Двое на маяке

1 Олег увидел его в самом конце утреннего обхода, издалека: рыжие волосы, успевшие подсохнуть на холодном ветру, растрепало по серому камню. Привычно прыгая с одного шаткого булыжника на другой, Олег спустился посмотреть: парень сумел выползти из ледяной воды лишь наполовину и, наверное, поэтому лежал клубком, зябко свернувшись, вжав лоб в колени. Под руками Олега он подался тяжеловато, но не из-за окоченения — его не было — а как спящий. Жила на шее не отзывалась, поднесенное к посиневшим губам и острому носу зеркальце осталось ясным. Олег провел ладонью по его лицу, потому что хотел увидеть глаза — какого они цвета, зеленые, синие или, может, серые, а еще проверить на «плавающую льдинку» и «кошачий глаз». Не получилось: веки были будто склеены. На серо-белой, в цвет камням, коже темным, почти коричневым, проступали веснушки, других пятен не было. Лишь несколько царапин на локтях и коленях да аккуратное пулевое отверстие пониже лопатки. Кровь уже не шла. Такая же ровная небольшая дыра зияла в лежащей чуть поодаль шкурке. Ее бы унесло волнами, если бы не камни, между которыми она застряла. Олег осторожно выпутал шкурку и расправил, смахнул остатки грязно-белой пены и клочки водорослей, пальцем обвел края дыры. Здесь тоже не осталось крови, всю ее смыла солоноватая холодная вода, а сама шкурка была плотная, бархатная, не рыжая, а, скорее, каштановая. Возможно, она посветлеет на несколько оттенков, если ее как следует просушить. Опустившись на стылые камни, Олег пристроил безвольную огненную голову себе на колено и некоторое время просто сидел, глядя на неспокойное стальное море, поглаживая яркие волосы, которые даже ветер и соль не смогли лишить мягкости, и думая о всяком. Немного о том, кто, когда и зачем это сделал — должно быть, все случилось на воде и далеко, иначе он бы услышал выстрелы даже во сне. И вряд ли это были охотники, потому что бить зверя на плаву — пустая трата времени и патронов, а значит, кто-то для развлечения всадил пулю в лоснящуюся каштановую спину. Всадил криво, не наповал, и зверь, который совсем не зверь, смог добраться до ближайшего берега, но там — тут — не оказалось никого, кто мог бы помочь или хотя бы побыть рядом. Наверное, он видел маяк и пристроенный к маяку дом, наверное, пытался звать на помощь, однако пробитое легкое, свист ветра и шум волн не оставили ему ни единого шанса. Олег думал о том, каково это было — как больно, страшно и холодно, однако думал недолго, не желая погрязнуть в самобичевании: что его территория, что недоглядел, что, пока он смотрел странные сны в теплой постели, кто-то замерзал среди острых камней, щедро делясь остатками горячей крови с каждой ненасытной волной. Олег думал, что делать дальше. Представлял, как хорошо было бы оставить парня здесь, рядом с маяком, только повыше, где не дотянется вода и не такой пронизывающий ветер. Он выкопал бы уютную яму, и завернул бы парня в его красивую шкурку, и заложил бы яму камнями. И, может, даже спел бы колыбельную на остатках голоса, чтобы лучше спалось. И приходил бы потом поговорить в те редкие минуты, когда наедине с самим собой становилось невыносимо. Да, это было бы славно. Но еще Олег понимал, что парень не появился здесь из ниоткуда. Он не возник из морской пены, не соткался из тумана — у него кто-то есть, родные, друзья, за него будут волноваться, его будут искать. Это означало, что о находке придется сообщить. Однако сперва Олег решил кое-что попробовать. *** Пуля вышла легко, играючи — Олег вытащил ее пинцетом, долго бродил по комнате, сжимая в кулаке, и в конце концов уронил в стоящую на подоконнике пепельницу. Пепельница, золоченая, в форме черепа, совсем не подходила к интерьеру, а еще Олег давно бросил курить — поврежденные легкие превращали курение из абстрактной вредной привычки в весьма конкретную угрозу. Однако вид этой бесполезной несуразной штуковины отчего-то успокаивал. Шкурку Олег разложил сушиться у противоположной от камина стены. Но сперва вытащил из упаковки новую губку и бережно прошелся ей по густой шерсти, хотя это было ни к чему: волны вылизали шкурку до блеска, а мелкий мусор отпадал сам собой, словно шкурка отталкивала все лишнее и некрасивое. Отражая тусклый свет, мех зеркально блестел и играл искрами, будто светился изнутри. Олегу захотелось потереться об него — лбом, носом, щеками, но без разрешения это было бы невежливо, и он с усилием отвернулся. Парня Олег тоже обтер, методично обработал царапины и кожу вокруг раны и уложил на живот на запасное одеяло у камина. Повернул ему голову набок, удобнее поправил конечности, разобрал и расчесал успевшие спутаться волосы. Кожа была холодная и сухая, тело под руками оставалось сонно-податливым. К тому времени, как необходимые дела были улажены, час завтрака безнадежно прошел, но и до обеда оставалось изрядно. Это слегка сбивало с толку, покалывало камешком в сапоге. Рутина похожих друг на друга дней нарушалась нечасто — впрочем, случалось всякое, поэтому Олег старался относиться к сбоям в режиме снисходительно. Он сварил кофе в турке и выпил его, заедая ржаной лепешкой, намазанной маслом и сладковатым сыром, рассеянно глядя в окно, залитое вновь заморосившим дождем. Потом вымыл и вытер посуду. Долго стоял перед холодильником, вспоминая, когда жарил фрикадельки, и в итоге решил, что слишком давно, хотя пахли они нормально. Обычно Олег не позволял продуктам залеживаться, но иногда еда пряталась в углах, словно на время становясь невидимой, а потом проявлялась — чаще всего такое бывало с мясом и рыбой, и Олегу оставалось только удивляться, как он мог проворонить остатки гуляша или солидный кусок рыбного пирога. Фрикадельки перекочевали в пакет, контейнер — в мойку, а Олег открыл дверь, ведущую в маячную башню, в самое сердце маяка, и зашагал по узкой винтовой лестнице, но не вверх, а вниз. Теряющиеся во тьме ступени послушно ложились под ноги, за хрупкие перила Олег придерживался лишь из привычки. С каждым шагом тишина делалась все гуще и тяжелее, и все сильнее пахло морем. Три-два-один. Стоп. Черная вода едва слышно плескалась почти вровень с последней ступенькой — вернее, она не была последней, но Олег никогда не пробовал выяснить, что там, еще ниже, не пытался проверить, где и чем заканчивается лестница. Поеживаясь, потому что здесь было зябко, хоть и душно, он сел на корточки и на ощупь развернул пакет. Вытащив фрикадельку, бросил ее вперед и стал слушать. Спустя минуту или две плеск усилился — что-то крупное поднималось из глубины, что-то темное, на десятую долю оттенка отличающееся от чернильной воды и более прозрачной темноты воздуха. Волны расходились кругами, разбиваясь о невидимые стены и ступени лестницы. Ориентируясь на звук, Олег кидал фрикадельки одну за другой, пока они не закончились, и дождался «спасибо» — протяжного свистящего фырканья, отдаленно напоминающего выдох дельфина. А может, это было не «спасибо», а «до свидания», или «Уноси ноги, пока цел», или даже «Я не люблю фрикадельки, в следующий раз принеси оленье рагу в брусничном соусе», но Олег предпочитал не усложнять. Всегда приятно думать, что тебе благодарны за угощение. После путешествия вниз время милосердно полетело быстрее. Олег прибрался в доме, по памяти заполнил пробелы в дневнике наблюдений, который, признаться, вел не всегда аккуратно. Хотел было последить за птицами, но морось перешла в ливень с таким резким ледяным ветром, что вряд ли хоть одно уважающее себя крылатое решило бы в столь отвратительную погоду заниматься хоть чем-то интересным. А если бы и решило, Олег все равно не сумел бы этого разглядеть, пусть даже и в бинокль. Тогда он по той же винтовой лестнице поднялся наверх, в маячную комнату, через люк выбрался в фонарный отсек и какое-то время смотрел, как горит прожектор — слегка пульсирующим синеватым светом, танцующим в сложной системе линз и зеркал, похожей на гигантский фасетчатый глаз. Свет показался слабоватым — скоро придется подзаряжать. Вернувшись в жилые комнаты, Олег обнаружил за окнами темноту, а на циферблате — время ужина. Быть может, минуты и часы ускорили свой бег, пока он стоял у ребристого стеклянно-металлического панциря прожектора. Или пока шел по ступеням. В общем-то, это не имело особого значения. Доев вчерашнюю овощную запеканку, Олег снова помыл посуду и достал из скрипучей тумбочки швейный набор. Шкурка совсем высохла, но огненно-рыжей так и не стала — цвет больше походил на карамельный. Подобрав подходящую иглу, Олег закрыл глаза, вытащил катушку наугад и, как смог аккуратно, заштопал дыру. Получилось вроде бы неплохо. Встряхнув шкурку, он осторожно накрыл ей парня с макушки до пальцев ног и по-турецки сел рядом на ковер. Задача предстояла не из легких: надо было сложить песню. Весной, конечно, это далось бы в разы легче — когда все оживает, раскрывается, наполняется соками, пускается в рост. Сейчас же, в пору увядания, на ум просились слова и мотивы, совсем для данного случая не подходящие. К тому же, Олег давно не пел и, в целом, сомневался, выйдет ли хоть что-то из его затеи. Он посидел, подумал. Обвел взглядом стены: вдохновения не было ни в алых углях, дремлющих в камине, ни в серости и сырости за окном, ни в темных провалах глаз золотого черепа на подоконнике. Тогда Олег, помедлив, сдвинул пушистый край шкурки с головы парня. Легко, самыми кончиками пальцев коснулся склеенных век, смелее — ладонью — провел по сухому прохладному лбу и мягким волосам. Напомнил себе: ты хотел узнать, какого у него цвета глаза. Какой у него голос. Что он скажет