Больше двух говорят вслух

Володя зацепился за воротник Пашиной рубашки указательным пальцем, оттягивая вниз — и да, не показалось. На бледной шее невыездного петербургского жителя цвел заживающий засос, нескромный, желтовато-багровый — и которого он, блядь, не оставлял. — Это что, блять? Ярость вперемешку с мрачным удовлетворением подкатывает к солнечному сплетению, заставляет распрямить плечи и приготовиться к ожесточенной семейной ссоре прямо на Пашиной кухне. Не виделись неделю, ну не мог он всё это время… — Володя, ты чего? — Паша смотрит на него недоумевающе, одергивает ворот, неприятно удивленный таким обращением, — Это то, что бывает, если кусать людей за плечи со всей дури. От всей широты души, простите. Как-то всё неправильно. Должен быть скандал, обвинения во лжи, но они стоят вдвоем на тесной кухне, Паша едва успел раздеться после работы и режет им картошку — и от занятия не отрывается. Не боится, не скрывается, не врёт, что ли? Володя не помнит, чтобы кусал вот так, чтобы оставались еще и следы от зубов вокруг скопления точек кровоподтеков. А может, и кусал. Хочется поджать хвост, потому что Паша нехорошо — очень догадливо — щурится. — Ты решил, что это повод меня на адьюльтере за горячую руку поймать? — он откладывает нож, и Володя не может оторвать от перепачканного крахмалом лезвия взгляд, — Я не понимаю, Володь. Когда ты меня всю неделю третировал, куда я пошел и когда буду дома, я решил, что ты волнуешься. Я что, дал тебе повод? — Не давал, — запал испарился, как его и не было. Правда же, сам вцепился тогда, а как пелена перед глазами встала. Паша опирается на стол руками и откидывает челку со лба. Красиво до жути — и предвещает скандал другого рода. Такой, что сейчас они будут смотреть на друг друга молча, пока не вскипит чайник, не сгорит сковородка, и придется Паше перестать гипнотизировать Володю, а Володе — мариновать себя в стыде. — Но тебе нужен был предлог, — неожиданно мягко говорит Паша, и Володя вскидывается весь, наталкиваясь на хитрый взгляд зеленых глаз, не успевая отпрянуть, пока его не захватывают в объятия самым бессовестным образом, — Володя. Паша держит его практически под бедра, отступать — только падать башкой в стену, пользуется разницей в росте, зараза такая. Володя чувствует себя котом, который выжидал у мышеловки и прищемил свою же лапу. — Скажи мне честно, пожалуйста, — голос у Паши теперь словно мёд, когда он набирает эти вкрадчивые интонации, мурашки к крестцу сбегают табунами. Володя отворачивается. — ты хотел меня поймать? Тебе бы понравилось, если бы другой мужчина ко мне так прикасался? Кулаки сжимаются добела. — Ты бы хотел просто знать, — губы практически у его уха, — или смотреть тоже? — Прекрати издеваться, — тихо просит Володя. Он не может выносить, до мелкой дрожи, даже мысли о том, что какой-то безликий человек прикоснется к нему, к нему, будет чувствовать Пашино дыхание на своей коже так же, посмеет — как кто-то смеет — оставить свои следы; и отлично знает, что Паша чувствует, как ему в бедро упирается член. — А если бы я обиделся? — Паша касается губами кожи за ухом, утыкается носом в волосы, и Володя глубоко выдыхает. — Ещё бы шкафы решил обыскивать, жаль, балкона нет. Мог просто мне сказать. — Паша, а как такое надо говорить? — он, наконец, поворачивается лицом, всё так же неловко прижатый к кухонному столу, — Любимый, — и этот сукин сын довольно улыбается на это обращение, — после того, как я подрался со стенкой, подумав, что у тебя может кто-то быть, я отлично подрочил, как тебе такая идея? На резкость его всё же отпускают, но недалеко. Паша возвращается к картошке. — Ладно, я признаю, что сам бы не придумал формулировки изящнее, — его как будто это даже не шокировало, таким спокойным и довольным он выглядит, — мог