За горизонтом у них война

Счастливый гул в ушах кажется чуждым, заставляет хмуриться и всё пытаться выискать эту светлую солнечную макушку среди всех остальных. Среди этой пёстрой зелёной формы, которая на Кайгаку не висела уже давно, мужчина пытался зацепиться взглядом за родное лицо. В волнении дед сжимал локоть приёмного сына, вертел головой, и, кажется, совсем не затыкался, то и дело приговаривая: «где же Зеницу? Почему так долго не выходит?» Он показался почти самым последним. Мягко улыбающийся, махающий широкой ладонью с длинными пальцами — так было удобнее играть на любом подвернувшемся инструменте. Кайгаку замечает коротко подстриженные волосы, уже отросшие до какого-то неряшливого вихра на голове, но дед не даёт рассмотреть Зеницу слишком хорошо. Кидается, рыдает прямо здесь, и заставляет Кайгаку с каким-то неодобрительным звуком хмыкнуть, закрыться от этой любви скрещенными руками. Восемнадцатилетний мальчишка вернулся с широкими плечами, кажется, более грубыми чертами лица. Точно. Ему уже двадцать один и взгляд не такой яркий, с которым дед и Кайгаку его провожали. Это их новая с ним жизнь. — Я буду очень рад, — дед в машине сжимает руку Зеницу и мягко гладит стёртые костяшки. Кайгаку молча смотрит на длинную дорогу и почти не меняется в лице — пусть оба сидят на заднем сидении, — если вы с Кайгаку снова немного поживёте у меня. Точно. Зеницу заторможенно моргает, в письмах вспоминая, что Кайгаку очень быстро съехал — ему повезло действительно год провести в армии и вернуться, не тонуть в пожирающем кусачем огне, не стрелять в кого-то из ствола и не… — Мелкий. Это голос Кайгаку. Глубокий, хриплый, почти неуловимый, но у Зеницу слишком хороший слух, чтобы не обращать на прозвище внимание. Он отводит две точки янтаря к старшему слишком медленно, сжимая руки Джигоро, и только позже, дёрнув странно уголками губ, опускает взгляд к старику снова, понимая, что ногтями впивается в чужие старые руки. Правда, дедушка молчит. — Да, — на выдохе соглашается, хрипло посмеиваясь и разжимая пальцы, — Кайгаку тоже будет не против. Не жить же ему одному в своей классной квартире. Кажется, что эта молчаливая тяжесть тянется часами. — Хочешь что-нибудь на ужин? — спрашивает старик с надеждой, как-то немного неловко улыбаясь, почти неощутимо. — Кайгаку обещал мне стейки, когда вернусь. Дед сам хотел взяться за небольшую сумку Зеницу, чтобы дотащить вещи до их бывшей комнаты. Конечно, уговаривать его было тяжело: Зеницу хрипло и неловко смелся, когда тот кряхтел, но всё-таки придерживал болтающуюся вторую лямку, не собираясь выставлять родственника совсем беспомощным — с деревяшкой вместо ноги или нет. Почему-то всё так же молчаливо Кайгаку остался на кухне, обронив лишь одно сухое слово: «располагайся». Это почти непривычно до какой-то усмешки: видеть его нераздражённым, спокойным и почти безразличным. Холод не задевает, потому что Зеницу понимает его чувства: три года слишком много для одного человека. Для одних отношений. Для любви. Для любви? — Мы разобрали кровать, — поясняет дед, скидывая сумку на пол рядом с матрасом. Тот выглядит мягко, конечно – Зеницу проверяет это ладонью, чуть похлопывая – и заправленный тёплыми одеялами, но это нисколько не задевает — он бы тоже разобрал постель человека, который слишком давно не возвращается домой. Матрас большой, и они с Кайгаку, наверное, спустя три года снова будут спать вместе, как в слишком далёком и почти незнакомом разуму детстве. Семья подготовила комнату как могла, наверное, с толчков дедушки: притащили тёплый ворсистый ковёр, даже стол и стул с бесконечными фигурками из дерева. Все от деда. Но мягкость подушек ему непривычна. — Ну, — дед после чужого молчания прочищает горло и с тёплой улыбкой накрывает макушку младшего морщинистой ладонью. Тот дёргается почти неуловимо, смотрит перед собой, сминая подушку пальцами, и почти не двигается, словно