Виденье апокалипсиса, Хенджин.

Мёд подчиняет своей цветочной пряностью, язык тяжелеет под сливочным маслом – аромат стоит невообразимый. Комок, нагревшись до кипения, бурлит, течёт ручейком по языку в пищевод, очерняя зубы и обжигая глотку. Хочется кричать, вернуться в бессознательное состояние, глаза зажмурив до тёмных пятен, но Хёнджин способен лишь на сильную хватку за край кушетки, пока мёд смешивается с нагноением, захватывает участки ороговевшей кожи рядом, пробираясь дикой коброй вглубь. Изодранные лепестки ромашки, вслед за сладкой субстанцией, уминаются доской садху по всей наружности повреждения, тонкими импульсами играя с жевалками. В оврагах перед ключицами – океан испарин. Длинные пряди липнут к шее и лбу, а Хёнджин по кругу расшифровывает неаккуратные пятна веснушек на банках от трав, чуть ли не в чём мать родила, пока Фил хладнокровно бинтует бицепс, на каждом новом слое выбивая сдавленный выдох. – А кто эти ребята? Словно надоедливая муха из детских стихов, жужжит над ухом, ответом получая хмыканье и ложу из роз в суженных зрачках. Чёрствые пальцы в байкерских перчатках замирают, а воздух сгущается запахом машинного масла, восковых свечей и пылью звёзд, что ещё в ноздри забьётся, не позволяя вдохнуть полной грудью. Какой шанс того, что перчатки стерилизуют? – Твоё дело – благодарить за помощь, а не задавать глупые вопросы. Хёнджин многозначительно промычал (пойми ещё: от боли или от неточности в ответе), будто понял смысл существования в пропитавших почву токсинных газах и разновидной классификации зомби, что орут громче сирен. А ведь Хван продумал в точности до секунды несколько вариаций своей смерти, ожидал, знаете, что его кинут за электрическую решётку, может, покажут постному генералу да хоть оставят в заброшенном метро, но никак не приспособленный кабинет с кушетками и первую помощь с тридцатью минутами гробового молчания. И пока его латают по частям, викторина – что реформируется первым у горы мышц: мышление или чувства (ведь тот красавчик принял его просьбу за простое предложение о сопровождении, как корову по полю – по заражённому, грязному и ничуть не романтичному полю под руководством истерички и чересчур молчаливого лидера)? Правильно: пришлось на ватных палочках идти по мягкой почве без помощи, ну, может, только с дыханием в затылок и крепкой хваткой за связанные запястья. Какая честь. 'Кретин', – сплюнул Хван, рассматривая на ходу достопримечательности города, если, конечно, пыль, ошмётки и развалины считаются в современном мире достопримечательностями. Жизнь кипела (читайте как: 'зомби вопили в один голос с людьми, будто в чане сатаны' – и не воспринимайте смысл этого словосочетания в полной мере), смельчаки провоцировали на нечестные бои обратившихся людей, пока другая половина, питаясь горючим, игнорировала весь мир. Город изменился, перечёркивая все воспоминания Хёнджина, стал замораживающей сценой из плакатов к бестселлерам в жанре 'апокалипсис', только вместо всех чудес от рук человека, посреди зомби: каркасы от сгоревших зданий, облепленные ассортиментом из разноцветных пластин, плотной ткани и болотного полиэтилена; флаги четырёх фракций, мелькавшие постоянно перед глазами, что воткнуты деревянными основаниями в рыхлую землю, скованы между грязными деревяшками, закреплены железными плашками; стоит лишь задрать голову, как силуэт проскочит между высокими фонарями, проследишь за ним дальше – вскарабкается зверьком по воссозданным дорогам на крышу и скроется между зеленью. Его волокли по серым, скучным и грязным улицам, но даже так он увидел столько, сколько бы не увидел за десятки лет путешествий по миру. Скитался по всем поселениям, выискивая живое существо, когда в нескольких десятках километров был целый город, где солнце палило, запах гари вихрями проходил мимо, а лампы с ультрафиолетовым свечением были включены круглосуточно. Глупо. Но не отменяет того факта, что они на месте. Только вместо главного входа с прожекторами, его провели через задний двор к хижине, что больше схожа на пристройку к дому. Всё же, кто они такие? Житель в здравом уме не полезет в неизвестную ему фракцию посреди дня, тем более не станет вести туда посторонних, генерал зашёл бы через форт... А работающие на него люди могут и знать некоторые проходы, и иметь недоступные другим возможности. – Для чего ты здесь, пилигрим? Привыкший к размеренному дыханию лекаря, тягости бинта и холодному воздуху, Хёнджин встрепенулся. Пластиковый мегаполис в мечтах обрушился зданием об здание, пыль мутнела взгляд, и он готов был уже уснуть, но хриплый вопрос свалился ядерной бомбой. Такой ведь красивый город получался. Он приоткрыл левый глаз (даже не заметил, что Фил уже закончил, оповестив об этом скрипом соседней кушетки), отрываясь от игр с воображением, что хоть как-то веселили его. Оказывается, этот сидит уже несколько минут, изучая его лицо. Как Хёнджин себя выдал? Эти ребята молча завели его, ну, может, немного переборщили с силой, хлопая дверью. Метнули взгляд на Фила, разрезали верёвку и разделились возле пристройки, оставляя наедине. Людей хоть и осталось немного, точно меньше процента таблиц населения в старых учебниках, но в лицо каждого знать нельзя, либо этот парень имеет слишком много суперспособностей. Неужели его так легко вычислить? И главный вопрос: насколько толерантно относятся в этом месте к таким, как он? – Настолько ужасно, что я решил вернуться на родину? Вопросом на вопрос, как глупо со стороны незнакомца дерзить, хотя и врач не смеет обращаться так с последней надеждой на старость без тварей. Хёнджин надеется, что этот человек имеет за пазухой не только холодное оружие, но и хоть какое-нибудь образование в сфере медицины, иначе доверять своё здоровье ведьме или похожим самоучкам – не желается, слишком большой шанс сдохнуть раньше времени от неправильного использования знаний о лечебных травах. Правда, необработанная рана так же равна скоропостижной смерти. – Для чего такому, как ты, возвращаться обратно? Фил остриём башмака пролез под нержавеющую сталь, оглаживая расстояние между колёсиками. Даже сейчас блики отсвечивают, а губы сжаты в автомобильную полосу. Кто бы мог подумать, что местный лекарь выглядит так. Хван-то представлял его кем угодно, даже, в крайнем случае, девушкой, но точно не миловидным парнем с россыпью тёмных пятен по лицу и хмурыми бровями. – Не слишком ли много вопросов, док? Радужка отливает алым, атмосфера темнеет, вытесняя необходимый кислород, а стоящий перед ногами медицинский столик валился на бок, своим содержимым разбавляя серость деревянных досок. Стеклянные баночки с дребезжанием прячутся за ножки кушетки, чистая тара из-под консервов с разновидным мёдом, что медленной улиткой растекается лужей под пятки, бежит в дальний угол, пока лепестки растений образовывают дорожки, круги и всё, что прошлый человек прозвал бы следами инопланетян. Лекарь хитрой и неуловимой лисой пронёсся с соседней кушетки к Хёнджину, возникая перед самым носом. Тот едва успел распахнуть веки шире, возмутиться, напомнить о личном пространстве, да хоть завизжать юной особой, как зажмурил их обратно из-за вспышки боли, что за Филом верным хвостом – хватка за запястье выбивает из равновесия, большой палец жмёт на вены. Чёртов лекарь, ещё опёрся ботинком возле бедра, заставляя сжать колени вместе, а то отобьёт ещё чего, и конец, смерть белая. Вот не думал Хенджин, что демоны нынче выглядят как цветы, и что именно от такого недодемона он сожмётся до размера мозга зомби. – Выкладывай, иначе не получишь шприц. Он тянет за запястье ещё ближе, не даёт прийти в себя, окольцовывая своей аурой и осматривая неровности кожного покрова. Дерматит, что ли, пытается рассмотреть или следы от зубов кусак? Хвана не устраивает ни один из предоставленных вариантов, ведь забинтованная часть руки неприятно ноет, голова гудит, а злость каплями собирается в бокале. У него не настолько хороший иммунитет, чтобы выдержать несколько часов с вирусом в крови, а после скрежет зубов Фила. – Дайте мне время на восстановление, и я больше вас не потревожу. – Даже если так, откуда нам знать, что ты не вынюхиваешь информацию? Хёнджин молчит. Сейчас неподходящее место и ненадёжный человек, слишком рано рассказывать о своей настоящей цели, и Фил это прекрасно понимает, оставляя руку и самого пилигрима в покое. 'Чудаковатый тип', – бормочет, растирая следы от верёвки и сильной хватки, – 'вроде и понимающий, но слишком давит'. Спасибо хоть за что, что кинул шприц с нужной жижой, ведь хуй знаешь, что может случиться, пока в отключке в изменившемся воспоминании. Феликс, простояв несколько минут (уместил пятую точку на рабочем столе, расположенном в нескольких метрах от зоны с кушетками), обдумывая план под облегчённый вздох и шорох одежды, зажал кнопку, поднося рацию ближе к губам. Какой процент вероятности, что его сейчас не выкинут за пределы города? В крайнем случае, они уже потратили ресурсы, и Лин, если считает себя ответственным лидером, не поставил бы в опасность своих же товарищей без определённой выгоды. А пока пахучее средство электрическим током распространяется в крови. Попал с первого раза. Какая удача, ему бы так попасть в Векшу, из-за которой до сих пор вески трещат. – Я этому лебедю не доверяю, давайте сварим тушку, а перья пустим на стрелы. – Лебедю?! – Хёнджин кривится, – Я бисер, что мечут перед свиньями. Я король без королевства. Я трагедия во плоти! – Если и не Лебедь, то петух, – возникает из предмета голос Векшы, а Хёнджин откидывается со стоном назад, запускает пятерню в тёмные волосы, пустой шприц откидывая на кушетку. Что за жизнь. Даже за пределами смог его достать, вспомнил. – Фирн, ты же знаешь, что если не я, то кто-нибудь другой, – продолжает Фил, игнорируя бушующую белку. Фирн? С теми парнями ещё кто-то или же... Планы о драгоценной коллекции рушатся с треском склянок этого Фила. Так всё это время красавчика называли Фирном. Неординарный выбор, хоть тот и выглядит серьёзно, но за сильные руки не прозывают льдом. И что за постоянные прозвища, у них тут закон на нераспространение личной информации? И сколько же ему всудят за собственное имя... Фил продолжает настойчиво наблюдать, а Хёнджин второй раз за минуту кривится, наклонясь к раскатившимся предметам. Может, хоть за проявленное уважение демон его не тронет. – Пусть с некоторыми делами поможет, восстанавливается, а после уёбывает туда, откуда пришёл. Прокуренный голос по ту сторону рации и 'чёртов Лин' на конце языка. Он им не помощник, да выбора нет: либо обратно, либо тут, но носиться с 'подай-принеси-нахуй иди' отдастся подбитым самолюбием для пилигрима.