бы прислать мне ссылку на видео. Вообще-то Володя хотел попытаться вернуться с небес на землю и пережить внезапную эрекцию за мытьем посуды, но он почти роняет кастрюлю в раковину. — Это реакция на возмутительное предложение или на то, что я имею понятие о том, что такое порнография? — Тебе нравится надо мной издеваться. — в сердцах выдает Володя, качая головой. — Ну может, чуть-чуть, — Паша выкладывает в кастрюлю картошку и включает газ. Глаза у него хитрые и бегают, и взгляд со смешинкой, — совсем. *** Они хотели обсудить, как это должно произойти и обсудили; дойдя до «наверное, это должен быть незнакомец, из какого-нибудь приложения», Володя уже стаскивал с Паши носки. В этот момент он даже не думал о том, чтобы действительно — прятаться, подглядывать, сдерживать напряженное дыхание, не выдать себя, пока в этой постели другой — но Паша тоже… хотел. Хотел его с этой стыдной, странной фантазией. Когда он разорвал поцелуй, было тяжело дышать, будто бы он вынырнул из глубокого омута; когда он навалился на Пашу сверху, прижимаясь между широко разведенных бедер, тот прильнул так, будто необходимо было сплавиться кожей, чтобы невыносимый жар внутри дал вдохнуть — и это с ним сделало упоминание того, что Володя будет смотреть, не отрываясь. Впервые Володе нужно было отдышаться после. Паша уже устроился у него на груди, копаясь в его же телефоне — «у тебя модель новее, у меня это приложение не идет» — и копался среди анонимных анкет кандидатов. У большинства фотографий не было, но отбор был не по внешним данным. — Ты уверен, что это безопасно? — еще раз переспросил Володя, краем глаза посматривая на ленту. — Анонимность и одноразовость тут синоним безопасности, — Паша продолжал листать, оставляя редкие лайки — лайки? — к тому же, вроде в том и суть, чтобы ты присмотрел? На кухне как раз сковородка есть, если услышишь, что я как-то не так кричу, приложишь гостя по голове, — и фотку какую-то разглядывает. — Я за тебя переживаю, — Володя приподнялся, чтобы лучше увидеть, что Паша там высматривает у «м, fwb, ons, 27», — чужой всё-таки человек. — Да ладно, если будет какой-то неприятный тип, не пущу его на порог, — Паша так и не отрывается от экрана, — во, смотри, написал ему. — Что значит — написал? Не хотел сначала… Ах ты, — заметив, как внимательно тот наблюдает за реакцией, сделав невинные глаза, Володя забирает телефон и ставит его на блокировку, убирая куда подальше, — диверсия, значит. — Я достаточно деморализовал тебя на второй заход? — Паша юрко переворачивается, утыкается носом ему в ребра, ведет по грудине, мажет языком- Володя подтягивает Пашу на себя, и бедра такие восхитительно тяжелые на его бедрах, только для его прикосновений, для его взгляда — и на коже расцветают смазанные пятна кровоподтеков от того, как крепко и глубоко пальцы впиваются в мышцы. Паша над ним — натянутая дрожащая струна, коснешься, и пальцы в кровь, и он мстительно, с оттяжкой сжимает зубы на его ключице. Зная, что Володе так очень хочется сделать самому — и очень нельзя. *** Володе так нервно. Страшно. Почти искренне больно, колет так за грудиной от обиды на грани настоящей, что пальцы на ногах сами поджимаются. Паша скинул смс — «поднимаемся» — и он готов взвыть. Незнакомца, с которым Паша ему изменит — и горячий комок прокатывается от горла до паха — решили искать в баре. Это опасно, это неконтролируемо, а вдруг Паша успеет трахнуть еще троих, пока перебирает, кого привести домой, и он там, под другими мужчинами — колени дрожат и руки, и Володя пьет в темной кухне свой коньяк, понимая, что еще немного — и переберет. Всё чувствуется слишком реальным. Из приоткрытой двери кухни открывается идеальный вид на диван, который они передвинули. В горле пересыхает — кто-то уложит Пашу на него, и Паша позволит