общественное мнение

— Я говорю не об этом. Стрелков из той породы людей, которые чем больше злятся, тем сильнее растягивают щеки в улыбке и понижают голос. Сейчас он скалится так, что челюсть того и гляди выпадет, и шепчет — так, что весь отдел, собравшийся вокруг стола Грома в неровный круг, чтобы погреть уши, вынужден затаить дыхание. — Я говорю о том, что наш единственный свидетель по этому делу найден с пробитой головой в подъезде собственного дома. — Парадной. — Ммммолчать, — Стрелков умудряется это прорычать. — По-вашему, это совпадение? — Это неспокойный район, — хмуро отвечает Гром. По нему видно, в свои же слова он не верит, тоже думает: кто, как, зачем мог избавиться от мерзкого мужичка, да еще настолько невовремя, когда счет идет на часы и каждая зацепка дорога? — Угу. Угу. Майор, — Стрелков резко отстраняется, перестав нависать над Громом и забрызгивать слюной бумаги на его столе. — Где вы были этой ночью. Гром наконец-то оборачивается к нему, поднимает взгляд — издалека не видно, но все в участке знают, что глаза у него красные, в сетке полопавшихся от недосыпа и сидения за монитором сосудов. Дело вымотало нервы всем в отделе, особенно с приездом московских, а лично Грома и вовсе выпивает досуха. — Простите? — Я спрашиваю, где. Вы. Были. Этой ночью. — Когда убили свидетеля. — Когда убили свидетеля, — подтверждает Стрелков. В участке становится совсем тихо — ни одна муха сейчас не рискнет пожужжать в полете, даже лампы дневного света решили притихнуть и не бесить. Кружок греющих уши обменивается тревожными взглядами. Он ведь не имеет в виду то, что, кажется, он имеет в виду? Мало ему того раза, когда на Грома пытались повесить убийства Чумного доктора? Не убедились еще, что Гром на стороне закона, даже если играет иногда не совсем по правилам? Впрочем, кое-кто рассматривает ситуацию беспристрастно, и вынужден Стрелкова понять. Ну, сами посудите, как бы показывает всем лицом Цветков: девчонка у маньяка в лапах, жить ей меньше суток, единственный свидетель запирается и ускользает даже от задержания в обезьяннике, еще и поглумившись в процессе над тупыми ментами. Кто бы на месте Грома не решил заглянуть вечерком к товарищу по адресу и побеседовать на понятном ему языке? И если бы допрос, скажем, зашел слишком далеко, и затылок Козлова встретился раз-другой с грязной стеной парадной, то можно ли Грома так уж в этом винить? Случайности, они ведь со всеми бывают, а? Гром, видимо, думает о том же, потому что моргает и медленно отводит взгляд. Сам бы себя на месте Стрелкова подозревал. Потому и отвечает по-нормальному, а не сходу посылает в пешее путешествие. — Я спал. — В обезьяннике вас не видели, майор. — Я спал дома. — То есть восемь дней до этого вы сидели в участке безвылазно, ночевали на нарах, питались кофе и святым духом, и именно в тот день, когда допрос единственного свидетеля по делу сорвался — решили уйти домой? — Стрелков скалится еще шире и неприятно всхихикивает. — И как же неудачно совпало, что именно в эту ночь свидетель был убит. Ай, незадача! — Не совпало, — бормочет Гром, уткнувшись взглядом в бумаги. — Мне так после этой суки схуевило, что если б я в участке остался, я б кого-нибудь правда убил. — Например, Козлова. — Скорее, вас, товарищ полковник. Они снова обмениваются пристальными взглядами. Симпатии отдела определенно на стороне Грома: придушить московское начальство мечтают все вплоть до последней технички; однако обвинения, сигнализирует Цветков лицом, что насчет обвинений? Пока что это слова Грома против подозрений Стрелкова, один-один. — Меня даже близко возле Козлова не было. Я прямо из участка уехал домой, — Гром