Север крошит металл

Север крошит металл, но щадит стекло. Учит гортань проговаривать "впусти" Иосиф Бродский

Рамлоу дергается и наставляет в открывшуюся дверь ствол. Он знает, кто стоит там, за вьюгой и темнотой, но это уже привычка, вросшая в кости. Он ежится, когда ледяным воздухом окатывает колени, а снег врывается с порывом ветра в комнату. За снегом через порог шагает Зимний Солдат. Колкое плотное крошево тает в прогретом пространстве — Зимний поднимает глаза. Там, за его спиной и закрытой дверью остаются долгая-долгая ночь, почти мистической силы буран и лютый холод. Рамлоу ругается вполголоса, включая под чайником газ. — Как прошло? — спрашивает он бесполезное, глядя, как Зимний вытряхивается из парки, комбинезона и ботинок, оставаясь в черном термобелье, облегающем его тело, как вторая кожа. Спрашивает и тут же давится этим вопросом, как рыболовным крючком, раздирающим в кровь горло и язык. Неверная постановка. Зимний прикрывает глаза на мгновение, Рамлоу видит, как чуть двигаются его челюсти, словно он ищет подходящий ответ у себя во рту: — Без происшествий. Труп в овраге в пятнадцати километрах. Брок кивает, сглатывая кровь и все, что хотел бы сказать. Блядь, вот же пиздец. Он собирает чистую одежду, врубает на полную горячую воду в маленькой душевой — потому что бойлер, и генератор, и полный фарш — в этом крохотном домике на самом краю земли есть вообще все, кроме, разве что интернета. И покоя для Рамлоу. Потому что — Зимний Солдат. Брок спешно отворачивается, скрипя зубами, когда Зимний стягивает с себя термобелье и шагает под душ. Его характерная пластика движений никуда не делась, не изменилась вовсе, а Брок помнит все это так отчетливо, что сомневается, а были ли вообще эти полтора десятка лет. Если подумать, то только для него они и были. Шум воды ложится на окружающую тишину жестким ворсом, как металлической щеткой раздирает Броку затылок и спину. Он смотрит на свое отражение в оконном стекле — отчетливое, но какое-то безликое — на фоне желтого света и очертаний кухонного гарнитура. Он смотрит сквозь /себя самого/ в жирную выстывшую темноту за окном. Она кажется до глупого физической, словно глухими стенами окружающей дом, и оттого — остро, так же физически Рамлоу ощущает собственную запертость в этом небольшом пространстве. И присутствие. Видимо, у него в крови вдруг слишком высокий уровень железа, потому что все тело чувствует: Зимний здесь. В паре метров за хлипкой стенкой. Что-то в Рамлоу направлено прямо туда. Чайная ложка скребет вкруговую по дну и бокам чашки — лишняя горстка сахара — как неосознанная уступка несуществующему ребенку. С таких уступок все началось в прошлый раз. Рамлоу с удивлением замечает, что руки у него слегка подрагивают. Он слишком многое помнит этими руками. Те два года в начале двухтысячных — целая жизнь целую жизнь назад. Кто бы мог подумать, полтора десятка лет прошло, а будто и не было их. Он думал тогда, он был уверен, что, ну, вот поломает его немного, потом станет легче. Потом — и вовсе пройдет. Не стало, не прошло. Ломает до сих пор. Он был уверен, что та боль, испытанная им, когда Зимнего обнуляли — когда стирали из него, будто вовсе из реальности, те два года — самая страшная боль, какая могла быть связана с Солдатом. Оказалось — нет. Оказалось — намного больнее сейчас: смотреть на его новое пробуждение и видеть пустоту там, где был Рамлоу. Оказалось пыткой быть единственным, кто помнит. Впрочем, вообще помнить было мучительно. Не было — есть, прямо сейчас в Рамлоу, — голодная до головокружения тоска вступает в реакцию с растворенным в чае сахаром, тишиной, чернотой за окнами. Желание прикоснуться, оголтелое, оглушительное пульсирует под кожей в руках, так что хочется прижать ладони к ледяному