ждёт, когда дедушка закончит, — ты зови если что. Мы дадим тебе время. Время осознать. Время привыкнуть к тишине не в окопах и временных зданиях. Время ощупать не дырявое одеяло под собой или ту же самую подушку с цыплятами на наволочке. Кайгаку, смеясь грубо в одной из их игр в борьбе на подушках, дразнил Зеницу «цыплёнком», щипая за бока и щёки, да приговаривая, что тот слишком похож на этого детёныша тех самых куриц. И правда тихо. Со стуком ножа на кухне и почти глухим голосом деда — слишком тихо. Кажется, что сейчас из-за наспех поставленного шкафа вырвется кто-то со связкой чего-то громкого: Зеницу снова заложит уши. Будет ощущаться влага, вязкость, да почти неразборчивый гул разговоров сквозь толщу воды. А рука здесь. Костлявая и острая, она сжимает тебе загривок и держит, тычет лицом в воду и не позволяет услышать вопль друзей, которые пытаются кричать. Что они говорят? Кто вылезет из шкафа? О чём они кричат? «Беги». Вот что они кричат, захлёбываясь слезами и грубо дёргая на себя. Из шкафа сейчас вылезет ребёнок со связкой гранат. Зеницу встаёт резко, как укушенный дротиком зверь. Озирается, сжимает зубы и смотрит на закрытую деревянную дверь. Вот он, готовый оттолкнуть Незуко от ребёнка, ещё немного и он потянет её за руку на себя, чтобы спасти. Вот, в этой тишине, где глушь давит на уши бывшему музыканту — вот сейчас он-то и покажет своё лицо, а Зеницу… Зеницу будет готов, потому что в этот раз он тянется за автоматом на своём бедре, готовый застрелить предателя первый. Но на бедре ничего нет. А звон в ушах от взорвавшейся бомбы прекращается так резко, что становится до непонятного обидно: он ведь слышал. Парнишка опускает молча взгляд к тому месту, где должен был болтаться приклад, но на месте ремня, наспех застёгнутого, нет ничего кроме маленькой петельки, да вылезшей из-под штанов футболки. Он прижимает ладонь к боку. Нет приклада. Нет никого. Нет шума. — А потом она поскользнулась прямо на снегу! — рассказывает дед, пока они с Кайгаку молча за столом разрезают приготовленный старшим стейк на удобные кусочки, — так ведь и ногу мою потянула! Она с таким звуком «чпок» отвалилась и заехала ей прямо в лоб! Сам смеётся, похлопывая ладонью по столу, и суёт кусочек мяса в рот, жуя. Зеницу лишь снова в тишине смотрит, как выливается из волокон кровь на его собственной тарелке, когда у всех — он поднял взгляд к тарелке Кайгаку и деда — был лишь сок. Вязкая алая заливает пожаренные овощи и ему кажется, что сейчас кусок мяса замычит. Он не ощущает взгляд Кайгаку. — А она, — дед отпивает быстро вина из бокала и хихикает снова, — подумала, что у меня правда нога отвалилась! Мия сразу начала пищать и говорить маме, что она не хотела отбирать у «дяди» ногу, ха-ха, а я им потом точно сказал, что она просто деревянная! Оно булькает. Булькает прямо на тарелке, в его тарелке булькает кровью. Сжимая приборы, Зеницу молча смотрит, как пульсирующие мышцы убитого животного буквально плюются кровью. Хочется закричать, чтобы скорее нашли медика и зашили, быстрее, быстрее, ведь уже сейчас в нос бьёт гниль, а человеческие органы показываются сквозь волокна. Вот, там, где овощи плавают в крови — там дыры по всему стейку горят от дыма продырявивших тело пуль. Оно захватывает лёгкие. Оно давит комом на глотку и заставляет всё съеденное поступить ко рту. Рассказ прерывается внезапным, почти ударяющим скрипом и грохотом стула, когда Зеницу резко подрывается. Рассказ прерывается открывшейся дверью ванной и звуками рвоты прямо в унитаз до молчания за столом. Джигоро и Кайагку смотрят друг на друга тяжело и тускло, пока Зеницу выворачивает утреннюю кашу в унитаз. Его плеч касаются руки. — Эй, — это Кайгаку включает воду в ванной, набирает в грубую ладонь прохладу и насильно умывает Зеницу лицо. Тот отмахивается, рычит, сплёвывая остатки еды в унитаз, и падает назад невольно, к стене, выставляя