первым делом, когда очнется. Разве тебе не интересно, откуда он взялся на одиноком каменном берегу и из какой страны родом? Разве не хочется впервые за долгое время поговорить с настоящим человеком? Олег задавал себе вопросы и чувствовал — помогает: мелодия робко зазвучала в ушах гитарным перебором, слова защекотали язык. Олег не умел воскрешать мертвых, но лежащий перед ним парень не был мертв: остатки жизни теплились в нем угасающими углями, а еще блестели в карамельных шерстинках его шкурки. Следовало лишь немного им помочь. Раздуть. Р а з д ы ш а т ь. Олег сделал глубокий вдох и на выдохе начал петь. *** Глаза оказались ярко-синими, по-детски любопытными. На пол и стены лился солнечный свет. Олег подавил порыв вскочить и выглянуть в окно: проверить, не проспал ли ненароком до весны. Глупое, конечно, опасение — в маяке часто терялось время, но несколько часов самое большое. Часов, не дней и уж точно не месяцев. Просто к утру прояснилось, только и всего — кажется, в прогнозе что-то похожее обещали. А вот утренний обход он определенно и безнадежно продрых. Вздохнув, Олег на пробу поерзал на ковре — спину ломило от твердого, в мышцах застыла ватная слабость, горло нещадно драло. Смирившись с ощущением застрявшего в глотке морского ежа, он оторвал взгляд от знакомого до последней трещинки потолка и покосился на парня, притулившегося на краешке дивана. — Извини, что я взял еду без спроса. — Парень продемонстрировал изрядно обгрызенный кусок сыра. — Я был голодный, когда проснулся. Олег с радостью скормил бы ему весь холодильник: парень выглядел слишком худым, теперь, в движении, это стало даже очевиднее. А еще он по-прежнему оставался обнаженным — не подобрал с пола одеяло, не попытался найти что-то из одежды, только набросил на плечи шкурку, небрежно прикрыв ее краем низ живота. — Как ты себя чувствуешь? — спросил парень, не дождавшись ответа. — Ты в порядке? Лишь после этого характерного «OK» Олег с опозданием понял, что с ним говорят по-английски — вроде бы с акцентом, но таким легким, что трудно было слету определить происхождение. Шелки так-то ирландская тема… Или шотландская. Фенотип опять же подходящий — рыжий, белокожий, веснушки эти. Далековато, правда, добираться — что из Ирландии, что из Шотландии, но по нынешним временам расстояние не больно серьезная проблема. — Ты меня слышишь? Как тебя зовут? Голос зазвенел — кажется, гость начинал волноваться, и Олег открыл рот, чтобы, наконец, ответить, успокоить, однако из горла вырвался хрип, быстро перешедший в надсадный кашель. — Я принесу воды. Там под столом питьевая? Заручившись кивком, парень вскочил и унесся в сторону кухни; недоеденный сыр остался прямо на диване. В голове закрутилось про ворону, которой как-то бог послал, и Олег улыбнулся в пустоту: парень одновременно походил и на ворону — чем-то птичьим в лице и повадках, и на лисицу — мастью. Хотя был, на минуточку, тюленем. Взглянуть бы, каким именно, потому что определить видовую принадлежность по одной лишь шкурке Олег затруднялся. Да и не мог назвать себя великим знатоком, если совсем начистоту. Вернулся парень быстро и, пока Олег, приподнявшись на локте, маленькими глотками пил из кружки, устроился в прежней позе на диване, где молниеносно прикончил сыр и задумчиво огляделся. — У тебя на кухне на полке кулинарные книги на разных языках, — сказал он. — И на русском тоже. Ты знаешь русский язык? — Я русский, — попробовал выговорить Олег на родном языке, и у него получилось, хоть и сипло. Ободренный, он поспешил закрепить успех: — Русский, из Петербурга. Олег. Парень просиял. — Да ладно? Я тоже русский и тоже из Питера! Бывает же! Сергей. Нагнувшись, почти улегшись животом на колени, он протянул Олегу руку. Ладонь по-прежнему была холодная, но иначе, п о — ж и в о м у холодная. Надо бы все-таки отыскать ему одежду. *** Встретиться с живым, настоящим человеком было приятно, с земляком — приятно вдвойне. Мало того, они оба жили в одном детдоме, правда, пересечься не довелось: это Сергей оттрубил на казенных харчах от звонка до звонка, а для Олега «Радуга» была перевалочным пунктом, и эти временные отрезки их жизней не пересеклись. Возможно, и к лучшему. — Меня старшие дразнили за то, что я рыжий, а еще говорили, что моя мама утопилась, — изливал душу Сергей, один за другим таская с большого блюда горячие бутерброды. Наверное, работал эффект попутчика. Олега это смутно огорчало — быть всего лишь попутчиком. — Я кричал, что она за мной вернется, и тогда они стали пугать, что да, вернется, ночью, мокрая, страшная и раздутая, как утопленница. Мне однажды такое приснилось, я… — он сбился, затем договорил с неловкой усмешкой: — постель намочил. Ну, хоть повод для издевок изменился. Мама ушла в море, когда мне было три, я ее даже не помню. Папа какое-то время держался, потом запил. Олег подлил ему кофе. Остаться с пьющим отцом, как, впрочем, и с матерью — незавидная доля, никому не пожелаешь. Некоторые из его детдомовских товарищей, изъятые из подобных семей, рассказывали такие вещи, что кровь в жилах стыла, и Олег, каким бы кощунственным это ни казалось, считал, что ему в каком-то смысле повезло: его родители разбились в аварии. Да, их больше не было, но в его памяти они хотя бы остались добрыми, адекватными и любящими. — Его я тоже не слишком хорошо помню, — уточнил Сергей. — Он года через полтора умер, зимой в сугробе замерз. Не сразу насмерть, а позже, в больнице, осложнения какие-то пошли. Из-за набитого рта он смешно шепелявил, а когда проглотил прожеванное, то замолчал, оценивающим взглядом уставясь на оставшиеся бутерброды. Не иначе, прикидывал, влезет ли в него еще парочка или пока хватит. Олег подумал, стоит ли рассказывать собственную печальную историю, но Сергей не спрашивал и не выглядел ожидающим ответных откровений. Может, как-нибудь потом. С отчетливым вздохом сожаления Сергей отвернулся от тарелки, откинулся на спинку стула и пальцами побарабанил себя по животу, обтянутому Олеговой футболкой. То есть, это живот Олега она бы обтягивала, а на госте не то чтобы висела мешком, но места под ней оставалось прилично. В это оставшееся место Сергей запихал небрежно сложенную шкурку, из-за чего стал выглядеть не то любителем пива, не то немножко беременным. Изрядно висящие штаны и большеватые тапки тоже внесли свою коварную лепту, и общая картина вышла презабавной. Олегу, когда он смотрел на Сергея, постоянно хотелось умиляться — приятный, но настораживающий признак. — Никогда не был на маяке, — сказал Сергей бодро. — В книгах и фильмах это описывают очень романтично — смотритель маяка, то да се. Но мне кажется, здесь скучно. И одиноко. Камни, ветер да вода — никакой смены обстановки. Небо и море всегда разные, только все равно не то. Мне тоже бывает одиноко плавать, но я же ненадолго… А интернет у тебя тут есть? Я бы свихнулся без интернета… Черт. Олег, слушающий его голос, как птичий щебет — не привычный ор чаек, а приятные трели чего-то маленького яркого и, вероятно, тропического — вздрогнул. — Что случилось? — Меня на яхте, наверное, потеряли… Какое сегодня число? Олег ответил, и Сергей слегка расслабился. — А, не так страшно, я и дольше пропадал. Только понятия не имею, где они, надо связаться, попросить, чтобы забрали. Интернета здесь считай что не было, была радиостанция, Олег отвел к ней Сергея, выслушал заверения, что тот разберется, и ушел приводить в порядок кухню. Смахивая крошки со стола, он прислушался к себе и растерянно покачал головой: в груди и животе поселилось тепло, и вряд ли дело было в выпитом кофе. 2 Разнообразием времяпрепровождение на маяке не отличалось, занятий было раз-два и обчелся. Ладно, раз-пять или даже раз-десять при должном воображении. Тем не менее Сергей — Сережа — кинулся осваивать нехитрый быт с энтузиазмом туриста, который, угодив в мировую столицу на три жалких дня, твердо вознамерился вытянуть из этой малости все, что можно, и кое-что из того, что нельзя. Олег, привыкший к размеренности, поспевал за ним с трудом, но это его совсем не тяготило. В какой-то из дней Сережа напросился на обход — еле продрал глаза, отчаянно зевал, но болтал без умолку. — В ванне — смешно, — делился он, прыгая по камням на манер горного козла, впервые эти камни увидевшего. Не иначе как пребывал под впечатлением, что раз Олег сумел вернуть его из почти-мертвых, то выправить перелом для него — как два пальца об асфальт. — В бассейне тоже не то, даже если с морской водой. — А залив? — спросил Олег, с легким ужасом глядя на эти эквилибристические упражнения. Глядеть приходилось вприщур: в лицо било солнце. Погода, будто бы в честь гостя, сменила гнев на милость: день за днем холод держался порядочный, но ветер улегся, и небо сияло нетипичной для этого времени года, режущей глаза синевой. Сережа остановился на верхушке валуна, который тут же начал опасно крениться, и задумался. Рыжие волосы, торчащие из-под теплой шапки, в солнечном ореоле вспыхивали огнем. — Можно, если совсем припечет, — решил он и попрыгал дальше, не обращая внимания на грохот рухнувшего позади камня. — А вообще я раз в сезон беру отпуск, нанимаю яхту с проверенными людьми и вот… плаваем. Олег осторожно обогнул упавший валун и поинтересовался: — В тебе маячок, что ли? — Нет, — удивленно отозвался Сережа. — Зачем? — Ну как… — в свою очередь удивился Олег. — Твои проверенные люди вывозят тебя в море и дрейфуют, пока ты плаваешь, а плавать ты можешь несколько дней подряд. Я правильно понимаю? — Ага. — Если с тобой что-то случится или… ну, заблудишься, как они тебя