Болотный огонёк

Поздним вечером собиралась царевна Михалина при свете одной лишь свечи, закрыв ставнями окна светлицы. Расплетала косы русые, снимала платья, жемчугом шитые. В одной простой рубашке из белёного льна, словно первый снег чистого, ни одним обережным узором не тронутого, босая и простоволосая выскользнула она из светлицы, спустилась во двор да за ворота дворца без охраны ушла. И брату о том не сказалась, и другой никто не ведал. Была то ночь колдовская, купальская. На высоком берегу жгли костры, прыгали парами. Да и ночь была не так темна, как-никак самая маковка лета. Ещё немного, и спустятся красны девицы к речке, пустят венки свои по быстрой воде, будут гадать на суженых да на жизнь свою долгую. Михалина к ним идти не стала, негоже ей, царевне, такими глупостями заниматься. Сила в ней жила древняя, истинная, не то что в простых девицах. И судьбу свою ей одной узнавать надобно. Не простые цветы собирала царевна, травы колдовские в венок свивала, не песни пела, заклятия тайные. От ночной росы подол рубахи длинной весь промок, холодил ноги, да Михалина и того не замечала. Закончив работу, спустилась она к речке поодаль от всех, за изгибом выше по течению. Опустила венок на водную гладь, воткнула лучинку малую, на лугу подобранную, повела рукой — а та и загорелась словно сама собой. Толкнула Михалина венок к глубине, где быстрая вода, пропела песнь колдовскую. Глядь, а венок-то против течения поплыл, словно потянул его кто. Испугалась царевна поначалу, авось как русалки балуют. А венок всё дальше плывёт, мелькает огоньком, вот-вот из глаз скроется. Побежала царевна вдоль берега за венком, не чуя ни осоки, ноги нежные изрезавшей, ни кустов-деревьев, что волосы да рубашку так и норовили зацепить. Уж и места пошли ей неизвестные, а остановиться боязней: не простой венок по реке пустила, колдовской, и ведёт её сама судьба. Свернул венок в ручеёк, что впадал в реку из чащи лесной. В таком ручье ни одной русалке не укрыться, значит, не баловство это. Глубоко вздохнула царевна Михалина да смело в чащу бросилась, догонять огонёк в темноте. А темнота сгустилась, деревья высокие небо ветвями закрыли, ни зги не видать. Долго ли бежала Михалина, она уж не ведала. А только глядь — пропал огонёк. Остановилась царевна, огляделась, где очутилась, понять не может. Незнакомые всё места, под ногами мох влажный, а деревья будто тоньше да ниже стали и видно через них болото топкое. Только дороги нет ни вперёд, ни назад. С опаской пошла она вперёд, а под сердцем ноет предчувствием недобрым. Неужто сгинул её венок в бочаге болотном и ей дорога следом? Сделала Михалина несколько шагов по мягкому мху, да вновь впереди огонёк мелькнул средь кочек. Кинулась она к нему, а справа другой огонёк загорелся, потом слева поодаль вспыхнул. Смекнула она, что не простые это огоньки, нечисть болотная то резвится в колдовскую ночь купальскую. Да только поздно отступать, нельзя страх свой показывать, иначе враз накинутся да в трясину утянут, не дождётся братец милый её поутру. Пошла царевна вперёд к огонькам, а их всё больше становится, освещают они болото, не дают в топь попасть да потонуть. Вдруг видит Михалина кочку, да не зелёную, как все, а с травой белой выгоревшей. На кочке лежит её венок из трав ведовских, а в серёдке его, где лучина горела, большой лягух сидит да цветы лапками приглаживает. И враз, словно по слову чьему, погасли огни болотные, а в небе светло сделалось. Взошло солнце красное, осветило всё кругом. Видит царевна, что пришла она со стороны болота топкого, а за кочкой с венком в нескольких шагах берег с деревьями высокими, лес густой, да не такой уж и страшный. Может, и выберется она да домой вернётся. Вот только с венком что делать? Смотрит Михалина на лягуха да думу думает. Неужто суженый это её? Ведь загадывала она судьбу свою найти, да венок не просто так сюда приплыл. Набралась царевна решимости, схватила суженого с кочки да побежала к берегу твёрдому. Не погналась за ней нечисть, ни травинки не шелохнулось, лягух в руках даже не квакнул, только пошевелился, устраиваясь поудобнее. А на берегу тропка заросшая меж деревьев нашлась, словно кто-то хаживал тут время от времени. Пошла царевна по тропке, рассудив здраво, что раз ходят, значит, выведет