Тебе, Изуку

Бакуго был первым. Первым, кто пришел в себя, первым, кто несмотря на боль и слабость поднялся с постели. Первым у закрытой двери реанимационной палаты. Где-то на краю сознания он понимал, что ломиться туда не следует, а потому стоял, прижавшись носом к темному, непрозрачному стеклу, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. Конечно, его не пустили. Водворили обратно в отделение интенсивной терапии, для верности приковав к поручням специальной койки. И он был вынужден ждать. Каждого медика и посетителя он встречал яростным, требующим немедленного ответа взглядом, и только зло цокал языком, когда этого ответа не получал. Так прошла неделя. За это время его раны зажили, с его груди и спины сняли швы. Еще через три дня, когда стабилизировались показатели крови, Бакуго выписали. А Деку остался. Говорили, он так и не пришел в себя. Врачи не давали прогнозов, по крайней мере одноклассникам так и не удалось ничего ни узнать, ни подслушать. Учителя в разговорах были сдержаны, и как первый А-класс не пускался на ухищрения, ничего кроме дисциплинарных взысканий для Шоджи и Джиро они не добились. Бакуго в этом участия не принимал. Уже по собственному опыту зная, что ничего хорошего своим упрямством не добиться, он занял выжидательную позицию. Каждый день после уроков он ехал в больницу. Узнавал, что ничего не поменялось, и ехал на тренировки. Вечером приезжал снова. И возвращался в общежитие ни с чем. Спустя три недели состояние Деку стабилизировалось, и его перевели из реанимации в отделение интенсивной терапии. Его даже разрешили посещать одному человеку в день. Конечно же не Бакуго. Тетушка почти поселилась в больнице, и максимум, чем он мог довольствоваться, так это редкими моментами, когда дверь палаты была открыта дольше секунды. Пусть издали, но он мог видеть зеленые волосы, веснушчатые щеки, бледные руки, покрытые шрамами. Это было сродни наркотику. Дорого, больно, быстро. И невероятно хорошо в моменте. Казалось, вот, руку протяни и снова будет рядом. А потом дверь закрывалась, оставляя пустоту и ломку до следующего раза. Бакуго не перестал учиться, но оценки его стремительно пошли вниз. Не то, чтобы его это волновало, но все же странно было видеть себя где-то в конце общеклассного рейтинга. Хотя после очередной контрольной он четко ощутил одну простую мысль. «Плевать». Он знал, чем можно было бы себя мотивировать. Как выкрутить на максимум свои инстинкты, заставить гнаться за идеалом. Но нет. Бакуго хотел одного и не собирался отказываться от этого желания. Он продолжал бесполезно ездить в больницу, надеясь, что хоть сегодня тетушка не найдет времени прийти после работы. Но она всегда его находила. Еще месяц. Еще тридцать дней полной неизвестности. Еще четыре недели почти безделья, от которого начало ломить голову. В очередной бесполезный вечер Бакуго нашел себя на кухне общежития, спрятавшегося от излишнего внимания одноклассников да шума гостиной. В свою комнату не хотелось — его уже начало тошнить от вроде как родных четырех стен. На кухне было привычно неприятно. Мать убила бы Кацуки, разведи он дома такой срач. Все равно общежитие есть общежитие, кто-то что-то забыл, кто-то что-то не убрал или не помыл, а потому на плите заметны жирные разводы и хромированный кран почти не блестит. Когда их с Деку в наказание заставили вылизывать всю общагу, Кацуки убил день на то, чтобы привести здесь все в порядок. И потом еще с неделю трепетно охранял эту чистоту, гоняя всяких засранцев с их попытками сваять нечто несъедобное. Потом, конечно, все вернулось на круги своя. Деку не умеет готовить. По крайней мере, раньше точно не умел. Бакуго видел его неумелые попытки возиться с мясом, криво нарезанные овощи. Иногда ловил себя на мысли, что неплохо было бы научить ботаника хотя бы нож держать в руках безопасно, а не резать им наискосок, почти себе по пальцам. С манерой Деку себя травмировать это был бы полезный навык. Больше всего на свете Деку любит кацудон. Всем так говорит. Бакуго даже знал, какой именно. Больше риса, больше соуса, глазунья из двух яиц с красным мисо и чтобы котлета обязательно в панировке. Хотя в детстве Деку за кацудон было не загнать. Он полюбил это блюдо у них дома, когда отец Кацуки разрешал им участвовать в готовке. Было весело: мука летела во все стороны, пара яиц обязательно оказывались разбиты не в миску, а на пол, они хохотали, перемазанные с ног до головы. Потом кухня наполнялась ароматом жареного мяса, тушеных овощей, и в животе начинало урчать. Они хватали по огурцу, чтобы заглушить голод на