цедит информацию еле-еле по словечку. Кого угодно еще на допросе за это посчитали бы вдвойне подозрительным, но про Грома все знают, что если преступник возьмет его на мушку и скажет «поговори со мной о личном или получишь пулю в лоб», Гром выберет пулю. Ничего необычного. Или? — Уехали домой. — Да, уехал. — У вас есть доказательства? Данные из службы такси, водитель вас опознает, например, по антикварной кепке? — Стрелков стучит себя по лысине, как будто питерским ментам нужно подкреплять слова жестами, иначе не поймут. Гром передергивает плечами, сутулится. — Меня подвезли. — Даже если я поверю — предположим, в Петербурге правда есть кто-то, кому не жалко пустить в салон уличную собаку... — Стрелков делает паузу, чтобы все могли оценить его тонкий подъеб, но коллеги Грома, сами обычно первые в ряду, чтоб обстебать майора за потрепанный внешний вид, попахивающие носки и потенциально блохастые кудри, сейчас глубоко и праведно москвича осуждают. — Это сколько, пятнадцать минут? Потом вас высадили у дома, и больше вас никто не видел. Козлов был убит около половины первого ночи — у вас было полно времени, чтобы накрутить себя, добраться до его дома и сесть в засаду. Так? — Я был не один ночью, — Гром поджимает губы в тонкую линию. — Ах, вот как. И кто же составил вам компанию? Девушка? — Это допрос? — Гром вдруг вскидывается — так резко, что Стрелков инстинктивно отшатывается и потом снова хихикает и стряхивает с пиджака невидимую пыль. — А вы хотите, чтобы это был допрос? — Да, хочу, — чеканит Гром с лицом солдата, который понял, что окружен врагом, почти смирился и вдруг нащупал в кармане последнюю гранату. — Пусть это будет допрос. Пусть под протокол, как полагается. — Ясно. Ясно, если хотите по-плохому, будем по-плохому. Мишаня! В допросную его! Под протокол он хочет, — Стрелков смеется, подергивая головой: у него глаза тоже красные, костюм — в неаккуратных складках. — Под запись ему. Ну, я ему покажу, как в Москве протоколы оформляются. * * * Общее мнение таково: при Дубине Стрелков так бы не разошелся. В маленьком стажере компактно упакованы тридцать тонн тротила и он бы сожрал зарвавшегося москвича без хлеба; но Дима бегает по городу, выполняя поручения Грома, а остальные коллеги Грома в лучших традициях российского народа не одобряют действия начальства, но молча и за его спиной. Кроме того, тревожный червячок сомнения нет-нет да вползает в разговоры и подтачивает даже самые уверенные «да ну, всё будет хорошо». Ну, а вдруг Гром все-таки... Да нет же, он в последнее время вообще кулаками не машет, за ум взялся... Но если вдруг... Девчонке еле-еле восемнадцать, студентка, мы все видели, что урод делает с жертвами, кто бы не пошел разбираться... Мимо двери в допросную прохаживаются парами и тройками, нарочно замедляя шаг, но через толстую металлическую дверь долго не слышно ни звука. Только в какой-то момент Стрелков высовывается и орет на весь участок: — Мишаня! Прокопенко, как вернется — ко мне! И потом еще раз, еще громче: — МИШАНЯ! Свидетеля сюда, контакты на почте! Тогда в приоткрытую дверь чуть-чуть видно хмурого Грома — скрестив руки на груди, сидит на стуле в полоборота, неподвижно пялится в одну точку на стене. И зачем потребовал допросную, шепчутся коллеги — лучше бы при всех, хоть бы потом подтвердили, что Стрелков на него давил. Камеры-то вещь ненадежная, нам ли не знать, как часто, гм, случаются сбои... Стрелков бесится, оно и понятно. Это прошлые три девчонки были студентками из провинции, которых и не хватились бы, если бы не понаходили тела в рядочек в лесополосе. А эта, вон — дочка какого-то московского генерала. Вот и