрприз ко дню рождения, в плохом смысле, к несчастью. С Ксенией Макс уже года три как не виделся, но в этом июне Даждьбог видимо, распорядился именно так. Другой же бог в лице Георгиевского собирает их всех в кабинете и говорит, что на ближайшем заседании суда, где будет решаться судьба одного человека, будет совершено нападение. Причём вне зависимости от количества сотрудников полиции в зале суда, это всего лишь вопрос времени. Заседание нельзя перенести в подземный бункер, а жаль. Георгиевский рассчитывает в основном на Леонидова, остальные будут только прикрытием для него. Перед заседанием они все находятся в коридоре. Приказано не отсвечивать и не выдавать себя ещё больше, чем они могут. Все на взводе и на нервах. Макс с Ксенией пытаются разговаривать.        — У него всё хорошо? — как бы невзначай спрашивает она. Макс смотрит за её взглядом — он, очевидно, направлен на Леонидова. Макс думает несколько секунд и решает Ксении всё-таки не лгать.        — Нет, — негромко отвечает он. — Совсем нет. Ксения извиняется и подходит к Лёше — вроде бы он и коммуницирует с ней, но говорит мимо, сквозь неё, через плечо Ксении, контролируя обстановку.        — Он совершенно другой был, — потрясённо признаётся Ксения, вернувшись к Максимову. — Задёрганный, конечно, но не критично. А сейчас… Теперь очередь Макса извиняться. Как только он берёт Лёшу за руку — незаметно для остальных, у них всё же не настолько свободная страна, — как тот отмирает. Один зрачок у него по-кошачьи узкий, второй — с пятирублёвую монету. Их пускают в зал суда: Макс стоит возле двери, двое оперативников — среди присяжных. Лёша — около подзащитного Ксении. Едва судья успевает позволить всем сесть, как стена, смежная с улицей, направленным зарядом разлетается на куски, а через дыру в зал заходят несколько человек в масках. Для Макса это как один миг — только что всё было в порядке, а теперь хаос и неразбериха. Он, как может, помогает выводить людей, оказавшихся близко к нему, но не видит никого из своих. Он пробирается через толпу паникующих людей, стремящихся выбраться наружу. Часть потолка обвалилась возле мест для подсудимых, из-под плиты торчат чьи-то ноги в туфлях. Возле перевёрнутого стола судебных заседаний три трупа, продолжающих заливать бетон и штукатурку своей кровью. Ещё один, в форме спецназа, даже с нашивками, зажимает рану от ножа в боку.        — Всё хорошо, Макс, — голос Ксении звучит непривычно осипшим, из-за пыли в воздухе, сама она сидит, сгорбившись, возле своего подзащитного — у того бедро ротировано кнаружи и на лице пара ссадин. Макс кашляет сам, опирается на стену, в ушах после взрыва так и не перестало шуметь, перед глазами мутновато.        — Лёша где? — хрипит он, снова кашляя.        — Здесь, — Макс с Ксенией даже оборачиваются. Из-за дверного проёма судейской комнаты Леонидов появляется вместе с пятым преступником, которого он пинком заставляет опуститься на пол, сам садится на стул судьи. Ловит взгляд Макса и явно заставляет себя чуть улыбнуться в ответ. У него уже затягивающаяся рана на лбу и правая рука на весу, но жив же.

***

       — Эй, Макс, ты как? — знакомый, почти родной голос заставляет его выплывать из тяжёлого забытья. Веки тяжелые, и Макс с трудом открывает глаза. И первое, что он чувствует — трубку во рту и пластырь на лице, которым она зафиксирована.        — Тише-тише-тише, ты подключен к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Макс успокаивается, только смирившись с тем, что машина не советуется с ним, когда сделать вдох или выдох, но обеспечивает достаточным количеством воздуха его лёгкие. Они только что ведь были у Лёши в квартире, и, кажется, Макс просто задремал. Очевидно, что Лёша где-то рядом, но Макс просто не видит его, но успокаивается достаточно, чтобы оглядеться. Комната со светло-голубыми стенами и белым потолком, огромное окно, очевидно, на улицу, сейчас с опущенными тяжелыми роллетами, другое, на всю стену, видимо, в какую-то комнату для наблюдений. Неприметная дверь без ручки, с биометрической панелью, моргающей зелёным.        — Тебе ввели миорелаксанты, так что можешь не пытаться двигаться. Он даже не сам дышит, так какого чёрта? Наперекор и лёшиным словам и здравому смыслу Макс пытается хотя бы дёрнуться, но тело не то, что ватное, оно никакое. Наверное, если бы он хоть как-то шевелился, то вырывался бы изо всех сил. В висках стучит из-за паники, кардиомонитор тревожно пищит, когда частота его сердечных сокращений достигает ста десяти.       — Ты устроишь себе паническую атаку, слышишь? — Макс закатывает глаза так далеко, как может. Вот же психолог недоделанный. — Сосредоточься на дыхании. Он пробует не думать о вдохах, а считать. На первой сотне Макс вдруг понимает, что может двигать хотя бы глазами, да и приподнятое изголовье позволяет не слушать просто голос из пустоты. Он до соплей рад, когда такая тяжёлая и неподвижная голова чуть-чуть поворачивается вбок. С Лёшей их разделяет метра четыре ровного пола. У Макса это, скорее, операционный стол. У Лёши — платформа из нержавеющей стали с множеством панелей по бокам. Он никак не пристёгнут, без трубок в горле. Макс замечает широкий синий браслет на его запястье, как в зарубежных больницах, с длинным номером. Гроздь пластиковых пакетов с растворами, из одного длинная трубка подключена к порту его подключичного катетера, в подыгольной ёмкости стремительно срываются капли. У самого Макса, наверное, такой же, но он не видит, даже если скашивает глаза вниз.        — Ты же хотел узнать, каково это? — Лёша продолжает говорить. Макс очень хочет заткнуть его несколькими сильными ударами, но всё, что он может, это лежать и слушать. — Не знаю точно, как это произойдёт сейчас, но в моём случае это были психотропные вещества, нейростимуляторы, что-то, названия чего я не знаю, и, ты не поверишь, внушение. Макс думает, что внушить ему самому могли всё, что угодно, в том числе и то, что весь этот бред происходит на самом деле. Он хочет верить, что это какая-то извращённая фантазия его мозга, но вряд ли его правое и левое полушария настолько изобретательны.        — Ты сейчас меня ненавидишь, — Лёша как будто усмехается. Максу хочется стереть эту усмешку с его губ, желательно, вместе с губами. — Я этого не хотел. Они поставили ультиматум: либо ты становишься участником эксперимента, либо они убьют тебя у меня на глазах. Именно в этот момент Макс ненавидит его всей душой. Всё было решено заранее и за него, более того, Леонидов имеет к этому самое прямое отношение. Максимов думает, что, не раздумывая, выбрал бы смерть. До Макса не сразу доходит, что раз уж Лёша выбрал ему такую участь, значит, смерть стала бы ещё большим мучением.        — Они достаточно изучили эту программу на мне, слышишь? — негромко убеждает Лёша. — С тобой ошибки не произойдёт. Они получат идеального убийцу, без всех поломок и откатов. Он говорит обо всём этом так, как будто речь идёт о починке робота, бездушной бионической машины, не чувствующей боли. Поломки и откаты — то, из чего складывалась вся его жизнь до сегодняшнего дня. Макс, как может, приподнимает брови. Мог бы — спросил, зачем здесь тогда Леонидов. Но тот вдруг понимает его без слов.        — Они хотят исправить все эти сбои в системе, — Лёша сбивается на последнем слове. Максу нужно знать, больно ли это, но язык его не слушается, да и из-за трубки в горле сказать он может примерно ничего. Они лежат не в полной тишине, главным образом из-за аппарата ИВЛ, подключенного к Максу, да и все остальные приборы не беззвучные. В этом механическом шуме и размеренных сигналах машин — Макс не уверен наверняка, он не смотрел в этот момент, — Лёша отчётливо бьётся затылком об стол, но, когда Максимов переводит на него взгляд, Леонидов выглядит так, как будто ничего не было. В комнате нет часов, но, по расчетам Макса, проходит не менее десяти минут, прежде, чем дверь отъезжает в сторону, впуская к ним безликих людей в спецодежде и респираторах.        — Тебе не будет больно, — внезапно говорит Лёша, не обращая внимания на лаборантов. — Сейчас точно нет. Макс не хочет спрашивать, будет ли больно самому Леонидову, потому что это очевидно: того бьёт крупная дрожь, пока он взглядом сопровождает каждое действие людей в хирургических костюмах и халатах.        — Я почти не помню, как именно это было, — лёшин голос внезапно становится прерывистым и на тон ниже. Макс не сразу понимает, что он, скорее всего, плачет, пытаясь скрыть слёзы. — Они сказали, что мозг заблокировал эти воспоминания, как самые травмирующие. Помню только боль. Лёша замолкает, как только высокий человек в маске начинает пристёгивать его руки и ноги к столу какими-то фиксаторами. Макс думает, что сам бился бы до последнего, не позволяя к себе прикоснуться. «Поэтому тебя и накачали лекарствами», — вкрадчиво добавляет внутренний голос. — «А Леонидову этого не требуется». Или потому, что он уже пробовал — проносится в голове у Макса. — Сопротивляться. И знает, что будет за это. Макс продолжает смотреть, хотя, по-хорошему, не стоит. Один из лаборантов затягивает ремни вокруг лёшиной головы, проверяет крепление, а потом достаёт из пластиковой упаковки резиновую капу — Макс видит на ней следы зубов — сжавшихся от нестерпимой боли? Лёша так привычно прикусывает капу, а маркировка сбоку на ней повторяет номер на браслете, надетом на его запястье. Макс отводит взгляд, внезапно обнаруживая, что с ним самим тоже что-то делают, с разницей в том, что он ничего не чувствует, хотя многочисленные трубки катетеров не может не узнать. Над его головой протягивают какие-то электроды с проводами, и, судя по лёгкой щекотке, лепят их на виски. Кто-то нажимает на педаль внизу его стола, переводя его полностью в горизонтальное положение. Макс снова смотрит в бок — и Леонидов, оказывается, смотрит тоже. Лицевая кислородная маска на нём выглядит, как огромный паук, присосавшийся к коже.        — Со мной они закончат раньше, второй раз всегда быстрее, чем первый, — лёшин голос звучит глухо. — Я буду тебя ждать. Им обоим одновременно вводят что-то в капельницы: Макс, сколько может, держит глаза открытыми — перед тем, как его окончательно выключает, он слышит истошный лёшин крик.