то время, пока кацудон не будет готов, и смотрели видео про Всемогущего. А потом, когда обед был готов, наперегонки уплетали его, ловко орудуя палочками. Отец отмывал их обоих в ванной, чтобы сдать Деку тетушке в чистом виде, и Кацуки, забравшись на подоконник в мягкой пижаме, смотрел Деку вслед, слишком крутой, чтобы помахать рукой в ответ. Просто улыбался, гордый от радости в его зеленых глазах. Здесь, на общажной кухне. конечно не нашлось бы ни овощей, ни мяса. Мука, яйца, двухсотграммовая пачка сливочного масла — и без того щедрый набор для общежития. Еще сахар нашелся, почему-то в шкафу с посудой возле плиты. Кацуки глубоко вздохнул и открыл второй холодильник. Еще не открытая пачка молока и два забытых, немного скукожившихся лимона сиротливо ютились у дальней стенки. Посуда по шкафам находилась вся какая-то замызганная, хотя вот силиконовые формы, почему-то оставленные здесь Сато, были как новенькие. Зачем вообще он их здесь положил? Наверное, помыл, а отнести к себе забыл. Ну, что не личное, то общее, так как-то же, не? Масло и яйца должны были быть комнатной температуры. Молоко тоже. Они нагрелись, пока Кацуки драил посуду. Благо его руки давно привыкли к горячему, в обычной воде было бы не отмыть. Деку, кстати, неплохо мыл тарелки. В летнем лагере к нему в этом деле у Кацуки претензий не было. И это очень бесило. Как будто Деку мог этим составить какую-то конкуренцию. Сейчас, оглядываясь назад, Кацуки чувствовал себя глупо. Подумаешь, посуда. Глупо было бы искать в общаге миксер. Но две практически прокипяченные с мылом вилки прекрасно могли его заменить. Кацуки поставил духовку разогреваться, заодно прокляв ее до седьмого колена — на ней невозможно было выбрать сто семьдесят пять градусов, только сто пятьдесят или двести. Провозившись с минуту с механическим переключателем и выставив его ровно посередине этих отметок, он смазал формочки маслом и оставил на краю стола поближе к духовке, чтобы потом не крутиться по всей кухне с тестом. У дальней стенки морозилки нашлась пачка ягод, которую он сам привез из дома. Кацуки терпеть не мог малину, но мать все равно заставила взять ее с собой для чая в холодные зимние вечера. Деку же, наоборот, почему-то обожал эти кисло-сладкие ягоды с дурацкими косточками, которые потом приходилось выковыривать из зубов. Малина в микроволновке оттаяла быстро, Кацуки чуть отжал лишний сок с ягод и положил их на блюдце. Снял с лимонов цедру, мелко порубил ножом. Нож, правда, пришлось точить. Вообще, казалось, что на этой кухне орудовала стая огров, уничтожавшая весь научно-технический прогресс, к которому пришло человечество за эти две тысячи лет. Хорошо еще, что духовку чинить не пришлось. Два с половиной стакана муки, полторы чайной ложки разрыхлителя с дальней верхней полки, полчайной ложки соли… Хорошо было бы положить отдельно соду, но соды на кухне не было, и Кацуки чуть ли не по крупинке пришлось досыпать разрыхлитель. Все это он смешал в глубокой миске и отставил в сторону. После наступила очередь самого монотонного процесса. На то, чтобы взбить масло с сахаром у него ушло несколько минут. Несмотря на то, что Кацуки дал ему согреться, оно никак не хотело смешиваться, комкалось и сопротивлялось, но в конце концов в миске все-таки образовалась светлая, однородная масса. Собрав ее вилками со стенок в одну кучу, Кацуки добавил яйца, продолжая взбивать. В голове стало тише. Мысли, крутившиеся вокруг неизвестности, постепенно превратились из водоворота грязи и страха в тихий, чистый поток. Деку… С ним все должно быть хорошо. Комки сладкого масла разошлись в желтках и белках. Следом за ними распределилась нарубленная лимонная цедра. Сок половины лимона добавлять не понадобилось — соды же не было. Кацуки всыпал немного муки с разрыхлителем и солью, продолжил перемешивать. Миксером было бы быстрее. Но и это движение у него отработано, так что ничего страшного. Он просто будет делать как надо, а времени у него было много. Масса стала слишком густой, и Кацуки долил молока. Потом муки. Потом снова молока. Методичность стирала чувство времени. Его взгляд стал рассеянным, но в то же время очень внимательным. Неважно, что видели его глаза. Они всегда обманывали. Важнее то, что чувствовали руки. Тесто, похожее на густую сметану, вязло на вилках, было гладким по текстуре и тянулось от сахара в нем. Только лимонная цедра делала его немного шершавым при взбивании. Оно было готово. Запястье чуть тянуло болью, затекла с непривычки мышца. Кацуки крутанул ладонью, восстанавливая кровообращение, разлил тесто по