прислали сюда полковника ФСБ, да еще и палку в жопу вставили, а он теперь вставляет им всем. Нет бы Игорю войти в положение, пригнуться немножко, не высовываться, просил же Прокопыч — он на рожон. Собачится с лысым хером, на днях прям в лицо и бросил, мол, вам на жертв плевать, вы за место трясетесь. Оно, может, и правда так, но мог же и промолчать. А сутки-то уже прошли. Не видать генералу дочку, а значит, Стрелков сожрет Грома без хлеба, просто чтоб отыграться. — Что за хоровод в комнате отдыха? — рявкает Прокопыч, пробегая мимо. — У нас все дела раскрыты? По местам, живо! Свидетеля — в третью допросную, сразу, как появится! И промокает раскрасневшееся лицо платочком. Переживает за любимчика-то. Грома мурыжат в допросной уже второй час, когда в участке появляется посетитель. Точнее, посетителей в участке всегда хватает, даже сейчас, когда никто не может сосредоточиться на заявлениях о кражах и мелком хулиганстве, у каждого стола сидит-стоит по паре человек, и еще несколько на лавках вдоль стен или возле стойки со скучающим дежурным. Но этот — он выглядит так, как будто у него есть цель, и между ним и целью лучше не становиться. Так выглядят акулы-адвокаты, когда намерены прорваться к богатому клиенту, или мамаши несовершеннолетних, только на мамашу мужик, конечно, не тянет, да и на папашу тоже, слишком уж хорошо одет и важно себя держит. Он замирает только на мгновение — в центре зала, скользнув взглядом по череде дверей без табличек по обеим сторонам; значит, не адвокат, эти сразу знают, куда им надо. Переглянувшись, Цветков и Зайцева беззвучно договариваются: ты иди, нет, ты, я занят, вообще-то, знаю я, как ты занят, ну ладно. — Гражданин, — окликает Ксюха. — Потеряли что-то? — Я пришел давать показания, — голос у мужика оказывается низкий, негромкий, но тон такой, что даже в полифоническом гомоне опен-спейса на него невольно обращаешь внимание. — Как мне найти майора Грома? Во те раз. Цветков подскакивает тоже, Зайцева — вытягивается в струнку, подрагивая, как взявшая след охотничья собака. — Конечно. Пройдемте. Третья допросная, — она расширяет глаза, показывая Цветкову, дескать, а ты сиди-сиди, че, ты же у нас занят? Цветкова это не останавливает, он отстает на два шага, но идет за ними до самой допросной. — Товарищ полковник, свидетель к Грому, — рапортует Зайцева, заглянув в допросную. Гром меняется в лице мгновенно: мало того, что вспыхивает надеждой, еще пялится ей за спину таким сияющим взглядом, как будто Зайцева ему привела двухметровую самодвижущуюся шаверму, а не мужика в бадлоне под пиджак. Стрелков, наоборот, кривится, как от надкушенного лимона. — Явился. Зачем ты его сюда притащила? Что он мне тут делать будет? — Прокопенко сказал... — Не Прокопенко этим делом занимается! Что за бестолочи! В четвертую его, живо — не перемигивайтесь мне тут, я вам сейчас сговор впишу, слышали? Гром неохотно отводит взгляд. Свидетель, походу, вообще не умеет выражать лицом что-то, кроме нейтральной вежливости — даже бровью не повел. — В четвертую так в четвертую. — Мишаня! Останешься с Громом. Стрелков пихает Зайцеву плечом, когда выходит. Работа встает окончательно. В комнате отдыха — кружок вокруг Зайцевой, новой звезды этого дня. Она в третий раз отчитывается: метр восемьдесят, глаза голубые, волосы темные, борода, одет стильно, дорого, приехал на своей тачке, характер стойкий, нордический, нет, имя не спросили, иди сам спроси, если такой смелый. Кем свидетель приходится к Грому, не понятно, теории строятся самые фантастические. Лидирует версия о темных делишках Грома, обстряпываемых под покровом ночи; недореализовавшийся по жизни в роли писателя