к живым людям. Тропка меж деревьев петляла недолго, привела её на поляну. А на поляне той трав видимо-невидимо! И всё редкие, ведьмовские травы, некоторые Михалина только в книгах и видывала. Тут и сон-трава, и одолень-трава, папоротник кустами целыми, а в серёдке его стебли срезанные свежие, не иначе, цвёл купальской ночью. Еле сдержалась, чтобы не начать рвать, да руки заняты, а в рубахе белой, уже порядком изорванной да запачканной, и сложить некуда. — Здравствуй, Михалина-царевна, — послышался голос женский за спиной, царевна аж подпрыгнула от неожиданности. — Давно хотела с тобой увидаться. Что, нравятся мои травы заповедные? Повернулась Михалина и видит — стоит перед нею девица невысокая, в рубахе да штанах с сапогами, волосы чёрные из-под платка выбиваются. И силой от той девицы так и веет, так и тянет, ажно в глазах её голубых искры проскакивают. Сильна ведьма, а вредить не собирается, улыбается приветливо. — Хорош твой цветник, — ровно ответила царевна, не позволяя себе честь свою в глазах ведьмы уронить. — А не поделишься ли росточком-другим? — Ой, не могу, насмешила! — расхохоталась ведьма голосом звонким. — Не за тем ведь сюда пришла, а не растерялась. Не то что братец твой. Ну, пойдём, нечего тут стоять. А вот лягуху зря взяла, отпустила бы подобру-поздорову. — Не могу, — отвечает царевна, пуще прежнего в лягуха вцепившись. Раз уж ведьма про него заговорила, значит, верно человек зачарованный. — Я за ним сюда пришла. Посмотрела ведьма пристально, ничего не сказала, только плечами пожала и пошла по тропке. Царевна следом направилась. Шли они недолго, а в лесу совсем уж посветлело. Вышли на поляну большую к избушке на курьих ногах. — В избу в таком виде не пущу, не серчай, царевна, — строго сказала ведьма. — Ты на себя всю грязь болотную собрала. К озеру ступай, там вода как молоко парное, а я тебе одежду чистую найду. — Это вместо баньки, «бабушка»? — ехидно спросила Михалина, совсем осмелев. Обидно ей стало, что за вид упрекнули. Словно сама она хотела ночью по болотам бегать. — Сварить бы тебя на обед, да я человечину не ем, — покачала головой ведьма. — Вель меня кличут. Иди ужо. Спинку тебе русалка потрёт, если хорошо попросишь. А лягуху давай сюда, не бойся, не ускачет. Искупалась Михалина, грязь да тину смыла, русалку уж не стала звать, сама управилась. Хватит с неё нечисти, ещё с Вель разговаривать. И откуда только её эта ведьма знает? Уж не её ли шутки? Да только Михалина никогда никакой нечисти так просто не сдастся, недаром сама ведунья. Вышла царевна на берег, а там её уже Вель поджидает, одежду принесла. Рубаха да сарафан вышитый Михалине впору пришлись, только длиной чуть коротко, так и ведьма ростом пониже будет. На ноги башмачки из кожи мягкой да тонкой, как она привыкла в тереме царском носить. И откуда только у Вель в лесу такие одежды? В люди ходит? — Ну, теперь можно и поесть, — оглядела Вель царевну, как та одеваться закончила. — Да не боись, у меня пирог с капустой да отвар травяной настоялся. А в избе и не сказать, что нечисть живёт: везде прибрано, травами сухими пахнет да пирогом. Только вместо красного угла полки с книгами старинными, в переплётах кожаных, от времени потёртых, а на печи не кошка, а муха огромная греется да красными глазищами сверкает. Усадила ведьма Михалину на лавку, накормила, напоила, как того долг гостеприимства требует, да спрашивать стала, зачем царевна в лесу очутилась. — Ночь сегодня была купальская, пустила я венок по реке, — сказывала царевна. — Да не просто пустила, по всем правилам. А он против течения поплыл, я за ним сюда и пришла. Судьба моя здесь меня ждала. — А лягуха тебе зачем? — Венок мой на кочке лежал, бледной такой, с травой выцветшей. А в нём лягух сидел. Видно, это и есть суженый мой. Скажи, ведь принц зачарованный, не иначе? — Ну попробуй, расколдуй, — усмехнулась Вель. — А сейчас тебе домой пора. От избушки моей тропа ведёт хорошая, по ней ступай, до дому тебя доведёт. Видит в окошко Михалина, действительно тропка широкая утоптанная за деревья убегает. — Неужели так часто людям помогаешь, что ходят к тебе? — Да это братец твой наездил, — совсем развеселилась Вель. — Он тут гость частый. Почитай, второй год катается, всё в жёны зовёт. Так вот откуда одежды