формам так, чтобы до верха оставалось по три четверти сантиметра. Чистой ложкой разложил малину — по одной в каждую форму. Во время запекания она опустится внутри теста и станет начинкой. Духовка полыхнула приятным жаром, когда он распахнул ее широкую пасть. Он сам чувствовал, как его движения стали экономными, но размеренными. Формочки встали на решетку и отправились навстречу жару. Кацуки привычно помыл посуду, заглядывая в духовку через стекло через каждые пять минут. Дома хватило бы получаса, но здесь духовка была чужая, незнакомая и наверняка непредсказуемая. Доверия ей не было, но это почему-то не беспокоило. Как ни странно, тесто пеклось как по учебнику. Оно поднялось, заполнив собой формочки, а потом и стало золотыми шапочками спустя ровно полчаса. Кацуки позволил себе недоверчивую ухмылку, достал спичку и полез проверять на готовность. Спичка из теста вышла сухой и стало ясно, что пора доставать. На вид кексы были приличные. Кацуки терпеть не мог их готовить. Выпечка ему не давалась. Вокруг нее можно было ходить неделями, делая снова и снова, и каждый раз получая какую-то хрень. Прям как Деку. С ним тоже вечно всякая херня случалась. Кацуки вымыл стол, убрал все по местам. Осторожно вынул кексы из форм, позволил себе порадоваться тому, что малина не размочила тесто и оно не развалилось. Теперь кексам нужно было отдохнуть еще минут двадцать, а делать было уже нечего. Кацуки вздохнул и уселся за стол, сложил голову на скрещенные на столешнице руки и уставился на выпечку. Оставалось убрать в холодильник. Или в коробку. Блядь, глупость какая. В какую нафиг коробку? В коридоре послышались шаги. Кацуки и раньше их слышал. Не отвлекался, хотя знал, что кто-то заглядывал в кухню. И сейчас не хотел отвлекаться. Сил на кого-то орать не было. Он словно впервые за эти два месяца почувствовал, как сильно устал. Хорошо было Деку. Лежишь, спишь, никто тебя не трогает. Кацуки закрыл глаза и невольно поежился. Как же он надеялся, что сон Деку действительно был безмятежным. Что ему просто нужно было больше времени, чтобы восстановиться. Что еще немного, и можно будет сказать, как все теперь на самом деле. Когда Кацуки открыл глаза, уже было утро. Окна выходили на запад, но небо уже было ярко-голубым. Часы показывали половину двенадцатого. С легким сожалением отметив первый в жизни прогул, Кацуки огляделся по сторонам и в груди неприятно закололо: кексов и след простыл. Собственно, а чего он хотел: общага есть общага, но не обнаружить их и в холодильнике было решительно неприятно. Хотя, какая разница? Есть он их все равно не собирался. Прикинув, что в академии делать уже особо нечего — по расписанию оставался только английский, Кацуки поднялся в комнату, переоделся в чистое, и вышел из общежития. Он не думал над тем, куда шел. Ноги сами знали путь до автобусной остановки, внутренние часы верно отсчитали время дороги. До больницы он дошел особо не глядя по сторонам. Дверь в палату Деку почему-то была открыта. Внутренне напрягшись, Кацуки заставил себя дойти до нее спокойно. Знакомые голоса, весело доносившиеся изнутри, разогнали его пульс до сотни. Казалось, здесь был весь первый А-класс. Деку сидел на постели, все еще опутанный трубками и радостно улыбался, пока Очако трепала его волосы, а Иида эмоционально размахивал руками. Кацуки застыл на пороге, не в силах сделать ни шагу вперед. Живой. Настоящий. Вернулся. Деку почувствовал его взгляд, обернулся. И замер. Кацуки не шевелился. В этих зеленых глазах было слишком много всего, в чем он разбираться не хотел. Он жадно вглядывался в живой блеск, едва заметные задорные искры, и ни о чем не думал. — Нам, в общем-то, пора, — сообразил Киришима, когда Деку и Бакуго так и не отвели взгляда друг от друга спустя минуту. — Пойдемте, ребят, Мидории надо отдохнуть. Они прошли как-то быстро, едва задев Кацуки сумками и одеждой. Он почти не почувствовал. Киришима вышел последним, незаметно пихнул Кацуки в спину, заставив шагнуть в палату и деликатно закрыл за собой дверь. Деку улыбался. — Шото сказал, — Кацуки изнутри передернуло от одного упоминания, — это мне. Это правда мне? Деку кивнул себе на колени, и Кацуки, наконец, заметил тарелку с парой кексов. — Да, тебе, — он забыл покраснеть, отвечая. — Тебе, Изуку. — Они потрясающие. Спасибо! Изуку всегда был хорош в похвале. А Кацуки никогда не был хорош в том, чтобы ее принять: — Ты тоже. Изуку на секунду замер, осмысливая сказанное, и вспыхнул. Кацуки с облегчением выдохнул: — С возвращением, задрот. Деку был хуже выпечки. Но с ним тоже должно было получиться.