стеклу, остудить, унять хоть немного. Какой же бред, больше пятнадцати лет, должен же быть у этого дерьма срок давности. Кровь колышется согласованно движению за спиной. Какой бы ни был срок, он еще, очевидно, не вышел. Рамлоу разворачивается, в лицо встречая неизбежность. Не смело — обреченно. Неизбежность смотрит отстраненно и внимательно, прямо в глаза, поводя широченными плечами. Рамлоу знает — точно знает — как ощущается на ощупь его кожа сейчас, после горячего душа. Знает прохладный, сладковато-металлический запах, спрятанный в изгибе шеи, проступающий из-под химических парфюмерных отдушек. Он знает на вкус его голос, отданный влажной истомленной темноте. Он не должен был этого знать. Он не должен это помнить. Но лишняя ложка сахара размешана в чае, и приторный красный леденец из русского квартала лежит у Рамлоу в кармане. Вместе с его желанием, вероятно. Оно тянет его руки вперед, навстречу, но в руках только чашка. Его тянет вперед всего — как тогда, долгие-долгие годы назад — прижаться, впаяться так близко, что чужое тело ощущается всем собственным даже без прикосновения к коже, а кожа там, где соприкосновение длится — истончается до прозрачности, до замыканий в нервных волокнах, будто по самым мышцам пропущен едва уловимый ток. Это так живо, так ярко на фоне тускло-желтого света и снежной до черноты полярной ночи, что чай едва не выплескивается через край чашки — Брока встряхивает. Его почти трясет от желания прикоснуться. Он выдыхает медленно, слишком отчетливо и художественно представляя, как налипает снег и темнота на развороченный загривок. Это помогает. Не то чтоб отрезвляет, но хотя бы сбивает симптомы. Ему стоит просто отдать Зимнему обязательный коктейль из мутных препаратов и приказа идти спать. Рамлоу знает каждую букву многостраничного регламента работы с Зимним Солдатом. Это он помнит тоже, потому что любая инструкция к любому оружию въедается в мозг намертво. Ему стоит не отступать от предписаний хотя бы сейчас, раз уж он не смог не сделать этого тогда, когда был помоложе и побезумнее. Он смотрит, как двигается горло Зимнего, когда он пьет, как тянутся мышцы на шее, как краснеют от горячего его губы, и думает, что все инструкции в мире и все их составители могут гореть в аду. Рамлоу вполне готов занимать очередь. Вместо приказа Брок отдает Зимнему леденец. Тяжелая тишина не дает заснуть: снега столько, что он глушит даже вой ветра. Раздражающе громко бьется собственное сердце, и Рамлоу, измотанный до неадекватности, некоторое время на полном серьезе пытается вспомнить, где оно выключается, потому что уснуть под этот грохот невозможно. Он вспоминает разом с десяток способов где и как. Он думает, что в нескольких метрах от него — лучший выключатель в мире. Он почти готов считать секунды до того момента, как уйдет снежная буря, и можно будет выбраться отсюда, из этого тесного домишки, потому что он не представляет, как выдержать это вынужденное соседство, потому что у него даже близко нет уже того лихого дурного похуизма, что был в тридцать, когда он мог броситься грудью на смертельно опасного зверя и вылизать окровавленную пасть. Оседлать. Блядский ты господь. Как же он хочет сделать это снова. Он засыпает вымученно, насильно, прижав пустые бесцельные ладони к хрусткой простыне, слыша — хоть это и невозможно — медленное неглубокое дыхание за стеной. Ему снятся следы на снегу, уводящие прочь от дома в обледенелую тьму. Ему снится звук, с которым замыкалась крышка криокапсулы. Рамлоу просыпается от ощущения, что кровь в теле взбалтывается и смещается. Вверх и вправо — сердце панически гоняет по желудочкам жалкие остатки. Сгусток темноты над ним почти неслышно дышит, не двигается, замерший в ожидании. Рамлоу распластывает присутствием по