найдут? Сережа снова остановился и глубокомысленно замычал, рукой машинально скользнул под куртку и два свитера, где пряталась драгоценная шкурка. Куртка отчаянно топырилась, но держалась. Довольно мерзлявый, как выяснилось, Сережа во всем этом обмундировании выглядел кругленьким и упругим — казалось, даже если полетит носом в землю, то отскочит от нее, как мячик, и встанет на ноги. — До сих пор не случалось? — догадался Олег не без ехидства. Сережа, вздохнув, неохотно признал: — Ладно, я расслабился. Естественных врагов у меня здесь нет, а что кому-то придет в голову стрелять в тюленя на воде, я не подумал. Обычно стараюсь держаться подальше от судов, но отвлекся, наверное. Вернусь домой — надо будет что-то решать… Смотри, там птица! Это же не чайка? А кто? И поскакал гонять несчастных гаг, которые Олега уже не боялись и, взлетая, поглядывали на него как будто с укоризной. * В какой-то из дней Сережа ринулся в неравный бой с кулинарией. — Кто тебе дома готовит? — спросил Олег, мужественно пережевывая завтрачную яичницу. Яичница громко хрустела на зубах скорлупой и, вероятно, солью, но оба едока старательно делали вид, что так и надо. В конце концов, Сережа старался. Даже встал пораньше, что для него было недюжинным подвигом. Его неловкие со сна движения потревожили Олега; впрочем, тот и не спал толком, просто прикорнул на пять минуток после обхода, замерзший, соблазнившийся непривычно согретой чужим теплом постелью. Да и трудно не заметить, когда по дивану лезут прямо через тебя, от избытка осторожности отдавливая костлявыми коленями пальцы. — Доставка, — признался Сережа, закусывая соленый вкус во рту бутербродом. — Я живу один и много работаю. Олег понимающе кивнул и тоже взял бутерброд. Должно быть, у Сережи имелись другие таланты, не всем же виртуозно обращаться с кастрюлями и солонкой. Хотя бутерброды, например, удались на славу — и плевать, что испортить хлеб с маслом в принципе сложно… * В какой-то из дней Сережа помогал Олегу писать дневник. — Это средневековье какое-то, а в современном мире давно придумали текстовые редакторы, — бубнил он с дивана, где с увлечением чиркал выданным карандашом в выданной тетрадке. — Я от руки уже писать разучился, а ты целыми страницами строчишь. Небось у тебя и перо с чернильницей где-то завалялись? Или глиняные таблички? Писал Сережа и впрямь как курица лапой, зато неплохо, почти профессионально рисовал. Тетрадка с немыслимой скоростью заполнялась набросками: летящая чайка, черничный пирог, пепельница-череп, вид из окна, Олег сидит, стоит, лежит, ест, пишет, смеется… Рисунки свои Сережа не прятал, показывал охотно, и Олег, чувствуя себя обязанным сделать ответный ход, предложил ему почитать дневник, раз уж Сереже любопытен быт на маяке. Сережа согласился, однако создавалось впечатление, что исключительно из вежливости: потрепанную общую тетрадь он листал недолго и отложил с каким-то странным лицом. Быть может, плохо разбирал рукописный текст, привыкнув к своим ненаглядным компьютерам, да и почерк у Олега был не то чтобы образцовый. А может, ему неинтересны были все эти заметки о скорости ветра, уровне воды, времени восхода и маршрутах миграций птичьих стай. * В какой-то из дней они спустились вниз по винтовой лестнице, вооружившись большой пачкой крекеров. Внизу было по обыкновению прохладно и темно, Сережа, отчаянно храбрясь, ковылял по невидимым ступенькам, хватался за все, что попадалось под руку, и ругался под нос — не то от страха, не то от восторга, а может, от того и другого разом. Все то время, пока они, сидя на холодном металле, по очереди кидали печенья в живую, тяжело ворочающуюся темноту, Сережа свободной рукой цеплялся за Олегов рукав и отпустил только тогда, когда угощение закончилось и пришло время отправляться в обратный путь. Отпустил, очевидно, зря — торопясь к свету, он споткнулся на узких ступенях, промазал мимо перил и непременно покатился бы кубарем, если бы не идущий позади Олег. Поймав падающее тело в охапку и стиснув за плечи, Олег понял, что Сережа трясется крупной дрожью. — Замерз? — спросил он виновато. Вообще-то, Олег проследил, чтобы Сережа оделся как следует — почти как на улицу, разве что без куртки и шапки. Но этого, похоже, оказалось недостаточно. Сережа издал невнятный звук, который можно было трактовать и как «да», и как «нет», а наверху, кутаясь в шкурку поверх кофты, с горячей чашкой в руках, уже посмеивался над собственным испугом. — А мне даже понравилось, — заявил он Олегу со слегка натужной веселостью. — Это как уточек кормить. Только очень больших. Ночью. На кладбище. Что-то уже тогда стало не так. Просто Сережа сильно не хотел этого показывать. А Олег — в свою очередь — не желал видеть. 3 — Он гаснет? — полюбопытствовал Сережа, протирая сонные глаза. — А почему я раньше тут не был? Олег, озадаченно разглядывающий потускневший прожектор, только и мог, что пожать плечами. Действительно — раз уж ты оказался на маяке, то вполне логичным выглядело в самую первую очередь посетить маячную комнату и световой отсек. Но за все это время ни у него, ни у Сережи и мысли об этом не появлялось. Должно быть, сам маяк не желал их здесь видеть — и позвал лишь тогда, когда возникла острая необходимость. Позвал одного Олега — выдернул из постели поздним, переходящим в ночь вечером, а Сережа по привычке — и немножко сомнамбулой — увязался следом. Чего Олег не мог понять — отчего за столь недолгий срок источник света так сильно истощился. В последний раз, когда он сюда наведывался, разницу в освещении можно было заметить разве что наметанным глазом, а сейчас неладное заподозрил даже совершенно не искушенный в маячных делах Сережа. Вероятно, причина крылась в том, что в эти дни на маяке жили два человека, а не один? Как бы там ни было, прожектору теперь требовалась не подзарядка, а именно что зарядка — по полной программе. Процедура, которой сложно было наслаждаться, но Олег сам оплошал, что не проверил раньше — позволил себе забыть. Отвлечься. Уделить внимание другому. — Да, гаснет, — кивнул он Сереже, который с запрокинутой головой обозревал низкий купол потолка. — Надо заряжать, но это долго. Ты иди спать, я позже приду. — Интересно же посмотреть. — В Сережином голосе зазвучали просящие нотки. — Я могу помочь. Олег, не совладав с лицом, поморщился, и Сережа, скосив на него хитрые глаза, мигом поправился: — Или не буду мешать. Просто рядом постою. — Да нет здесь ничего интересного, — пробормотал Олег. Сережа поднял брови, и Олег вздохнул: предательскую неуверенность в своем тоне он слышал и сам. Неуверенность не в том, разумеется, что в процессе зарядки мало интересного, а в том, что он не хочет, чтобы Сережа побыл рядом, пусть подобное желание и отдавало эгоизмом. Олег все-таки был привычный и, к тому же, лишенный сомнительного удовольствия наблюдать, как все это выглядит со стороны. А вот какое впечатление зрелище произведет на неподготовленного человека довольно тонкой нервной организации — об этом оставалось только гадать. Но и гнать Сережу силой казалось неправильным. — Тебе вряд ли будет приятно смотреть, — предупредил Олег и, не дожидаясь ответа, протянул руку, с силой проводя по острому краю одной из металлических лент. Красные капли сорвались с пальца, тяжело разбились о другую ленту, пониже, и Олег отступил, тесня Сережу назад и глядя, как кровь быстро впитывается в стекло. В следующую секунду весь тускло поблескивающий каркас разом пришел в бесшумное движение: его части расправлялись, выпрямлялись; вытянутый шар разворачивался, раскрывался, как цветочный бутон, и лепестки его преображались в иглы. Несколько мгновений — и то, что раньше напоминало разделенный на полосы панцирь или скорлупу, превратилось в подобие гигантской колючки репея. Олег с немым вопросом обернулся к Сереже. Тот, нервно тиская спрятанную под футболкой шкурку, перевел взгляд с преобразившегося каркаса на Олега, потом обратно, и жалобно произнес: — Я так понимаю, ты не собираешься… ну, не знаю, батареи менять или… керосин доливать. С керосином он, пожалуй, промахнулся лет на… много, однако общий посыл был ясен. — Не собираюсь, — подтвердил Олег и принялся раздеваться. Большого желания комментировать предстоящий процесс он не испытывал, но чувствовал себя обязанным сказать хоть что-то. Тем более что с Сережи сталось бы удариться в панику и, чего доброго, вмешаться — проверять, чем это закончится, Олегу совершенно не улыбалось. — Я такое уже делал, — заверил он, вручая Сереже аккуратную стопку одежды. Пусть чувствует себя полезным и руки займет, а то со своей несчастной шкурки, небось, всю шерсть повыщипывал. Заодно не начнет тянуть их куда не положено. — Выглядит страшно, но со мной все будет в порядке. Делать ничего не надо. Когда закончится — тогда закончится. Просто ничего не трогай, и все будет хорошо. Если поймешь, что невмоготу, уходи — в дом или в комнату, из которой мы сюда пришли. Договорились? Сережа кивнул. Коварный Олегов план по обезоруживанию своих шаловливых рук он тут же сломал, расстелив шкурку у стены, подальше от хищной колючки, и сгрузив туда сложенную одежду. Ну вот зачем, а? — Ничего не трогай, — повторил Олег со вздохом. — Может, все же вниз? Сережа замотал головой. Затем добавил вслух: — Если скажешь уйти, я уйду. Только если не стану смотреть, то такого себе напредставляю, что будет страшнее, чем на самом деле. Помолчав, он с явной неохотой уточнил: — Что мне делать, если что-то пойдет не по сценарию? Если что-то случится? — До сих пор не случалось, — ухмыльнулся Олег, и Сережа, сообразив, почему