руки. — Не. Трогай! — Помолчи, — Кайгаку держит крепко, ещё раз плеснув водой в лицо, и это почти успокаивает, потому что его жар кожи забирается под одежду к Зеницу и смешивается с кровью. Тот выдыхает судорожно, смотря сухими глазами на старшего, и немного подрагивает, как будто в страхе перед чем-то, смотря Кайгаку в глаза. — Прости, — получается на выдохе и сухо, потому что после Зеницу тупит взгляд. Старший же, наблюдая за Зеницу всего лишь секунду, молча спускает остатки еды с характерным звуком слива, садясь на одно колено перед членом семьи и поднимая за подбородок лицо к себе. — Я не хотел, просто… я лишь… увидел кровь и. Я… Ты не… — Ладно, — соглашается Кайгаку, ведя полотенцем по чужим щекам. Вот они, близко друг к другу: Зеницу дышит тише, потому что у Кайгаку дыхание тихое, он цепляется за него и учтиво повторяет, смотря на чужой сомкнутый в линию рот. Кайгаку держит его, обтирает полотенцем и хватается ладонью за плечо, пока они оба сидят на полу в уборной. Вдох. Выдох. Вдох — живот припадает к позвоночнику; выдох — лёгкие сжимаются до сдувшихся шариков. Вдох — Кайгаку смотрит в глаза своей отрезвляющей синью; выдох — он в знакомом жесте сталкивается с Зеницу лбами. В голове вспыхивает воспоминание, где Кайгаку долбит дверь ванной до грохота, чтобы Зеницу не думал прятаться от него. Теперь не так. Не так? Ему всё-таки отваривают картофель и овощи. Дед ест, чтобы не обидеть Зеницу. К слову, подняв взгляд к своей убранной тарелке, он не замечает ту булькающую кровь гнили, которую надумал. За это становится почти стыдно — Кайгаку всегда готовил хорошо, и он бы точно не стал пичкать его сырым мясом, но почему-то… Почему-то вместо ужина Зеницу видел чей-то расстрелянный живот. — Включишь ночник? — Зеницу пытается улыбаться, когда забирается в пижаме на постель. На матрас. Кайгаку стягивает с себя рубашку, оставляя ту на стуле, и молча шарит по столу в поиске батареек, с щелчком открывая крышку. Зеницу видит новые татуировки на рельефной спине: какие-то жуткие типа пальцев и запутавшихся лоз; звёзды и планеты; строки стихов. Кажется, его первая татуировка уже блекнет по сравнению с новыми, и это отчего-то заставляет усмехнуться. Потому что доказывает Зеницу, что они двигались дальше. Щелчок. После темноты в потолок ударяют мягкие переливающиеся звёзды. Лёжа на спине, Зеницу складывает руки к груди и молча наблюдает за плавающими созвездиями, пока ровность рядом не прогибается от чужого такого же тяжёлого тела, но этого недостаточно, чтобы повернуть голову. Кайгаку раньше скалил зубы на просьбу о ночнике, потому что мешало спать, но почему-то сейчас он даже не вздыхает раздражённо, а делает всё до пугающего молча и почти не разговаривает, натягивая на голый торс одеяло. Там у бёдер тоже есть татуировка — Зеницу зацепился. — Не жалей меня, — сухо говорит Зеницу после тишины, опуская тяжело веки. Ощущает взгляд Кайгаку на себе, теперь-то точно. — Я не слабый. Молчание. Ещё одно долгое и тяжёлое. Молчание. Это оно. — Не жалей меня, — хрипло повторяет младший, сжимая до треска накинутое на грудь одеяло. Этот шёпот дерёт глотку изнутри, сдавливает, и Зеницу кажется, что ещё немного и он сейчас заплачет — глаза жжёт изнутри, ударяя в мозг, но в организме он ощущает только предательство и боль. Потому что не может заплакать. Кайгаку упирается носом в висок. Его дыхание щекочет ухо, но не отталкивает только потому, что Зеницу со скрипом сжимает зубы. Кайгаку не касается руками, лишь подушечкой большого пальца повторяет линии чужих костяшек на руках, давно зажитых и стёртых. Кайгаку не стискивает его. Не пытается заглушить. — Когда тебе будет казаться, что в тебя кто-то целится, — он тихо говорит, медленно сплетая пальцы с чужими, — покажи мне их тень на стенах. Я их всех застрелю. Не пытается заглушить. Но вгоняет спокойствие под кожу, потому что Зеницу верит. Потому что Зеницу в его руках засыпает.