слащавых романов Цветков выдвигает встречную: якобы Гром трахается с какой-нибудь дочкой банкира, а этот «свидетель» её водитель или охрана, вот и отчитывается, чтобы богатая мадам не светила личиком среди простого люда. — Ну всё же сходится, — талдычит он, пока остальные отмахиваются. — Сев, вот смотри. Он выходные стал брать, явно же чтобы шпехаться с бабой! А молчит об этом, потому что знает, что её папаша с него шкуру спустит, если узнает. — Тачки перегоняют. Японские, люксовые, — доказывают Цветкову с другого конца комнаты. — Видели, на чем этот тип прикатил? Знаете, сколько такая стоит? На такую честным трудом не заработать, я вам гарантирую... а Гром покрывает... — Он бы в жизни копейки не взял... — А я не говорил, что он берет... — Он себе ботинки новые купил! Явно для свиданок! — Да уймись ты... * * * Стрелков хлопает дверью одной допросной, потом второй. Потом выскакивает в коридор и кричит в первую: — И не смейте, не смейте мне угрожать, вы меня поняли? — Я не угрожаю, — возражает из допросной приятный низкий голос. — Я просто сказал... — Я слышал, что вы сказали! За мной люди стоят — не чета вашему начальству! Мишаня! Мишаня, данные где? — С навигатора снял, — бледный Мишаня (тоже с красными глазами и в забрызганных грязью ботинках) появляется рядом с шефом. — Подтверждают их с Громом слова. Телефоны проверить? — Проверить. — Мне еще долго тут сидеть? — интересуется Гром, прислоняясь к дверному косяку в своей допросной. — У меня там дело горит, вообще-то. — Ты еще поговори мне тут! Поговори мне, пока ты у меня под следствием! — Стрелков скрипит зубами. — Телефоны сдать, обоим. Распаролить предварительно! Мишаня, отправляй на экспертизу... Вы двое — за пределы участка ни шагу, пока я не скажу! Под следствием, слышали? Стрелков добавляет еще пару слов — таких, что услышавшие переглядываются, приподняв брови; Игорь напрягается, почти встает в боевую стойку, его приятель в черном делает обманчиво спокойный шаг вперед. На мгновение кажется, что сейчас в коридоре развяжется полноценная драка, куда там подбитому в прошлый раз носу Стрелкова — но Игорь ловит взгляд приятеля и дергает головой. — Пойдем. Угощу тебя местным кофе. Информация долетает до комнаты отдыха даже быстрее, чем до нее добирается Игорь со своими длинными ногами. В обычно полупустом закутке становится оживленно и душно, как на центральной станции метро в час пик. Даже посетители, озадаченные странными перемещениями полицейских туда-сюда, облепляют стеклянные стены комнаты-аквариума, пытаясь сквозь щели в жалюзи разглядеть причину ажиотажа. Игорь, кажется, ничего этого не видит. Двигаясь автоматически, заваривает кофе в синей снаружи и коричневатой изнутри кружке «Участникам межведомственного марафона 2008», передает из рук в руки приятелю, а сам не садится даже, а оседает на продавленный диванчик (ему предусмотрительно расчищают место) и закрывает лицо ладонями. — Отдохнул, блядь, — бормочет он в ладони. — Расслабился. — Игорь. — Сука, надо было оставаться в участке. — Игорь. — Ну что? — он раздвигает пальцы, чтобы посмотреть на приятеля снизу вверх. — Что «Игорь»? Скажешь, я неправ? — Да, скажу. — Ну и иди нахрен. — Игорь, — он отставляет кружку в сторону, накрывает ладонью его плечо, сжимает. — Тебе нужен был этот отдых. У тебя башка не варила. У тебя сил не было, чтобы съесть отбивную. Забыл? — Её нужно было резать, — Игоря почти не слышно. — Я знаю, — мягко отвечает его приятель. — И что бы ты сделал в таком состоянии? — Не подставился бы под обвинения в убийстве свидетеля, — тут Игорь огрызается чуть бодрее. — Мы уже десять раз подтвердили, что всю ночь были у тебя