слова кажутся знакомыми, криво улыбнулся в ответ. Повернувшись к «репею», Олег встал почти вплотную, вглядываясь в игру света на стекле и металле, чувствуя, как покалывает кожу на груди и животе там, где бритвенно-острые лезвия без малого вспарывали кожу. Потом сделал шаг назад. Обычно приходилось отходить к стене и разбегаться — немного, на те пару-тройку метров, которые позволяла теснота отсека. Но сейчас… — Подтолкнешь? — спросил он, коротко глянув через плечо. Все-таки Олег нервничал, как бы ни убеждал себя и Сережу в обратном. Иначе обязательно счел бы эту шутку неуместной и жестокой. Сережа заморгал. — Мстишь, что я тебя не послушал и не ушел, — сказал он обвиняюще. — Издеваешься. Ах ты… Но приблизился и положил ладони Олегу на спину пониже лопаток, ладони были холодные, влажные, левая легла прямо на оскаленную морду вытатуированной волчьей головы. — Тебе необязательно, — проговорил Олег, впитывая эти прикосновения с той же жаждой, с которой сердце маяка впитывало кровь. Сережа горестно фыркнул и слегка боднул его лбом в затылок. — Один, — начал отсчитывать. — Два… Два с половиной. Два с волосиной… И кто здесь теперь издевается, еще успел подумать Олег. Закрыл глаза. И упал. *** Сверху был сводчатый потолок, снизу — что-то мягкое и очень приятное, совершенно точно не голый пол. Сбоку сидел, засунув в рот указательный палец, Сережа, и Олег подумал с тревогой: неужели так перепугался, что аж до регресса? Но Сережа почти сразу палец освободил и принялся весьма недовольно его рассматривать, так и эдак сдавливая другой рукой. Олег тихонько перевел дух: похоже, дело тут было не в испуге. — Что-то трогал? — спросил он с укоризной. Голос вышел слабый-слабый, чуть громче шепота, но Сережа услышал, и на бледном лице вспыхнуло облегчение, которое он, впрочем, скрыл за фальшиво сердитым тоном. — Только тебя. И твоя татушка меня укусила! Вот! Чтобы разглядеть подсунутый под самый нос палец, Олегу пришлось бы сильно скосить глаза, а перед ними и без того все расплывалось. Поэтому он лишь удостоверился, что крови там чуть, и покаянно сказал: — Извини. Сильно испугался? Он спрашивал не про укус, и Сережа это понял, потому что ответил: — Один раз, когда показалось, что ты стонешь. А ты, оказывается, напевал. Я еще подумал, как ты можешь петь и вообще дышать, если у тебя из спины торчит… все это, — он изобразил что-то угловато-острое руками и добавил чуть смущенно: — У тебя приятный голос. — Остатки былой роскоши. — Нехитрый комплимент грозил превратить Олега в еще бóльшую расплавленную лужицу, чем та, которой он себя ощущал. — Я был профессиональным военным одно время. После ранения уже не то. Неудачная интубация, теперь хриплю. Сережа покивал: — Я хотел спросить про голос, но как-то неловко стало. Ты после ранения тут поселился? Олег качнул подбородком. На самом деле все было немного иначе: его некоторое время покидало по миру, прежде чем занесло сюда, но какая, если подумать, разница. Воцарилась тишина. Сережа смотрел в сторону — на прожектор, как сообразил Олег, повернув голову на непослушной шее. Колючка снова стала ребристой скорлупой, прожектор ровно и ярко горел в своем каркасе, ослепительным лучом вспарывая темноту над черной водой. — Это очень больно? — нарушил молчание Сережа. Олег на секунду задумался и ответил почти честно: — Нет, не больно. Почти — потому что не уверен был, действительно ли не больно или, напротив, так больно, что рецепторы перегорают от нагрузки, не позволяя сигналам достичь мозга. В любом случае следов на теле никогда не оставалось, не было и характерных признаков кровопотери: тошноты, жажды, тремора — лишь слабость, сильная, но по-своему приятная. Даже вечное першение в горле отпускало. Сейчас Олег чувствовал себя чем-то вроде Сережиной шкурки: мягким, теплым, плоским, аморфным, несамостоятельным и смутно желающим забраться Сереже под футболку. Прижаться, обволочь, поглотить, слиться. Стать одним целым. В ответ на эти мысли между ног отяжелело, и Олег, завозившись, попытался перекатиться на бок, чтобы сподручнее было хоть как-то прикрыться. Маневр с трудом, но удался. По щеке мазнули шерстинки — Сережа каким-то макаром сумел перетащить его на шкурку, вот отчего ему хорошо лежалось — и Олег, вспомнив давешний порыв, с удовольствием потерся лицом о плотный мех, едва уловимо пахнущий морем и чем-то специфически животным, но совсем не противным. — Мне тоже не было больно, — сказал Сережа. Нить разговора успела ускользнуть, Олег заставил себя сосредоточиться. — М? — Когда в меня стреляли. Был сильный удар, как кувалдой по спине огрели, но не боль, а просто… толчок, что ли. Потом я боялся, что будут добивать, и только думал, как оттуда быстрее уплыть. А потом все от холода онемело… Олег молчал, надеясь, что молчание выходит достаточно сочувственным. Он рад был, что у Сережи хотя бы не сохранилось воспоминаний о боли, потому что след все же остался: характерная «звездочка» под лопаткой, бледная, словно очень-очень давняя. Сережа со вздохом пошевелился, вытягивая затекшие ноги, и резко сменил тему: — Где ты воевал? Не во Второй Мировой случайно? Олег посмотрел на него с удивлением: Сережа по-прежнему глядел в сторону, и лицо у него было серьезное и как будто слегка обиженное. — Это уже когда, а не где. — Если это была какая-то шутка, то Олег ее, как говорится, не выкупал. — Масок и кремов у меня тут, конечно, не водится, но… я действительно выгляжу столетним стариком? И на Капитана Америку вроде не похож… — Ты не выглядишь, — Сережа быстро, как-то оценивающе глянул на него и снова отвел глаза. — А вот твоей радиостанции точно лет пятьдесят-шестьдесят. Еще она полуразобрана, и никаких источников питания нет. — Пятьдесят лет — это уже точно после Второй Мировой, — резонно возразил Олег. — Ну… я не очень-то разбираюсь. Работает и работает, не ломается. Работает ведь? А то я давно не пользовался. Сережа насупился еще больше и снова начал ковырять карамельный мех, то и дело задевая ребром ладони Олеговы пальцы. Случайно это выходило или намеренно, Олег бы не взялся определить и в более ясном сознании. — Еще как работает, — буркнул Сережа тоном, подсказывающим, что сей факт его отчего-то не радует. — Питания не надо, позывного не надо, настраивать-нажимать не надо, прямо сразу бери и говори, и отвечают именно те, к кому обращаешься. Нейроинтерфейс в действии, девайсу полвека, а умнее современных… — Это же хорошо? — робко вставил Олег, но Сережа глянул на него так, что челюсти совершенно самостоятельно сомкнулись на языке и расслабились лишь тогда, когда взгляд синих глаз, то ли сердитых, то ли испуганных, ушел в сторону. — Откуда у тебя здесь электричество? — в лоб спросил Сережа. Олег бы почесал затылок, однако поднять руку все еще казалось слишком тяжким и неблагодарным трудом. В качестве компромисса он повозил виском по мягкой шерсти и очень глубокомысленно поморгал. — Генератор в подвале? — отозвался полувопросом. Сережа опять посмотрел на него — на этот раз крайне скептически. — Это который мы печеньем кормили? Гигантский электрический угорь? Олег хотел было возразить, что ни разу его не видел, поэтому ручаться не может (Вдруг не угорь? Вдруг скат?), но Сережа уже говорил дальше: — Да черт с ним, на самом деле. Здесь все равно ни одной розетки и ни одного провода нет. Приборы никуда не подключены. А еще продукты сами собой появляются! Или их тебе с вертолета скидывают, пока я сплю? Откуда все берется? — Какая разница, если удобно? — возразил Олег и, сочтя, что прозвучало резковато, добавил с осторожной улыбкой: — Ладно, раскрою секрет: магия вне Хогвартса запрещена не всем. Сережа уставился на него крайне недоуменно, пришлось пояснять: — Гарри Поттер же. Книжки. И фильмы. — Не читал и не смотрел, — бросил Сережа, даже не думая смягчаться. Олег вздохнул и заставил себя двинуть рукой, вслепую ловя холодные пальцы, нервно ковыряющие шкурку. — Я не знаю. Пока все работает, мне, если честно, плевать с высокой колокольни. Вернее, с высокого маяка. — Я просто не могу взять в толк, почему это тебя так… Он запнулся, подбирая верное слово. Напрягает? Сердит? И то, и другое вместе? Сережа покосился тоскливыми глазами. Холодные вздрагивающие пальцы по-прежнему оставались в ладони Олега, что, наверное, можно было счесть хорошим знаком. — Я тоже не знаю, — пробормотал он с жалобными нотками. — Какое вообще право имеет человек, который регулярно обрастает мехом, чтобы задерживать дыхание под водой на полчаса и жрать сырую рыбу, критиковать твой волшебный маяк-самобранку? Звучало вполне разумно, но Олега не убедило по одной элементарной причине: Сережа не критиковал место, куда его занесло по воле судьбы и каких-то уродов. Он его боялся — теперь-то Олег это понимал. Он только не понимал, в чем причина этого страха. Ладно, положим, не стоило тащить Сережу в холодную душную темноту вниз по винтовой лестнице. И разрешать смотреть на зарядку прожектора тоже, пожалуй, было лишним. И все, больше ничего страшного не случилось — не считать же всерьез, будто Сережа испугался вышедшей из-под своих рук малосъедобной яичницы! Он ведь из поля зрения Олега почти не пропадал, разве что на время утренних обходов, да и то обычно спал. И ни на что не жаловался… Мысли по-прежнему были под стать телу: медленными и размякшими — так что ничего не оставалось, кроме как спросить прямо. — Чего ты боишься? Олег смотрел на Сережу и видел, что выстрел попал в цель: в вихре эмоций, проступивших на остром лице, преобладало явственное облегчение. — Когда я проснулся здесь в первый раз, то