себя раздеть, коснуться, он будет дышать в ритме плавных движений внутри, прижатый чужой горячей тяжестью — на ладонях остаются лунки от ногтей. В тишине и темноте он слышит только свое сердцебиение, гулкое, частое. Когда в замочной скважине поворачивается ключ, сердце подпрыгивает в глотку — в коридоре виднеется тонкая полоска света с лестничной площадки. Тут же слышен громкий шепот, «надо поторопиться, пока мой парень не вернулся, я так хочу тебя», и Володя закусывает губу, чтобы не зарычать? заорать? , скрючиваясь на своем стуле. В живот ему упирается крепко стоящий член. Это так по-настоящему. Квартиру заполняет запах тяжелого парфюма и он готов взвыть, представляя, что сейчас его Паша пропитается сладкой амброй и ветивером насквозь. — Давай выпьем? Немного, — он слышит звон бокалов, — хочу расслабиться. Отдаться тебе, — Володя слышит низкий смешок, понимая, что этот спектакль скручивает ему нервы в канат, — ты такой красивый. Они пьют и говорят о чем-то, Володя слышит этот низкий, грудной смех — так Паша всегда делает, когда рисуется, — и это такая тонкая пытка, каждая нота подобрана специально для него, и от этой чуткости только больнее. Ведь Паша знает, как ему нравится слышать: — Раздень меня, — и Володя промахивается своим стаканом мимо стола, звеня стеклом, — все эти пуговицы… Этого мужчину, эту тварь, эту сволочь, которая смеет трогать то, что ему не принадлежит, он едва видит, потому что Паша садится на его колени, и зеленая рубашка, подталкиваемая чужими пальцами, соскальзывает с плеч и падает на пол. Володя зажимает себе рот и нос ладонью и запускает руку в штаны, сжимая член, готовый умолять, чтобы они остановились, чтобы они не смели останавливаться. — Поцелуй, — говорит Паша, и Володе приходится прикладывать невероятные усилия, чтобы не сорваться с места и послушаться приказа, — укуси здесь… — А парень? — Пусть ревнует, — в его голосе столько сбитого дыхания, возбуждения, — видит, что меня хоть кто-то хорошо трахает. У Володи белеет за веками. Паша встает на колени на диване, нависая над мужчиной, чтобы с его места на кухне было видно, как чужие пальцы проникают внутрь, сжимают ягодицы, растягивают медленно, так, что Паша насаживается сам. Володя двигает рукой по члену в том же ритме, ловя короткую передышку — пока мужчина не говорит «достаточно». Пашу кидают спиной на диван, так грубо, он бы никогда — а тот только улыбается, манит к себе и раскидывает свои бесконечно длинные ноги. Володе не видно, как мужчина раскатывает презерватив и входит внутрь; его собственный судорожный вздох скрывает громкий грудной стон, вырвавшийся из груди Паши. Волна страха быть раскрытым накрывает его, сменяясь удушливым стыдом, и он закрывает лицо рукавом, давя слезы и так близко подходя к краю, пока его рука движется по стволу в быстром темпе, пока — — Кончи в меня, — стонет Паша, и его прошибает током, сперма выплескивается на руку и живот, пока он продолжает судорожно толкаться в ладонь. Не могли же, они в презервативе, но это не так важно, ведь сама мысль, кто-то внутрь него- Он растекается по стулу, ощущая, как трясутся ноги. Володя чувствует себя невероятно вымотанным — что происходит в комнате он мало осознает, пытаясь хотя бы найти точку опоры. Стыдно становится тут же — но у него нет сил на это. В горле пересохло, и приходится заливать только одним коньяком. — Да-да, всё чудесно, но вот совсем скоро- ага, пока, обязательно перезвоню, — хлопает дверь, и Володя осознает, что Паша гостя выпроводил. Дверь в кухню распахивается с грохотом пушечного ядра. Володя вздрагивает. Фурия на пороге заставляет его слегка бояться — и ощутить возбуждение снова. У Паши растерзана шея, губы и волосы всклокочены, словно воронье гнездо. Светит только из коридора, и его стройная фигура в проеме