дома, никто тебя не обвинит. — А время кто вернет, а? — взвивается Игорь, стряхивая с себя руку. — Мало того, что ночь потратил на хер знает что... — На сон и отдых. — Так еще и сегодня весь день... когда могли бы... — Ты сам сказал — она была мертва уже вчера к вечеру, — припечатывает мужик, и Игорь весь каменеет, как памятник самому себе. Надгробный. Из ближайшей зоны поражения немедленно эвакуируются коллеги — Гром рванет через три, две, одну... Выдыхает и сползает по спинке дивана ниже. — Мог бы искать тело, — говорит еле слышно, прикрыв глаза. Капитулировал. — Дубин твой уже ищет. Горь, ты и так сделал больше, чем кто угодно еще. Что теперь, будешь грызть себя за то, что пять часов провел в постели? Ну сам подумай, не глупо ли звучит? Игорь качает головой, то ли соглашаясь, то ли споря. Прижимается щекой к плечу — к лежащей там ладони. Затихает. — Спасибо, что приехал. — Нет, а что? А что, я мог не приехать? Сказать, что я никакого Грома не знаю, сажайте его? Игорь, у тебя там все нормально? — крепкие пальцы быстро стучат Грома по лбу, и тот фыркает и отдергивается. — Ты понял, что я имею в виду. — Нет, не понял. — Ладно. Не важно. Спасибо, и всё. Кофе пей, — он вздыхает, снова открывает глаза и вот тут, наконец, обводит коллег тяжелым взглядом. — А я не понял, у нас тут что, распродажа акул из Икеи? Че столпились? — За кофе пришли, — с достоинством, как ему кажется, вякает Цветков. — Нельзя, что ли? — Я тебе этот кофе сейчас залью через анальное отверстие. Пшли все вон. Всех, конечно, не выгнать, но часть зрителей действительно неохотно покидает партер. Потом спрашивают более удачливых коллег: ну, что там? Отвечают стабильно одно и то же: сидят, разговаривают. Голову на плечо положил. А что еще вы ожидали увидеть, в полицейском участке в разгар дня? А никто ничего не ожидал, и не понятно, что теперь по этому поводу говорить. Цветкову тяжелее всех, и так мнется, и эдак, и очень уж хочется сказать: а я говорил, но неловкость перевешивает. — А вы заметили, — говорит он после, когда все понемногу расползаются по рабочим местам и неохотно берутся за бумажки, — какими словами этот лысый хер ругается-то... Ему тут же поддакивают — аж с двух сторон. — Гомофоб, а еще из столицы приехал. — Так Москва же. Не культурная столица, а бескультурная. — Оно и видно. — У нас бы такой не задержался, нет, — решительно подводят итог, и сразу чувствуют прилив какой-то теплой гордости и солидарности. * * * Игорь и его мужик выходят в курилку дважды, а в третий не успевают — из недр участка вылетает огнедышащий дракон в лице Стрелкова. — ГДЕ ГРОМ? — выкрикивает он так, что слышать должны в Старбаксе через дорогу. — ПОЧЕМУ НЕ РАБОТАЕТ? ЕМУ ПЛАТЯТ ЗА ТО, ЧТОБ ОН КОФЕ ПИЛ? — Здесь я, — Гром высовывается из-за двери курилки, с незажженной сигаретой в руках. — Под следствием. Чего вам? — Чего мне... чего... — Стрелков запинается, втягивает воздух и шумно выдыхает. — НА ПРОВОД, НЕМЕДЛЕННО, ТВОЮ МАТЬ! — В чем дело? — СВИДЕТЕЛЬ. — Козлов? Он же сдох. — ДРУГОЙ, — Стрелков чуть снижает громкость, но только потому что рискует сорвать голос до шепота. — Другой свидетель, позвонил только что, сказал, что говорить будет только с Игорем Громом, что они с Козловым работали в паре, что он тебя видел, что он боится за свою жизнь, ЖИВО, ГРОМ, ЖИВО, НА ПРОВОД, ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ УПУСТИТЬ... Это он кричит уже ему в спину — Гром бросает сигарету прямо под ноги и расталкивает менее расторопных коллег на пути к колл-центру. Стрелков припускает следом, в коридорах слышно эхо: отслеживание? — сбросил, сказал, что перезвонит... поставили заранее, удерживай