решил, что умер, — сказал Сережа. Это была, разумеется, чепуха, но Сережа, проговорив свои опасения вслух, как-то разом успокоился, даже голос стал тверже, а лицо и плечи, напротив, расслабились. Поэтому Олег не стал перебивать. Сережа тем временем продолжал: — Меня застрелили, я истек кровью или утонул, а все это — посмертие. Ты никогда не думал, что на самом деле погиб на своей войне? Олег не думал. Но вполне мог бы подумать, если бы после едва не ставшего смертельным ранения не мотался долго и муторно по госпиталям, не колесил по миру, прикидывая, где осесть, а просто открыл глаза, чудесным образом исцеленный, в маленькой уютной комнатке у черта на куличках. Сережа молчал, ожидая ответа, и Олег уверенно покачал головой: — Я жив. И ты жив. Но это было бы не самое худшее посмертие, верно? Не успев даже закрыть рот, он испугался, что Сережа снова рассердится и начнет метать убийственные взгляды, но тот, к его удивлению, серьезно кивнул: — Неплохое, согласен. Местечко так себе, Сейшелы симпатичнее будут, но кормят вкусно и компания… приятная. Кажется, вместо «приятная» Сережа собирался сказать что-то другое — и Олегу вдруг стало очень интересно, что именно, однако речь шла не о том. — Я решил, что умер, — повторил Сережа, — но не испугался и вообще не сильно огорчился. Мне не по ком скучать, и меня никто особо оплакивать не будет. Беспокоился только о своем деле, выстоит ли оно без меня. Олег не выяснял в подробностях, кем именно Сережа работает, знал лишь: что-то, связанное с компьютерами. Но подозревал, что рядовой айтишник вряд ли будет уходить на яхте в отпуск несколько раз в год. Имелись еще звоночки в виде сокрушений по собственным автоматам с газировкой и сладостями — это когда Сережа в полушутку жаловался на ЗОЖность их рациона. И прочее по мелочи — вот как сейчас, про Сейшелы, например. Несмотря на молодость и кажущееся раздолбайство, в своем мире Сережа, очевидно, был важной шишкой. — Потом начались кошмары. — Сережа шевельнул пальцами, но руки не отнял — принялся водить подушечкой большого по Олеговой кисти. — Что именно, не спрашивай — я не помню. Помню только, что было страшно и проснуться никак не получалось. Олег расстроенно глядел в стену. Он заметил, что Сережа спит беспокойно — трудно не заметить, когда проводишь ночи в одной постели. Сережа нещадно вертелся, то сбрасывал, то натягивал одеяло, порой пинался, благо что несильно, изредка морщился и чуть слышно мычал. Но все это выглядело как-то безобидно, по-собачьи. Олег думал, может, он во сне охотится — плавает, рыбу гоняет. Умилялся даже. Ему и в голову не приходило, что виноваты кошмары. — Нет, вру, голос помню, звучный, низкий, как корабельный гудок, — Сережа разгонялся, начал тараторить. — Глаза открываю, вроде уже не сплю, а эхо в ушах звучит. — Что он говорил? — спросил Олег. Сережа помялся. — Уходи. Олег поерзал, пытаясь понять, куда его гонят и с какой стати. Пусть бы он и захотел послушаться, не смог бы никуда уйти чисто физически: ноги не держали. Даже на четвереньках уползти вряд ли бы получилось, особенно по узкой крутой лестнице. И лишь через несколько секунд до него дошло: никуда ползти не надо — Сережа просто ответил на заданный вопрос. — Чайка то же самое кричала. — В Сережином голосе зазвенели нотки нервного веселья. — Ты ушел, я спал, а она в окно влетела, стекло выбила, как в долбанных «Птицах». Огромная, с желтым клювом. На стол шлепнулась и как начала орать: «Уходи!» да «Уходи!», аж в голове зашумело. Надо было прогнать, наверное, но я… испугался. Клюв у нее был здоровенный, и вообще… Сказал себе, что это сон, в одеяло укутался, уши заткнул. Когда тихо стало, встал, посмотрел — окно цело, на столе порядок. И перо лежит… Ну я и убедил себя, что оно там было и раньше. Хотя точно помнил, что не было. Олег на секунду прикрыл глаза, потом ровным тоном поинтересовался: — Что еще? — Твой дневник, — сказал Сережа. — Что ты там обычно пишешь? Олег пожал плечами — делать это лежа казалось странноватым, но ощущения от скольжения кожи по меху были приятными. — Наблюдения — за морем, погодой, птицами… Замеры всякие. Ничего сильно специализированного, у меня тут все-таки не метеостанция. Я тебе давал посмотреть, помнишь? Сережа невесело растянул губы. — Там было слово «уходи» на всех страницах. Вкривь-вкось, разными буквами — как в ужастике, только подтекающей красной краски не хватало. Олег хотел спросить, почему Сережа молчал, почему ничего не рассказывал, однако тот еще не закончил. — Когда я глазунью хотел пожарить, яйца прямо в руках лопались. У меня с готовкой туго, но уж яйцо разбить я в состоянии. А тут желток с белком на сковородку выливаются, а следом скорлупа мелкими осколками сыплется. После четвертого раза думал забить, но это уже, не знаю, дело принципа, что ли, было. Повытаскивал, что смог, но… ты видел, как получилось, — Сережа пожевал губу и зачем-то добавил: — Соль не фокусничала, это я сам пересолил. И еще я здесь постоянно спотыкаюсь, сшибаю вещи на пол и собираю все углы… Помнишь, я упал на ступеньках? Мне будто кто-то подножку подставил. Это Олег замечал, но списывал на врожденную неуклюжесть, в чем при желании (а оно имелось) тоже можно было углядеть свое очарование. Тем более что серьезного ущерба ни себе, ни предметам обстановки Сережа не причинял. А оно, значит, вот как… — Надо было мне сказать, — выдавил он. — Я бы… Олег пока еще понятия не имел, что он бы, но несправедливым и горьким казалось, что Сереже приходилось переносить все в одиночку. Ну почему, почему он молчал? Неужели до такой степени не доверял? Думал, что его сочтут чокнутым и выставят за… Выставлять, предположим, было некуда, не в море же выкидывать, но с Сережи сталось бы нафантазировать всякого-разного. — Я дурак, да? — уныло протянул Сережа. — Что сразу не сказал. Твой маяк меня невзлюбил, а я просто хотел дольше здесь побыть. Хотя мне тут не нравится, если честно. Даже если бы не было всех этих ужастиковых примочек — все равно не нравится. Никогда не понимал загородную романтику, дауншифтинги всякие, цифровые детоксы… Но насчет приятной компании я не преувеличивал, даже наоборот преуменьшал. На этих словах он покраснел — не густо, но заметно, и Олег, к своему сладкому ужасу, понял, что находит очаровательным и это. Ему вдруг захотелось приложиться черепом о пол, однако голова казалась неподъемной, а шкурка — слишком мягкой, чтобы из этой затеи вышло что-то дельное. Угораздило же… — Я не могу здесь остаться, — Сережа сильно сжал его пальцы. — Но, может, ты бы поехал со мной? Я бы помог с работой… Устроил бы тебя в… Он осекся на полуслове и, поморщившись, хлопнул себя по груди, словно подавился или убивал внезапно ужалившее насекомое. Потом медленно отвел руку, опустил подбородок и уставился на место удара. На Сереже сегодня была очередная из немногочисленных Олеговых футболок — дурацкая, строгого серого цвета, зато с ярким лупатым мультяшным волком. А сейчас прямо между выпученных волчьих глаз торчало серебристое острие шипа, и волк как будто очень изумлялся этому неожиданному аксессуару. Олег видел, как острие прокрутилось и выдвинулось еще на два-три сантиметра. Одновременно с Сережей, неловко вывернувшим шею, он посмотрел на прожектор — из гладкого каркаса выхлестывала длинная узкая металлическая полоса. — Оно и так умеет? — произнес Сережа с недоумением. Вернувшись к разглядыванию шипа, он коснулся острия пальцем. Не трогай, а то и этот поранишь, в растерянности подумал Олег. А еще: и какого черта я тогда на них с разбегу бросаюсь, как идиот? — Я не знал, — пробормотал он вслух. — Никогда не видел. Ответить Сережа не успел: его дернуло и потащило прочь — как рыбу, которая, угодив на крючок, до того удивилась собственной наивности и нерасторопности, что даже не попыталась сорваться. Его волокло совсем медленно и все же успело сдвинуть на четверть метра, прежде чем Олег вышел из ступора и, подстегнутый выбросом адреналина, в рывке поймал Сережу за бессильно упавшую руку. Тот, в свою очередь сбросив оцепенение, вцепился в Олега, как утопающий в соломинку, вскинул огромные ошеломленные глаза и посмотрел… Так бы он смотрел, приди Олег на тот серый каменистый берег чуть раньше — отчаянно, обреченно, просяще: помоги мне, спаси, а если не сможешь, то хотя бы не уходи, не оставляй меня наедине с этим… Уходить Олег не мог и не собирался, равно как и позволять того, чтобы с Сережей снова случилось… что-то. Говоря начистоту, он не думал всерьез, что произойдет нечто непоправимое, но, если существовала хоть тысячная доля вероятности, допустить этого было нельзя. Нельзя — и все. — Он уйдет завтра, — произнес Олег громко и отчетливо, мыслями и взглядом потянувшись к прожектору, представляя, как звук и намерение волнами вливаются в средоточие света. — Еще до полудня его здесь не будет. Свет мигнул — или же у Олега от напряжения потемнело в глазах. Так или иначе, спустя два биения заторопившегося сердца металлическая полоса занимала прежнее место среди десятков себе подобных, и нельзя было сказать, которая из них пронизывала Сережину грудную клетку. Сережа замер в неловкой позе с приоткрытым ртом и застывшим взглядом, затем заполошно задышал, сгреб — не с первого раза — край футболки и, задрав ее под самый подбородок, зашарил рукой по солнечному сплетению. Его трясло. Олег смотрел на его грудь: раны не было, были маленькие напрягшиеся темные соски и слегка кучерявая золотистая поросль, мягкая даже на вид. Наверное, потереться об нее лицом было бы так же приятно, как о шелковый мех шкурки. — Там ничего нет. — Поддавшись порыву, Олег обхватил Сережу за плечи, зажав холодную кисть между их телами — наполовину обнимал, наполовину держался за него, чтобы не сползти обратно на пол. — Все хорошо… Чшшш… Свободная рука легла ему на спину, потом быстро сдвинулась ниже, к пояснице: видно, Сережа вспомнил о кусачей татуировке. Это прикосновение вкупе с пресловутым адреналином снова вызвало закономерную реакцию, и Олег виновато поежился: тыкать в испуганного расстроенного человека стояком выглядело плохой идеей. Даже если этот человек минуту назад подтвердил, хоть и не очень прямолинейно, что как минимум ему симпатизирует. Вот именно, ключевое слово — симпатизирует, что совершенно не равно желанию перейти к последней базе, лихо перескочив все предыдущие. А может, Сережа и вовсе просто дружить хочет… Мало ли у кого какие границы и приемлемая степень тактильности… — Давай отсюда уйдем, — жалобно прошептал Сережа, обжигая дыханием шею. — Ты… сможешь? Уж придется, посетовал Олег и, к собственному изумлению, действительно смог; заодно и Сережа перед лицом необходимости тащить одновременно шкурку, одежду и Олега мигом развеялся и снова стал более или менее напоминать прежнего, живого и беспечного себя. Что не могло не радовать. 