Война отдавалась отголосками

Война отдавалась отголосками где-то дальше её распрекрасный полей. Вера не слышала звуков бомбежек, не вздрагивала от выстрелов и не чувствовала что завтра не наступит. У Благовещенска был вполне четкий план на всю неделю, в первой половине дня в управлении разгрести бумаг сколько позволят, а после обеда уже поедет на ближайшие поля, помогать сбору и контролировать работу. Её не особо жаловали на роль контроллёра, но приходилось терпеть, Вера хотя бы не заставляла по нескольку часов стоять у станков, а всего лишь записывала, какой объем работы был выполнен. У Веры помимо помощи в сборе осенью было мало физической работы, разве что к ноябрю приходилось оставлять работу контроллера и идти на швейную фабрику. Войска приходилось как-то одевать. Да и люди не могли ходить без одежды. На поставки из других городов задирали цены, и поступало дай бог три пальто, да одна пара сапог, и то женские. Хотя в городе-то тоже не шибко много шили, за смену если успеют пару тулупов да варежек сшить уже хорошо. Зато после смен все дружно шагали в театр, там правда показывали только три спектакля, которые уже выучены наизусть, но это не мешало веселью. Одна Благовещенск после смены шагала снова в управление, чтобы предоставить отчёт, и снова посидеть с бумажками, пока Валерия Геннадьевна не прогонит спать. Иногда Вере думалось, что это никогда не закончится. В целях экономии времени, она перебралась из уютной квартирки на Большой, в домишко пожилой женщины в район КПП что любезно пустила Верочку в обмен на мало-мальскую помощь. До управления далеко, но пешие прогулки полезны для здоровья, а в непогожие дни, Благовещенск собирала отчёты за три дня и отправляла почтой, зимой делала точно так же. Рутинная работа заполнила все девичье сознание, заставляя тонуть во времени. К 43му году Вера перестала отрывать листы календаря, дату, что писала в отчёте забывала та уже быстро, как и вспоминала. За фронтовым новостями девчонка тем более не следила. Не считала нужным знать как продвигается армия, не хотела знать пришла ли помощь. Правда она в конечном итоге все равно все знала, и по сей день каждый день помнит, блокаду Ленинграда, битву при Сталинграде, оборону Севастополя. Помнит все, потому что боится. Боится что верхушка примет решения сдаться. Примет решение продать все, что строилось много лет. Это пугало, это заставляло вслушиваться в слова девушек постарше, что читали газеты на обеде, впитывать как губка все, что они говорили. Всю смену сидеть за педальной швейной машинкой и прокручивать эти события. Холод Ленинграда, кровавые стены некогда белых церквей Сталинграда, полуразрушенные Калинин и Смоленск. Жуткие картины, выдуманные подростковым мозгом не давали спокойно дошить подклад тулупа. То нитка выскочет, то шов поедет, благо незначительный брак допускался. Благовещенск много чего не понимала. Она не понимала, как можно кого-то настолько ненавидеть, чтобы начать людей убивать, и города, словно в древности, с землёй ровнять. Она не понимала для чего подписывает документы об отправлении молодых парней в адское пекло. На подкорке сознания всегда был ответ, и Вера понимала что он верный, но это не унимало тревожащие юношескую душу вопросы. Мало было проблем в жизни Благовещенска, подумал бог и послал ей Тынденский район, который сидел без провизии, но рельсы с БАМской железной дороги все же отправлял на фронты. Бедная малютка, которой дали надежду заменить сестру на посту центра области, сейчас еле могла находить себе пропитание. Как бы Вера не сторчалась помочь младшей, доставка всё равно занимала много времени, и не всегда провизия ввозилась в целости. Война отдавалась отголосками где-то там, на западе. Где недавно освободили бедный Ленинград, куда недавно начали продвигаться войска Красной армии. Где освобождали Смоленск, Харьков и Киев, где находился источник всеобщих страданий. Когда девушки на обеде читали сводку фронтовых новостей, дышать становилось легче, войска двигались дальше. Затем снова по голове ударяли металлическим сатейником, когда приходилось читать цифры потерь. Как ни крути, они были, и от девчушки не скрывали цифр и кровавости новостей. Никто не смел ей врать. Даже Лёня. Хабаровск в эти годы впринципе позабыл о подруге. У него были дела важнее. Но когда выкраивал дай бог два денька отдыха, всегда приезжал. На все вопросы отвечал честно, не видел смысла врать. Утирал слёзы, говорил что сейчас все идёт хорошо, что ещё совсем немного, и они снова заживут спокойно. Словно мантру повторял, потому что не только Вера задавала эти вопросы. Эти годы прошли словно один страшный сон, каждый день похожий на другой. Вера не могла позволить себе как-то их раскрасить, не положено. Благовещенску можно было только трудится на благо братьев и сестер, как когда-то трудился Албазин. Ей можно было только шить тулупы да варежки, а летом и осенью на полях работать. Даже Лёня не скрашивал будни, а лишь сгущал краски. Окончание этого страшного сна словно вернули Благовещенск к жизни, в душе так точно. Хоть она и понимала, что придется работать ещё усерднее, но это было не важно. Страна на ноги встанет быстро, города отстроят, да так, чтобы как Москва были. Жизнь закипит снова в людях, и в ней самой, разгорится вечный огонь. Вере снова хотелось жить. Она не пыталась убежать от реальности сильнее давя ногами на педаль, и сидя на кухне со свечой и чашкой остывшего чая. Не пыталась выкопать всю картошку в один день на огороде милой пожилой женщины, она даже в 48ом перебралась обратно в свою квартирку на Большой. Благовещенск никогда не желала войны, и навряд ли пожелает. Только умалишённый будет желать столь ужасных действий. Война, пусть и пройденная в тылу, оставляет такие же ожоги и шрамы. Ожоги болят, но они же напоминают, какой труд был вложен в эту победу. Сколько людей полегло за свободу, и сколько городов отстроили из пепелища. Вера ходит на каждое празднество этого дня, каждый год вспоминая, что было до и после. Каждый год скорбит по ушедшим, и торжествует на парадах. Сегодня великий день, день благодарности за мир. День освобождения, день скорби и торжества. Войны не должны повторяться, наученные опытом города это как никто другой это понимают. Bella matribus detestata. Bella sunt maledicti a populo.