на линии... видел его? — понятия не имею, я же говорю, не приближался... кстати, обвинения... — пошел ты... Мужик остается стоять в курилке, поигрывая сигаретой в пальцах. Цветков, Ксюха, Сева — да весь круг заинтересованных лиц, то есть большая часть участка, — быстро обмениваются взглядами. В идеале поделиться бы на два отряда, один шпионить за Громом, второй за его мужиком, но мужик ближе и соблазнительнее, а про Грома они потом и в отчете прочитают. В курилку влезают человек десять. Между ними и флегматично докуривающим мужиком — с полметра. Дверь закрывается, отрезая их от участка, но можно быть уверенными, что к щели между дверью и косяком снаружи прилипли уши тех любопытствующих, которые не влезли в первые ряды. Единственная помятая пачка сигарет идет по рукам, все делают вид, что крайне в ней заинтересованы. Сева тонким голосом выдает что-то про погоду, ему вяло отвечают. Театральная постановка под названием «это не мы пришли доебаться, это ты занимаешь кусок нашей территории» идет на ура. Мужик глубоко затягивается, выпускает струйку дыма. Косится на них, они таращатся на него. Тишина держится десять секунд, двадцать, тридцать; потом он вздыхает. — Ладно. Давайте по пунктам. Ебемся. Где-то с полгода. По службе, потом как-то закрутилось, и вот мы здесь. Когда как, но чаще он сверху. Пристрастие к женским шмоткам и макияжу от сования хуев в жопу не появляется, но глаза я красил — в юности, перед концертами. Разрешение на ношение оружия есть. Травмат не смертелен, но вам не понравится. Что-то еще? Это куда более исчерпывающий ответ, чем кто-то из них мог рассчитывать получить. Возможно, это даже слишком много информации (хотя можно быть уверенными — если бы не этот монолог, теории о том, ебет Игорь или Игоря, строились бы в этой курилке каждый день следующие несколько месяцев). И сразу всем становится чуть-чуть неловко; конечно, они имеют право выпытывать информацию у любовника своего коллеги, но неужели любопытство было написано на их лицах настолько крупными буквами? Одному только Цветкову не ведом стыд; он и выходит вальяжно навстречу, сокращая дистанцию до пары сантиметров, по-собачьи не мигая смотрит прямо в глаза, того и гляди, щелкнет зубами перед носом, проверяя на трусливость. — А что за концерты-то? — Ария, — без запинки отвечает мужик, и за спиной Цветкова кивают: хороший ответ, надежный, мало кто здесь будет против Арии, не Чай вдвоем же какой-нибудь. — Зенит? — Чемпион. — Служил? — Капитан спецназа в отставке. — Че у тебя за тачка? — У меня их три, — одобрительный гул превращается в завистливый. — Сейчас я на ровере. Еще есть мерс и ламба, но это чисто для выебонов. — А чего не гелик? — А я долбоеб за пафос переплачивать? Негромкий взрыв смеха, как будто кто-то тут реально может оценить преимущества ровера перед гелендвагеном. — Темное или светлое? — Текила. — Любитель экзотики, ну-ну. Как зовут-то? — Олег, — Олег зажимает сигарету губами и пожимает сначала Цветкову, а потом подряд еще десяток рук, без разбора, мужские и женские одинаково крепко. — А фамилия? — А вам просто так всё и скажи? — Реально был с Громом всю прошлую ночь? — Угу, — он снова берет сигарету в пальцы. — Он мне написал вечером, что заебался в край. Я его домой подвез, смотрю — на ногах не стоит. Ну, пожрать сготовил, загнал в ванну, потом в койку. К шести утра самому на службу надо было, мы рано начинаем, но до этого момента — пожалуйста, и геолокация, и навигатор... можно даже записи с камер в районе поднять... — он пожимает плечами. — Мне лично скрывать нечего. — А мы так и думали, — немедленно соглашаются все, даже те, кто немножко, но все же грешили на