4 Ушли они недалеко — до маячной комнаты, где пришлось практически в точности повторить прежний расклад: Олег на шкурке, Сережа на полу рядом. Несмотря на то, что здесь с незапамятных времен не несли вахт, обстановка по старой традиции оставалась самой что ни на есть спартанской: ни диванчика, ни даже раскладушки — ничего, куда дежурный мог бы прилечь или удобно сесть, рискуя задремать. Только пустой деревянный стол да жесткий стул с прямой спинкой. Сережа выслушал эту историческую справку с искренним интересом. Он сидел, поджав колени к груди, водрузив на них стопку Олеговой одежды и примостив на нее подбородок. Олег бы оделся, но после короткого путешествия через люк и лестницу без одышки мог разве что моргать. А заставлять Сережу натягивать на него штаны он отчего-то стеснялся куда сильнее, чем валяться перед ним голышом. Хотя… — Накрой меня футболкой, — попросил он. — Холодно? — встревожился Сережа. — Давай я тебя одену… или хочешь, вниз за одеялом сбегаю? Это была отличная мысль, однако отпускать Сережу от себя теперь, когда выяснилось, что маяк имеет на него зуб, совершенно не улыбалось. Если снова на лестнице «подножку подставят», ловить будет некому… — Нет, нормально, — заверил Олег. — Не холодно. Просто подумал, что сверкаю тут перед тобой своим хозяйством… Неловко. — Тебе? — уточнил Сережа серьезно. — А то я как бы и совсем не против. По сравнению с прежними туманными намеками, этот выглядел вполне себе тяжелой артиллерией, и Олег решил, что Сережа снова начнет заливаться краской, но тот не покраснел — лишь брови приподнялись и встали горестным домиком. Ну что, что опять стряслось? Новый приступ самоуничижения на подходе? — Я дурак, — оправдал его догадки Сережа, яростно ероша и без того встрепанные волосы. Олег вздохнул. — Повторяешься. — Дважды дурак, — охотно согласился Сережа. И что ты с ним сделаешь? Объяснять, что, произнося это слово, совсем не на тот результат рассчитывал, Олег не стал: пусть уж выговорится, если приспичило. Он только напомнил себе, что все Сережины речи сейчас, пожалуй, стоит делить пополам: в конце концов, последние… полчаса? Час? Два? Больше? Сколько прошло времени? Так вот, события этого вечера обернулись для Сережи нешуточным стрессом. А если брать в расчет услышанные признания, то и события последних нескольких дней. Наговорить — и наделать — от нервов бедняга мог такого, что сам же потом первый и пожалеет… — Ты не дурак, — все же сказал Олег, не сдержавшись. — Зачем ты так с собой? — Потому что лезу к тебе, — с готовностью ответил Сережа. — Потому что с собой забрать хочу. Потому что нашим будущим детям уже имена выбирать начал. По словам и голосу выходило, что он шутит, но в глазах поселился подозрительный блеск, делавший радужки еще сочнее и ярче. — А тебя как-то спросить позабыл, что ты обо всем этом думаешь. Широкая улыбка, появившаяся на Сережином лице под конец этой короткой, но эмоциональной речи, совершенно не сочеталась с намокшими ресницами. Скопившееся напряжение грозило вылиться в истерику, иметь дело с которой у Олега решительно не хватало ресурсов: не было воды, чтобы вылить Сереже на голову, не было сил, чтобы дать пощечину или сгрести в охапку и держать, не было даже голоса, чтобы прикрикнуть или отвлечь, заговорив зубы. — Наклонись-ка ближе, Красная Шапочка, — попросил он шепотом. Сережа вытаращил глаза — слезы все же пролились двумя блестящими дорожками — но послушно отложил одежду, перекатился на колени и навис над Олегом, недоумевающим взглядом шаря по его лицу. Капля, сорвавшись, упала Олегу на щеку. — Ближе, бандерлоги, — улыбнулся тот. Сережа фыркнул, обдав ему теплым дыханием рот и нос. На секунду отстранился, торопливо-сердито утер слезы и нагнулся снова, еще ниже. — Ты уж определись, кто я, — пробормотал он практически Олегу в губы, — обезьяна или… Упоминать в свете того, что должно было произойти, маленьких девочек Олег не собирался, поэтому договорить Сереже не позволил. Увлеклись они не на шутку. В себя Олег пришел лишь тогда, когда понял, что вот-вот задохнется: Сережа явно вознамерился вытянуть из него душу через рот, а еще под шумок улегся на него всем своим на удивление немалым при внешней худобе весом. Умирать сейчас было бы крайне обидно, и Олег, дабы привести в чувства и себя, и Сережу, сильно укусил его за губу. — Ай! — Сережа мигом скатился на пол, сел и принялся трогать языком пострадавшее место. — Да что это! С какой стороны к тебе вообще подходить? Сзади кусают, спереди кусают… Это ты у волка своего научился, или он у тебя? Не дождавшись моментального ответа, Сережа посмотрел на пыхтящего, как паровоз, Олега внимательнее и всплеснул руками. — Он у меня… — выдавил Олег прежде, чем истерика — пусть и по другому поводу — все-таки бы началась. — Я появился раньше. Дай мне… минуту. «Шоковая терапия» несомненно сработала: Сережа взял себя в руки, уточнил, не помочь ли Олегу удобнее лечь или сесть, и относительно спокойно выждал, пока тот восстановит дыхание. Даже помолчать какое-то время сумел: тишина — не считая хрипов Олега — стояла глубокая, слышно было, как гудит за стенами ветер и бьется о камни море. — Оно все время так? — спросил он сочувственно, когда Олег перестал хватать воздух на манер умирающей рыбы. — После поцелуев? — не понял Олег. — К счастью, нет. — Это хорошо, — с серьезной миной сказал Сережа. — Но я имел в виду… — А. — До Олега дошло, он поразмыслил немного и вынужден был признать, что тоже нет, не так. Не так сильно и не так долго. Сообщив об этом, он обнаружил, что снова способен говорить длинными фразами и воспользовался новообретенным дыханием, чтобы как можно более деловым тоном уточнить: — Полагаю, свое мнение о твоем «лезу к тебе» я выразил? Сережа, быстро облизнувшись, кивнул и занавесился волосами. Эти его резкие скачки от детской робости до граничащей с беспардонностью прямоты должны были сбивать с толку, но казались по-своему привлекательными. — С переездом и будущими детьми — сложнее, — тем же тоном продолжал Олег. — Надо подумать. Чтобы подумать, требовалось время, а вот времени у них как раз не было. Обещая, что Сережу увезут завтра спозаранку, Олег говорил до того истово, что сам себе поверил. А как дела обстояли на самом деле? — Тебе называли конкретную дату, когда смогут забрать? — спросил он. Сережа, пару секунд покачавшись на месте, виновато признался: — Не помню. Кажется, называли… Я еще подумал: ого, совсем скоро. А через минуту понял, что все, пусто, из головы как ветром выдуло. Попытался еще раз, но там был только треск, шипение и… — он дернул плечом, — «уходи» это дурацкое. Я… потом несколько раз пробовал — без толку. Олег успокаивающе похлопал его по тому месту, что под руку попало, и задумался. Со стороны все это выглядело… не очень логично, если в данной ситуации вообще уместно было говорить о какой-то логике. Зачем мешать Сереже уйти, если хочешь, чтобы он скорее ушел? Тут Олег на минутку свернул с мысленной дорожки, дабы уточнить, не может ли Сережа уплыть своим ходом. На что получил резонный ответ, что внутренний навигатор к усам и ластам не прилагается, и что дорогу Сережа не запомнит, даже если посмотрит на карте. Принял к сведению и начал думать в прежнем направлении. Так вот, в чем — или ком — заключалась причина вставшей перед ними проблемы? Их здесь трое — тех, чья воля могла иметь значение — от этого и следовало плясать. Маяк можно было вычеркивать сразу: он не против, а очень даже за. В том, что Сережу хотели прогнать, а не прикончить, Олег не сомневался: произошедшие с Сережей неприятности выглядели скорее устрашением, нежели попытками убийства. Да, «пугалки» раз за разом становились весомее, но все-таки маяк мог без особых изысков уронить на Сережу потолок, завершив все быстро, надежно и бесславно. Он сам? Покопавшись в себе, Олег вынужден был признать, что расставаться с Сережей не очень-то хочет, но его «нехотение» ощущалось смутным, фоновым — особенно после того, как выяснилось, что гостю здесь неуютно и даже небезопасно. Да и вообще, Сережа понравился ему с самого начала: хорошо было на него смотреть, порой что-то себе представлять, иногда, чего уж отрицать, откровенно его хотеть — однако Олег ни разу не ловил себя на остром осознанном желании, вернее нежелании его отпускать. Все Олеговы чувства сопровождались отчётливым