матрасу, так, что он мгновение думает прикинуться спящим. Он с удовольствием прикинулся бы мертвым, если бы хоть на секунду мог поверить, что это сработает. Он знает, что Зимний слышит, как колотится его сердце. Он знает, что Зимний давно убил бы его, если бы хотел. То, что он до сих пор этого не сделал, еще ни о чем не говорит. Его придавливает всем этим так сильно, что он подбрасывается в инстинктивном сопротивлении, будто выдираясь из-под толщи воды в борьбе за глоток воздуха, садится на постели, тщетно выглядывая из темноты очертания тела. К которому оказывается вдруг так близко, что чувствует плечом, даже щекой — живой жар. И его запах, господи, мороженое с электричеством, и тот приторный аромат леденца с непроизносимым названием, прозрачно-красный. Ему стоит только повернуть голову, и он упрется носом в живот Зимнего. Ему не стоит этого делать. /ему никогда не стоило быть так близко/ Он слишком многое помнит. Не только руками. Под пупком у Зимнего, чуть слева — две крошечные родинки, Рамлоу знает, что оно там — это скошенное двоеточие, он помнит об этом уже шестнадцать, блядь, лет, и сейчас впаивается губами точно в него, накрывает ртом — в совершенной темноте безошибочно, подписывая и признание и приговор одним движением. И замирает так, и, кажется, что мир замирает с ним вместе, даже снег, и ждет. Исполнения приговора. Зимний Солдат большую часть своей жизни является как раз палачом. Кому как не ему казнить Рамлоу. Мышцы под его касанием вздрагивают, напрягаются. Брок невольно закрывает глаза. Этот момент сокрушительного напряжения в дикой смеси ужаса и восторга долгожданного прикосновения — и он длится и длится и длится, растягиваясь в бесконечность. В полярную ночь, в вечную мерзлоту. Рамлоу, вероятно, простился бы с жизнью, если бы ему было сейчас дело до жизни. Снег сдвигается разом со всех точек в заполненном им пространстве. Зимний прихватывает Рамлоу за затылок знакомым до немого крика жестом. Брок вминается губами, языком, стоном в напряженный живот, вскидывает руки молниеносно к бедрам, тянет ближе. Рывком, изворачиваясь, заваливает под себя огромное тело со всей прежней легкостью. Шестнадцать лет. Эти проклятые шестнадцать лет исчезают в мгновение в белой темноте за окном — всего лишь следы на снегу. И Рамлоу дотягивается дрожащей, еле-еле отнятой от горячего тела, рукой до лампочки, плещущей тут же молочным светом на простыни, и смотрит. Потому что этого так не хватало — просто видеть его — он изголодался всем собой и не может не смотреть, вглядывается, разглядывает, скрадывает глазами черты лица и знакомую кривую улыбку. И Зимний, не изменившийся ни капли, не живший, не бывший эти долгие шестнадцать лет — гладит по пояснице привычным движением, ждет терпеливо, пока куратор насмотрится. А куратор не может — это игра в гляделки разламывает его на куски, он, оказывается, так скучал, что готов завыть прямо сейчас. Эту неделю подготовки к миссии, когда он отворачивался или отводил глаза, истязая себя этим, и эти бесконечные полтора десятка лет, когда Зимнего просто не было — как только не сдох вообще. И как бы не сдохнуть сейчас, потому что он всего лишь человек, и уже не мальчик давно, и его сердце просто не рассчитано на такие нагрузки. Никто и ничто в мире не рассчитано на Зимнего Солдата. Он — снежная буря в разгар полярной ночи: ты наедине с холодом и темнотой, без единого шанса выжить. Сдайся на милость льда. Отдайся в объятья снега. И умри. У снежной бури горячий и сладкий рот — губы Зимнего раскрываются в поцелуй, стирающий живую улыбку — слишком мягкую для палача Гидры. Рамлоу рычит голодно, впиваясь пальцами в раскаленную кожу на боках Солдата, вклинивает колено между его бедер, вжимаясь пахом. Не заметил даже, когда у него так