вероятную причастность Игоря к смерти Козлова. — Оно же сразу понятно было, что Игорёк ни при чем. Вот и хорошо, что свидетель есть. А кто-то, может, мыслями и дальше заходит: мол, хорошо и что у Грома есть кто-то, чтоб туфли новые покупать и с работы уезжать не на скорой, а на черном ровере с кожаным салоном, а то он же у нас собака бездомная, неприкаянная, ему рука нужна крепкая, вот даже пусть мужская, лучше же, чем никакой, вот интересно, что на это скажет Прокопенко, ясное дело, не с начальственной позиции, а с той, домашней, которую они с Громом скрывают, как секрет Полишинеля. Порадуется, небось... — А лысый этот, он у вас часто ошивается? — лениво интересуется Олег (хотя от самых проницательных не укрывается его цепкий взгляд — такой может быть у киллера, дотошно собирающего в папочку всю информацию на свою будущую жертву). — Второй раз из Москвы присылают, — оживляется немедленно коллектив. — Первый раз вот в конце того года был. Дело Чумного доктора знаешь? — Ну, так. Краем глаза что-то видел. — Вот! Да что тут торчать, пойдем по кофею сделаем, всё в деталях расскажем, — Цветков проверяет наручные часы. — Все равно почти весь день просрали. Посидишь тут еще час, и забирай своего Грома домой, пусть отсыпается. * * * Дубин, весь мокрый и в какой-то грязище, врывается в комнату отдыха на середине пантомимы «Стрелков получает в нос от Прокопенко за то, что вздумал гнать волну на Игоря». Самого покладистого парня в участке сейчас аж трясет от — то ли ярости, то ли возмущения, в любом случае, все быстренько сдвигаются к сторонам, освобождая ему пространство. — Где, мать его, Игорь?! — Они со Стрелковым работают по свидетелю... — Какой, нахер, свидетель?! Какой, нахер, Стрелков?! Мы её нашли! — Тело? — переглядываются сочувственно коллеги (отчасти потому что Дима еще не закостенел как все здесь, и тело молодой девушки для него «она», а не «оно», но в основном потому что это Дима с десятком оперов и собак прочесывал весь день отсыревшую после дождей лесополосу в поисках новой череды могил, а такого даже москвичам не пожелаешь). — Да какое... вы тут весь день торчите, что ли? Почему Игорь трубку не берёт? Я же говорю, мы её нашли, — Дима возбужденно повышает голос. — Не додушил, выбросил, доползла до шоссе... собаки нашли, потом скорая, реанимация... я звоню-звоню, сигнала еще нигде нет, приходится тоже на шоссе выбегать... а вы тут... Уходит секунд тридцать, чтобы это переварить, но последующий радостный крик должны услышать не только в Старбаксе напротив, но и в торговом центре через квартал от участка. Не каждый день случаются маленькие радости в жизни полицейского участка, а уж уползшая в буквальном смысле жертва маньяка и вовсе тянет на чудо, причем сразу по десятку пунктов. — Прям живая? Серьезно? — Это ж всё меняет, это ж у нас фоторобот, это его логово, это... — Лысого теперь сто пудов в Москву отзовут, нахера он тут, если генеральскую дочку спасли... — Вот Игорь обоссытся, когда поймет, что он весь день тут штаны протирал, а мог бы... — За Игорем-то пошлите... — Так я могу не надеяться забрать его домой, — задумчиво говорит Олег не в тон остальным возбужденным разговорам, и только тогда остальные про него вспоминают, а Дима — впервые обращает внимание и щурится подозрительно из-за мокрых стекол очков. — Не, мужик, без вариантов. Он же в это село сейчас пешком пойдет, чтоб допросить девчонку, — Олега сочувственно хлопают по плечу. — Да никуда он не пойдет. В реанимации она, кто его туда пустит, — Дима рассеянно отмахивается. — А мы с вами случайно не встречались? Олег, кажется, смущается — по лицу у него все еще ничего не прочитать, но