царские у ведьмы. Не ожидала Михалина от брата своего такого выбора, с нечистью любовь крутить. Да и действительно, как венулся царевич Гавриил из похода на Кощея, так часто стал пропадать где-то. К ведьме, значит, ездил. Попрощалась Михалина с невесткою будущей (Гаврюша у неё упрямый, уж если зовёт в жёны, своего добьётся) да отправилась по тропке домой, лягуха с собой забрать не забыв. Дорога быстрая, привольная, да всё равно к терему своему только ввечеру добралась. А там уже вся челядь на ушах стоит: царевна пропала! Насилу успокоила да от расспросов братца отговорилась. Принесла царевна лягуха в свою светлицу, на стол дубовый посадила да стала думу думать. Как расколдовать-то? Вспомнила и усмешку ведьмину. Может, стоило спросить? Ведь явно знает Вель, что это за чары. Да гордость не позволила, сама ведунья, не станет нечисть спрашивать. Достала Михалина книги чародейские, заморские да родные, стала чаровать. Одно заклинание попробовала, другое, третье. Уж в сон клонит, ведь, почитай, вторую ночь без сна, а упрямство семейное, за которое Гаврюшу не раз упрекала, не даёт царевне глаз сомкнуть, пока дело не завершит. В светлице уж от трав да свечей душно стало, распахнула Михалина окно пошире, смотрит на лягуха. — Поцеловать тебя, что ли, надобно? — спросила царевна да сама испугалася. Не хочется с лягушкой-то целоваться, пусть то и принц. Ну да упрямство сильнее. Зажмурилась Михалина да чмокнула лягуху быстренько. Тут поднялся ветер, задуло свечи, грохотнуло что-то да тиной запахло. Открыла царевна глаза да видит перед собой фигуру высокую да худую. Повела она рукой, зажгла свечи заново. Стоит перед ней зелен молодец, на рубахе льна небелёного тина болотная, волосы как трава выбеленная, а глаза — словно омуты чёрные, так и затягивают. И венок её, на кочке оставленный, на голове у него красуется. — З. .дравствуй, суженый, — запинаясь, приветствовала его Михалина. Не таким она принца представляла, этот на нечисть скорее похож. — Здравствуй, царевна, здравствуй, — хрипло ответил молодец. — Ты лягуху мою зачем с болота утащила, пока я спал? Тут из-под стола лягушка выпрыгнула, как была, да в протянутую ладонь скакнула. Посадил молодец её себе на макушку, ровно на кочку болотную. Стянул с себя венок да царевне протянул. — На вот, забери, потеряла. — А ты сам-то кто? — пришла в себя царевна, поняла, что не принц перед ней, да и лягух был самый простой. — Болотник местный, можешь Хасом звать. Мне Вель сказала, где тебя искать. — Посмеялась, значит, ведьма, — грустно усмехнулась Михалина. И судьба над ней посмеялась, заставила на болота прогуляться. Правду говорят, судьбу свою пытать — только горя нажить. — Ты не серчай на неё, царевна, не со зла она, — покачал головой болотник. — Она сама давно с тобой знакомство хотела свести, да всё никак не решалась. А тут ты на голову свалилась, она и растерялась. Да и ты поверила бы нечисти-то? Твой братец и тот не сразу поверил. Ну, бывай, пора мне. В окно светлицы прыгнул да пропал в ночи. А Михалина спать легла с обиды, да только на рассвете глаза сомкнуть смогла. И снился ей омут чёрный болотный в огнях пляшущих. Не в духе проснулась царевна, прислужниц в светлицу пустить отказалась, сама оделась да убралась. Собрала все травы да свечи, с ночи оставленные, да со злости в мусор выбросила, чуть за книги колдовские не принялась. А на венок не поднялась рука, как взяла его со стола дубового, так в памяти встали глаза чёрные, словно омут, да не смертью грозящий, а тёплый да уютный. И привидится же такое… *** — Здравствуй, Хас. — Здравствуй, Михалина. Какими судьбами? Ранняя осень ещё дарила теплом и красными бусинами рябины. Царевна и сама как та рябина украшена была низками коралла. Словно на праздник собралась. Не сразу она решилась отправиться в старый лес, да чёрные омуты, почитай, каждую ночь во снах видела. Вот и уговорила она брата с собой её взять, призналась, что с Вель уже знакомство свела. Оставила лошадь свою у избушки ведьминой да пришла тропкой мимо заповедной полянки. — Подарок я тебе привезла. Он к тебе сам приплыл, тебе и принадлежит теперь, — смело заглянула Михалина в чёрные глаза болотника да венок протянула. А в венке том ни цветочка не увяло за прошедшие дни. Колдовской венок, судьбоносный.