пониманием, что они существа из разных миров, которые встретились по воле случая и которым неизбежно настанет время расстаться. Вовсе необязательно навсегда, но у каждого из них, как ни крути, была собственная жизнь. Сережа не бросит цивилизацию и любимое дело, чтобы затворничать на пустынном берегу, а Олег, пожалуй, еще не созрел, чтобы оставить этот самый пустынный берег, а цивилизацией наелся так, что до сих пор икается. Возможно, когда-нибудь это изменится, но явно не в ближайшее время. Нет, дело было не в Олеге. Тогда остается… — Сереж, — проговорил он, тщательно подбирая слова. — Есть вопрос. Немного странный, но постарайся хорошенько его обдумать. Пока ты здесь жил, особенно в самом начале, ты… Было такое, чтобы ты очень четко, ясно чего-то хотел? Попытайся вспомнить. — Я? — растерялся Сережа. — Хотел? Э… Судя по сложному лицу, он честно попытался, но, кажется, совершенно не понимал, как это сделать и зачем. Винить его было трудно, и Олег, собравшись с мыслями, привел пример: — Смотри, я, когда сюда приехал и остался один, сел на диван, огляделся и прямо большими буквами подумал: «ВОТ БЫ ДО КОНЦА ЖИЗНИ СИДЕТЬ ЗДЕСЬ ОДНОМУ, НИКУДА ИЗ ЭТИХ СТЕН НЕ ВЫСОВЫВАТЬСЯ И ЧТОБЫ НИКТО КО МНЕ НЕ СОВАЛСЯ». И знаешь, что потом было? Пропали окна и двери. Совсем, напрочь. Потом вернулись, но еще несколько дней я к ним не мог подойти, не мог в ы с у н у т ь с я, понимаешь? — Но теперь ведь можешь, — быстро ухватил суть Сережа. — Могу, — кивнул Олег. — И тебя сюда принести смог. Мое желание исполнилось немного слишком буквально, но со временем повыветрилось. Это я к тому, что тебе надо вспомнить: может, ты тоже чего-то пожелал большими буквами? Давай, постарайся. Сережа, угукнув, старательно наморщил лоб, зашарил взглядом по скудной обстановке. Подергал себя за левое ухо, за правое, смежил веки… Так продолжалось с полминуты, а потом его глаза вдруг распахнулись, рот приоткрылся, губы задрожали… Сейчас разрыдается, обреченно понял Олег. Но Сережа покатился от хохота. В буквальном смысле покатился — валялся по твердому холодному полу, перекатываясь с боку на бок, и ржал как конь. Точнее как тюлень. Смех этот, перемежавшийся всхлипами, отдавал истерикой, но в целом ситуация вышедшей из-под контроля не казалась, поэтому Олег решил просто переждать. Интуиция не подвела: через какое-то время свекольно-красный Сережа сумел относительно угомониться и, утирая слезы, простонал: — Я вспомнил… Вспомнил… Большими буквами… Ох, ты меня не убьешь? — Обещать не могу, — настороженно и слегка завистливо-обиженно буркнул Олег, который зачем-то решил прикинуть, когда в последний раз позволял себе вот так свободно смеяться, и пришел к неутешительным выводам. — Но если убью, то обязательно оживлю. Что ты вспомнил? Первые две-три попытки выдавить что-то вразумительное завершались новыми приступами смеха и икоты, но постепенно Сережа собрался достаточно, чтобы пробормотать: — Я, когда проснулся, не сразу решил, что умер. Не первым делом. Первым делом я увидел тебя. И подумал — как ты сказал, четко, ясно и большими буквами: Не ЗНАЮ, ГДЕ Я И КТО ЭТО, НО МЕНЯ ОТСЮДА НЕ ВЫТАЩАТ, ПОКА ОН МЕНЯ НЕ ТРАХНЕТ, ПУСТЬ ХОТЬ ЗА НОГУ ТЯНУТ. Олег, боже, я… Олег открыл рот и забыл его закрыть, а Сережины посветлевшие было щеки вновь сделались бордовыми, что вкупе с яркими рыжими волосами выглядело… Да красиво это выглядело, черт побери. Что ни делай, все равно красиво. — Я вообще про это забыл! — с жаром выпалил Сережа, старательно отворачивая горящее лицо. — И из-за этого я не могу уехать? Может, можно как-нибудь… ну, разжелать? Тут он посмотрел на Олега — прошелся тягучим взглядом, словно ласкающей ладонью — покачал головой и скорбно добавил как будто под нос: — Блин, это сложно будет… Олег ощутил, что настала его очередь краснеть — хотя вряд ли у него получилось и вполовину столь же впечатляюще. — Боюсь, разжелать не получится, — признался он. — Или получится, но не так быстро, как нам надо. Когда у меня окна с дверями исчезли, считаешь, я не пытался разжелать? Я там не то что громко думал, я вслух орал и в стены колотил, и то не один день понадобился. — Зато мы теперь точно знаем, что делать, — заявил Сережа до того хищно, что Олег, если бы не видел, как он истерил и смущался, заподозрил бы, что Сережа самолично задумал всю эту аферу, подговорив и придурков с ружьями, и маяк заодно. Сам Олег по поводу происходящего испытывал смешанные чувства: бытие на маяке приучило его настороженно относиться к чересчур стремительно исполняющимся желаниям. Слишком быстро все разворачивалось — только-только они ходили вокруг да около, обменивались взглядами-намеками и разводили платонику, а тут вот те раз. Олег так не привык. Вернее, он мог и быстро, очень быстро — с незнакомцами, не вызывавшими ничего, кроме механического возбуждения. Когда же в игру вступала симпатия, Олега переключало в режим романтика: свидания, подарки, разговоры под луной, кино, нежности — весь хрестоматийный и даже чуточку пародийный джентльменский набор, чем полнее, тем лучше. Незнакомцем Сережа уже совершенно точно не был, симпатия перехлестывала через край, а требуемого накала романтическая шкала все еще не достигла. Разумеется, они проводили почти все время вместе, ели вместе, даже спали вместе, но не воспринималось это как полноценные ухаживания, хоть ты тресни. Недавние, совершенно восхитительные поцелуи были не в счет: слишком мало времени прошло, чтобы Олег толком успел их осознать и встроить в систему их с Сережей отношений. Вот бы еще немного времени, хотя бы дня два-три… — Надо поговорить с маяком, — проворчал он уклончиво. — Попробую выпросить отсрочку или…. Что-то подсказывало ему, что никакой отсрочки и вообще никаких поблажек не будет: данное наверху обещание придется выполнять — хоть тушкой, хоть чучелком. — Ты меня не хочешь? — спросил Сережа с чудной непосредственностью, за которую Олег готов был простить ему даже тон вопроса, более приличествующий наезду. — Хочу, — слетело у Олега с языка прежде, чем он успел придумать нечто обтекаемое и менее категоричное. Тогда в чем проблема? Сереже хватило тактичности не сказать этого вслух, но живая мимика прекрасно справилась с задачей и без звукового сопровождения. — Я… не в форме, — пробормотал Олег. Ему не было стыдно бревном лежать на Сережиной шкурке, не было стыдно буквально висеть на Сереже по дороге через люк, не было стыдно задыхаться после нескольких (пусть и очень основательных) поцелуев. А вот необходимость озвучить свое состояние словами отчего-то повергала в неловкость. Да и Сережа тоже хорош — прекрасно же видел и понимал, что толку от Олега сейчас чуть больше, чем от подтаявшей на солнышке медузы. Сережа склонил встрепанную голову к плечу, обретя еще большее сходство с птицей. — Тебе больно? — поинтересовался он деловито. — Трудно дышать? — Мне прекрасно, — ответил Олег, даже не пытаясь скрыть легкое раздражение. — Когда лежу и не шевелюсь. — Замечательно, — обрадовался Сережа. — Тогда лежи и не шевелись, я сам все сделаю. Мне от тебя ничего не нужно… почти. А то, что нужно, очень даже в форме. Мог бы и не упоминать. Олег и сам прекрасно чувствовал, что член как пришел в боевую готовность еще в те минуты, когда об него терлись во время поцелуев, так и не опал до сих пор. И чем большую решимость касательно продолжения этой бурной ночи выказывал Сережа, тем сильнее член декларировал, что у него и Сережи точно будет секс, а Олег со своими сомнениями может отправляться… В общем, куда-нибудь отправляться и не мешать людям проводить время к взаимному удовольствию. — Значит, ты не против? — еще раз уточнил Сережа, споро выпутываясь из штанов и белья. — Нет, — сказал Олег, чью волю этот стремительный и вроде бы не особенно эротичный стриптиз как раз доламывал до самого фундамента. — Верх тоже сними, пожалуйста. Сережины соски вдохновляли его куда сильнее, чем выкаченные мультяшные волчьи глаза и — в особенности — аккуратное отверстие между ними. — Мы еще не начали, а ты уже раскомандовался… — попенял Сережа, стягивая и футболку, но тут же смягчился: — Ладно, командуй, раз одно это тебе и осталось. Только не переборщи, побереги дыхание. Желание отвесить ему подзатыльник, увы, так и осталось лишь желанием. Кажется, Сережа решил помучить Олега за то, что того пришлось поуговаривать — во всяком случае, он еще учинил целое представление с выворачиванием карманов своих (Олеговых) спортивок, пока Олег, повернув голову, наблюдал за ним с все растущим возбуждением и недоумением. — Угу, — бурчал Сережа, вправляя вывернутые наизнанку карманы обратно. — А если… Он зажмурился, беззвучно шевеля губами, выждал несколько секунд и… триумфально выудил из очевидно пустого кармана презерватив. — О, сработало. И добавил заговорщицким шепотом: — Интересно, с газировкой в холодильнике тоже сработает? Олег засмеялся и невежливо хихикал все то время, пока Сережа натягивал на него резинку. Свои плюсы в Олеговом состоянии имелись — будь он способным на активные телодвижения, наверняка не сдержался бы и сделал Сереже больно. Процесс поначалу шел ни шатко, ни валко даже притом, что Сережа устроил еще одно, куда более приятное представление — заботливо расположившись так, чтобы Олегу было удобно смотреть, он тщательно и не без артистизма вылизал пальцы и наскоро себя растянул. Но то ли у Сережи не было особенного опыта, то ли был, но давно, то ли винить следовало отсутствие приличной смазки, которую достать из небытия не удалось — трудился Сережа долго. Недовольным, правда, не выглядел, так что и Олегу было