подсвечена сзади — наброшенная на плечи рубашка просвечивает, а на бедрах видны тонкие влажные потеки. — Только попробуй мне сказать, что ты всё, — Паша набрасывается на него с жадностью, от которой почти больно сверхчувствительному после оргазма телу, терзает губы, будто изголодался по ласке до рези, — я хочу тебя, я хочу тебя, пожалуйста, прикоснись ко мне так, как ты знаешь, как ты умеешь, — он почти стаскивает их обоих на пол. Как будто просыпается второе дыхание или отключается сознание, потому что Володя оказывается подхватить его под бедра и утащить, практически утыкаясь щекой ему в грудь, и бережно опустить на диван, немедленно оказываясь сжатым коленями с двух сторон. — Я думал, что я могу почувствовать твою злость кожей, я был в огне, — шепчет Паша, пытаясь направить его член в себя, — никто меня никогда так не хотел, как ты. Я слышал, как ты дышишь, — и его рот раскрывается беззвучно, когда член проталкивается внутрь практически сразу до конца, — я… я хотел, я… — Тише, — он впивается в пашины губы поцелуем, ощущая металлический привкус. Его бедра двигаются ровно и быстро, так, как он-знает-что-нравится, но долго он просто не продержится в жарком и тесном теле. Паша сжимается на нем так восхитительно, и пресс дергается. Ему нужна кровь в поцелуе; ему нужен терпкий пот, стирающий все остальные запахи, он хочет, чтобы на его плечах остались царапины от ногтей. — Плюнь, — он разрывает поцелуй, и Володя уже не спрашивает — слушается всего, и Паша накрывает свой член влажной ладонью, — сейчас я хочу по-настоящему внутрь, давай, для меня, ты… Он такой горячий внутри. Держит так крепко, сцепившись лодыжками за его поясницей, и смотрит так, как ни на кого. Володя с трудом удерживается на руках, дождавшись, пока Паша доведет себя до оргазма в пару движений, и опускается на него всем весом. Оставаться внутри после того, как кончил — приятно, но так много. Он утыкается носом Паше в ключицу и прикрывает глаза. — Спасибо, — шепчет Володя и касается легкими поцелуями его шеи от плеча до нежной кожи за ухом. Пашу пробирает легкая дрожь, — никто для меня такого никогда не делал. — У меня сейчас был самый лучший секс в жизни, — убито отвечает Паша и Володя поднимает голову, — и я не имею в виду этого… как его… в общем. Володя шумно выдыхает ему в грудь и Паша дергается от щекотки. С огромным усилием воли он осторожно сдвигается вниз, медленно выскальзывая из разнеженного тела, и пристраивается рядом. Потолок делает попытки кружиться, и они все так и не перевели дыхание. — Я не имел в виду ничего, что там наговорил этому парню, — грудь Паши тяжело опускается и поднимается, блестя от пота, — просто для твоей реакции плел. — Спасибо, что уточнил, — отзывается Володя. Он поворачивает голову в сторону, чтобы увидеть его лицом к лицу, — Тебе это не неприятно? Что я так сильно злюсь и ревную? Я не думаю, что ты можешь быть моим, как вещь, но я хочу, чтобы ты был моим. Но не… — он подбирает слова, — пугать тебя. Паша переводит взгляд на его губы, и влажные ресницы блестят. — Нормальному человеку, наверное, было бы неприятно, — отвечает он, разглядывая родинку на подбородке у Володи, — но у меня больной мозг. Я не увидел бы любовь, если бы мне показали её под носом. Я никогда не чувствовал себя любимым, как сейчас, — он поднимает глаза и Володя видит в его глазах спокойную уверенность, — когда я мог слышать, как ты стаканы бьешь от того, что ко мне прикоснулся другой человек, — он вздыхает, — мне не страшно. — Я люблю тебя, — только и может ответить Володя. — О, я знаю, — он оставляет за собой точку в этом разговоре, накрыв володину щёку рукой и увлекая в нежный поцелуй, словно бы отмеряя, сколько уязвимости положено им обоим на этот момент. Володя готов согласиться — сегодня всего достаточно.