большой палец правой руки начинает вычерчивать круги на тыльной стороне левой. — Не думаю... — Ладно... — Дима неохотно отрывает от него взгляд, встряхивается и звонко чихает. — Тьфу... если я простужусь и пропущу поимку маньяка, я этого не переживу. * * * Возле черного ровера Гром останавливается, сунув руки в карманы и немного втянув голову в плечи, в основном чтобы не дать мелкому моросящему дождику залиться за шиворот, но еще и как будто немного виновато. — Спасибо, что приехал. — Ты уже говорил. — Всё равно. Извини, правда надо... — Я понимаю... — Мы этого урода закроем, и я обязательно... я прям пару дней возьму... ага? — Горь, мне не надо, чтоб ты передо мной оправдывался, — Олег качает головой. — Мне надо, чтоб ты отдохнул и отоспался. Для себя. Понимаешь? Гром шмыгает носом и вдруг стреляет взглядом в сторону — на укрытых одним на двоих дождевиком Зайцеву и Цветкова. — Ухи че греем, а? Приходится отступить на пару шагов в сторону, а Гром понижает голос, и на чем они там прощаются, уже не разобрать. Жаль — в участке с них потом спросят. — Ну живее, живее! — кричит от своей машины Стрелков. — Повторяю еще раз: вы двое берете патрульную машину и едете на встречу со свидетелем. Цветков с Зайцевой тайно, я повторяю, тайно, а не как сейчас, устраивают за ним слежку. Я забираю товарища генерала из аэропорта, мы идем к пострадавшей в больницу... когда закончим, общий сбор здесь же... Мишаня! Свяжись пока... — Ну, бывай тогда, — чуть громче говорит Олег. — Пиши, если что. И просто — пиши. Он протягивает руку. Гром оглядывается — на Стрелкова, на коллег, на Дубина, — и рывком шагает ближе. Вместо руки берет его за плечи, обнимает неловко и нескладно, но крепко. Быстро шепчет что-то на ухо. — Гром! — рявкает Стрелков. — Голубые нежности будут после! По машинам, живо, живо! Они ныряют каждый в свою, Стрелков в большую черную (гелендваген, отмечает Цветков, и надеется, что у него еще будет шанс ввернуть кому-то про «переплату за пафос»), Гром с Дубиным в обычную патрульную. Вторая, без опознавательных знаков, ждет самого Цветкова с напарницей, но им выезжать минут через десять, чтоб не вызывать подозрений, двигаясь след в след. Если бы не дождь, можно было бы выкурить по сигаретке; кажется, Олегом движет та же мысль, уж очень неуютно и одиноко он стоит у своей машины. Только встряхивается, словно очнувшись от глубоких раздумий, и открывает было машину, как из участка выскакивает Прокопыч собственной персоной. Цветков переглядывается с Зайцевой: ты ему что-то должна? — нет, а ты? — вроде нас не за что отчитывать? — если только за то, что опять за Громом не уследили? — а мы не уследили? — а черт знает? — но Прокопыч нацеливается совсем на другую жертву. — Не уехал еще, голубчик, — он потирает пухлые ладони, пристально глядя на Олега. — Ну-ка пойдем, покумекаем пару минут, если не торопишься. — По какому вопросу? — Олег косится на Цветкова, как будто ожидая поддержки, но тот упирается взглядом себе в носки ботинок. Нет, брат, это крещение огнем ты будешь проходить один. — А по такому. По свидетельским показаниям. О том, что ты делал в квартире моего — майора Игоря Грома с восьми вечера до шести утра такого-то числа такого-то месяца... — Вам нарисовать? — интересуется Олег прохладно и строго, но, если спросить мнение Цветкова (хотя его никогда никто не спрашивает), то как-то немного нервно. — И нарисовать можешь, и спеть, и станцевать, как захочешь. В мой кабинет, прямо сейчас, — Прокопыч подпускает в голос стальных ноток, и Олега аж вытягивает по струнке. Даже жаль уезжать — одна надежда на Севу и его бессменную вахту под дверями начальственного кабинета.