грех жаловаться. Он и не жаловался — по Сережиному совету берег дыхание, которое, впрочем, все равно сбивалось. Слишком уж давно у Олега не было ничего и никого, кроме собственной руки. — Я сейчас кончу, — предупредил он в какой-то момент, когда ощущений сделалось чересчур много. Сережа, слегка запыхавшийся от стараний, поднял на него забавно сосредоточенное лицо. — Рано. — Я как бы в курсе, — проворчал Олег жалобно. — Но… — Дыши глубже, — скомандовал Сережа. — Подумай о чем-нибудь неприятном. В воображении послушно вспыхнули картинки: разметанные по камню, сухие, как паутина, рыжие волосы; черная дыра на иссиня-белой коже под трогательно угловатой лопаткой; пуля — безобидный с виду кусочек металла в чаше золотого черепа; хищный шип, пробивший ткань; мучительно распахнутые, испуганные синие глаза… — Оле-е-ег, — угрожающе протянул Сережа — горячий и тугой изнутри, совершенно точно живой и здоровый. — Извини, — сконфузился Олег. — Перестарался. — Да я понял. Очень осторожно балансируя на коленях, Сережа наклонился и щекой потерся об Олегову ключицу, лизнул, легонько прикусил, пожевал, собрав складку кожи зубами. Этой мелочи хватило, чтобы все нежелательные видения вымело в одночасье, а настроение вернулось с такой силой и скоростью, что у Олега закружилась голова. — Ты будешь смеяться, — сказал он, глядя в вальсирующий потолок, — но я сейчас… — Отвлекайся, — Сережа коротко, обжигающе шлепнул его по ребрам. — Говори со мной. Ну. — Мне нравятся твои глаза, — выпалил Олег первое, что пришло на ум. — Они как море… в летний день, когда полный штиль… и вода как синее зеркало. Твои волосы… как огонь… зимой возвращаешься с обхода, закоченевший… сидишь у камина… смотришь на огонь… и тепло. Место удара горело. Олег очень старался дышать глубже, но дыхание сбоило и перехватывало — и не только у него. — Продолжай, — нетвердо приказал Сережа. — Ты похож на птицу, — бормотал Олег, зажмурившись, незаметно для самого себя начав ритмично двигать тазом — мелко, совсем чуть-чуть. — Красивую, редкую… каких здесь не водится… Ты очень красивый… ты такой… Его нескладную скороговорку перебил тихий стон. Открыв глаза, Олег с усилием оторвал затылок от застеленного мехом пола: Сережа сидел на нем, опустившись, наконец, полностью, красиво запрокинув голову, и ласкал себя рукой, небрежно уронив на бедро другую. Он не пытался скакать, изображая лихого наездника, он вообще не делал резких движений — лишь плавно, деликатно покачивался, с каждой секундой приближая Олега к неким бездонным глубинам — то ли океана, то ли космоса. Зрелище было роскошное, но долго держать голову Олег не мог и с досадливым мычанием опустил ее обратно на мех, вновь смыкая ресницы. — Мне нравятся твои соски, — вспомнил он вдруг. — И волосы на груди… Золотые… Они мягкие, да? Я бы потерся о них… Проверил бы… правда ли они такие… какими выглядят… Член стискивало, отпускало и снова стискивало. Стоны не стали громче, но звучали теперь почти без перерыва, причудливо сливаясь с приглушённым шумом моря и ветра. Олег бы вплел туда и свой голос, свою песню, она уже рождалась в сердце и горле, но ему надо было беречь дыхание, не закашляться… и продолжать говорить. — Твоя шкурка… — твердил он, слыша, как собственный тон делается мелодичным, напевным. — Мягкая… шелковая… бархатная… Цвет… как карамель… сладкая… Ты такой сладкий… Сережино тело сжало его до боли, окаменело, застыло взведенной пружиной, совсем готовое. Затишье посреди шторма, глаз бури. Охриплый стон затянулся на одной дрожащей ноте — чего-то не хватало, какой-то малости. — Мне нравится твоя шкурка, — на удивление связно сообщил Олег в безразличный ко всему потолок. — Она красивая. Я бы хотел посмотреть на твоего тюленя. Наверное, он тоже красивый… Мучительная нота оборвалась даже не смехом, а каким-то совершенно несексуальным хрюканьем. Горячим семенем Олега забрызгало до самого подбородка. Он облизнул губы — было солоно, как вода, как ветер. — Знаешь, — поделился Сережа спустя полминуты, аккуратно снявшись с члена и нависнув над Олегом на дрожащих руках. — Никогда не был фанатом постельных разговорчиков, если честно. И комплименты мне в койке доводилось слышать поизысканней… Олег вопросительно приподнял брови, но не обиделся: сам знал, что в этом не мастер. Одно дело — изредка песни сочинять, где главное мелодия, эмоции и замысел, а не форма, и совсем другое… — Но про тюленя — это была бомба, — завершил Сережа, тряхнув головой — пряди над влажным лбом потемнели и слегка вились. — Первое место с отрывом величиной с кита. Просто отпад. Ты сам как? — Ты будешь смеяться, — вздохнул Олег. Сережа весело хмыкнул. — Повторяешься. В чем дело? — Я не кончил. Но Сережа смеяться не стал. Со словами: «А, ну да…» — он гусеничкой проскользнул немного вперед и замер, опершись на локти по обе стороны Олеговой головы — так, что Олег кончиком носа упирался в его солнечное сплетение. — Что ты там говорил про волосы на груди? Олег понятливо уткнулся лицом в золотистую, действительно очень мягкую поросль между твердыми сосками, тут же финишировал до звезд перед глазами и с непередаваемым блаженством отрубился. 5 Тюлень ожиданий не обманул — он был милаха, хоть прямо сейчас фотографируй, в Инстаграм выкладывай и лайки греби мешками. В тюленьих видах Олег по-прежнему не разбирался, но этот конкретный сильнее всего походил на кольчатую нерпу, разве что без колечек — все сравнительно небольшое тело от кончика носа до задних ласт было ровного рыжевато-коричневого цвета. Недавно занялся рассвет, от сырого холода немели пальцы и ныло в груди, над спокойным морем стоял туман — довольно жиденький, уже рассеивающийся. Луч маяка вспарывал его с презрительной легкостью. Похожая на призрак, белая яхта дрейфовала на границе видимости, но тюлень не спешил плыть к ней, а Олег его не торопил. До сосущей боли в легких хотелось закурить. — Заходи в гости, когда будет следующий отпуск, — сказал Олег, подошвой сапога сбивая с камня ни в чем не повинный лишайник. — С маяком я как-нибудь договорюсь. Тюлень пошевелил густыми усами и что-то ответил — звук вышел странный и смешной, нечто среднее между кряхтением, взлаиванием и почти человеческим оханьем. Олег улыбнулся. — Ничего не понял. Ты хоть кивни или головой покачай. Тюлень, гулко фыркнув, закивал, как заведенный — его лоснящаяся тушка пошла волнами. Удивительно было, как из тощего Сережи получился такой бурдючок, гладкий и толстенький, здорово смахивающий на новую, с иголочки, надувную игрушку, зачем-то обитую плюшем. На весьма условной шее колыхался крепко привязанный на ремешок непромокаемый пакет — Сережа нес с собой сувениры «чтобы потом не думать, будто все приснилось». Олег, понятия не имея, что послужит достойным прощальным подарком, предложил ему выбрать самому, и Сережин сорочий глаз выцепил самое блестящее и бесполезное в доме — золоченый череп-пепельницу, прозябающий на подоконнике. Олег ничего против не имел, только пулю потихоньку забрал — он тоже нуждался в доказательстве, что эти дни не были порождением свихнувшегося от одиночества мозга. Впрочем, присвоив пепельницу, Сережа щедро презентовал Олегу тетрадку с набросками, всю, целиком; в ней лишь не хватало листа — Сережа забрал один из Олеговых портретов, да прибавился новый рисунок — там Сережа изобразил себя. Рисовал он при Олеге, практически в последнюю минуту, потому вышло небрежно и чуть карикатурно, но вполне узнаваемо, а большего и не требовалось. Нарисованный Сережа смотрел на Олега, как в зеркало, и загадочно, слегка по-джокондовски улыбался. Когда до берега донесся искаженный расстоянием и туманом гудок, человек и тюлень вздрогнули одновременно. — Иди, что ли, — сказал Олег резко и сдавленно, будто отрывая присохший бинт. Тюлень снова закряхтел — на сей раз, должно быть, в знак прощания — и пополз к воде. Для такого толстячка у него получалось быстро и в некотором роде лихо, даже страшновато за него становилось — совсем как за скачущего по валунам Сережу. Олег не мог отделаться от мысленной картинки того, как тюлень напарывается на острый край камня и сдувается лопнувшим матрасом, превращаясь в… шкурку? А где тогда будет Сережа? И почему Олег разделяет их: Сережу и его зверя? Потому что Сережу знал бесконечно долго, несколько длинных дней, а карамельного игрушечного тюленя с синей нитяной заплатой пониже лопатки — с десяток коротких минут? Коричневая спина, пронзив смесь черной воды и молочного тумана, скрылась из виду: тюлень нырнул. Нырнул, оказавшись, наконец, в своей стихии, и плыл — ловкий, быстрый — к яхте, которая увезет Сережу к любимому делу, вожделенному фастфуду, современной технике и ярким огням большого города. Олегу тоже пора было возвращаться в свой мир — к фасеточному глазу прожектора, камину, дневнику, свисту ветра за толстыми стенами и одиночеству. Каждому — свое. Уже у самого крыльца Олег нащупал что-то твердое в кармане. Вытащил, посмотрел: на ладони лежала сигаретная пачка знакомой, любимой некогда марки. По губам тут же рассыпались мурашки, в носу защекотало фантомным запахом дыма. Сейчас бы сорвать пленку, выбить доведенным до автоматизма движением сигарету из упаковки… Но… — Спасибо. — Олег искренне, как по плечу хорошего друга, хлопнул ладонью по мокрой шершавой кладке. — Только я ведь бросил. Да и пепельницы у меня нет. В последний раз оглянувшись на далекую белую яхту, он взбежал по ступеням, переступил высокий порог и осторожно, как бы не желая нарушать сонную утреннюю тишину, притворил за собой дверь. Нераспечатанная пачка осталась в жухлой осенней траве.