встал, блядь. Вполне вероятно, он не заметил бы и ножа сейчас. Вполне вероятно, он просто подставил бы горло. Но ножа — нет. Ничего — нет. Есть Солдат, для которого не было этих шестнадцати лет. Его — не было эти шестнадцать лет. И Рамлоу мелочно жалеет, что в криокапсуле места хватит только на одного. Зимний стирает сожаление из его мыслей тяжкой лаской пальцев по затылку. Фантомно разодранная тишиной и снегом плоть срастается, заживая, становясь внезапно сверхчувствительной, так, что Брок от этого простого казалось бы касания гнется в хребте судорожно, давясь изжаренным воздухом. И он оказывается определенно не единственным, кто помнит то, что не должен бы. Солдат беспощадно-знающе прихватывает левой рукой яйца — с безжалостной мягкостью, совершенно точно помня — как нужно, как Рамлоу нравится. И вот это. Эта невозможная память в движениях, в глазах, дьявол, легко и мгновенно срывает резьбу. Брок вздергивает бедра в жестокую руку, ближе к касанию, и без того полному, почти причиняя себе боль. Действительно ее себе причиняя собственной жадностью, потому что ничего на свете не было бы сейчас достаточно — он не может, он всего лишь человек, он не способен просто взять и сожрать Зимнего, черт бы его побрал, целиком, а ему так невыносимо хочется. Ему так невыносимо голодно. И он только рычит хрипло, вцепляясь и скользя зубами по гладкой коже шеи, и лижет губы и скулы, все, что может достать, не меняя позы, потому что Солдат — держит крепче любых тисков даже если едва прикасается, и Брок сам вцепился в него так, что будь на его месте такой же человек — покалечил бы. Ебаный господь, какое счастье, что Зимний Солдат не человек. Снежная буря. Рамлоу ненавидит холод. Но у снежной бури огненно-жаркий рот и горячее тело, и воздух вокруг него сгорает с шипением и треском, как порох. Брок Рамлоу весь — из пороха. Известно, чем заканчивается соприкосновение горюче-взрывчатых с огнем. Зимний перекатывается через Брока на другой бок, обхватывая левой рукой под затылком, правой — ошеломительно горячей — захватывая оба члена в кольцо пальцев. Брок дергается, словно весь в этом кольце, и Солдат мягко смеется ему в рот, и стонет сразу, низко так, голодно. Рамлоу помнит даже этот вот звук и едва не выламывается из стального объятия от внезапного порыва просто заорать. Потому что шестнадцать лет. Потому что прошло шестнадцать лет и мир изменился, и изменился Рамлоу, и изменилось все. Кроме. У Солдата все еще бесстыдный рот, и какая-то звериная алчность, и он-то, он-то, если и помнит все, то иначе. Должен бы помнить иначе. Но нет. Шестнадцати лет — не было. Рамлоу кончает, вцепившись зубами в гладкое живое плечо, едва ли не прокусив золотистую кожу. Кончает через пару секунд после Зимнего, решив спинным мозгом, видимо, что хватит уже перегрузок и вообще. Это. Солдат, выгнувшийся в оргазме, живой, вздрагивающий, бьющийся, распахнутый. Кто бы смог выдержать. Брок открывает глаза, с удивлением понимая, что все-таки не сдох. Вообще-то он был уверен, что вот сейчас — его добьет. Зимний скалится сыто, и его руки легки в касаниях, как снег. Рамлоу думает, что может быть, не сегодня. Он надеется. Начинает хотеться простого человеческого попить, пожрать и доспать, может быть. — Сколько лет прошло? — внезапно спрашивает Зимний, полуприкрытый одеялом и статусом подопечного. — Мне что, седина не идет? — огрызается Брок, хотя сам понимает, что это все просто по-идиотски. — Хочу знать, сколько ты ждал. — Кто тебе сказал, что я ждал? — натурально удивляется Рамлоу, но под взглядом Солдата тут же сдается, — шестнадцать лет. Зимний молчит. Смотрит так, что хочется просочиться сквозь стену и потеряться в снегах. Брок Рамлоу знает, что еще столько же он прождать уже не сможет. Зимний Солдат тоже это знает.