нити сновидений, завязывающие пакет клубники

— ты идёшь со мной. бомгю лежит вверх ногами на траве и крепко держит в руках пакет с замороженной клубникой. пальцы замёрзли, грудина, к которой этот пакет и прижимался, тоже. он хрипит, кашляет, поднимается и усаживается на коленках, испачканных после падения. перед ним стоит парень, на вид, старше; в глазах какая-то измученная печаль, а серьги звенят на ушах. кольцо, продетое через нос, невылазно чёрное. — что? — бомгю пугается, волнуясь, не наткнулся ли он на какой-то местный авторитет. — третьей ведьмы чхве и пятого посланника не хватает дома. — откуда ты знаешь мою фамилию? — тебя правда только это волнует? незнакомый парень усмехается, убирая пальцами с кольцами взъерошенные ветром каштановые волосы назад. на концах была ещё не смывшаяся розовая тоника. он подходит к так и приросшему костями к земле, тянет руку и помогает встать. ягоды бомгю нёс домой, но кажется, сейчас потащит их невесть куда прямо в ловушку к трём ртам. тот, что с грустью во взгляде, упомянул, что вас должно быть пятеро. — нужно идти прямо сейчас. — я не могу зайти домой? — ты вообще слышишь меня? — парень хмурится, начиная злится с чужого невежества. бомгю хлопает ресницами. — слышу. я могу узнать твоё имя? — ёнджун. чхве ёнджун. чхве старший тянул бомгю за собой, крепко сцепив кольцо пальцев на чужом запястье и прокручивая во второй руке огромную старую зажигалку, облепленную наклейками. от него не пахло сигаретами, значит, скорее всего, она для других целей или просто как талисман. они идут по улочкам города, который старшей знает наизусть вплоть до отбитых кроссовками выступов, а младший видит его через слепую пелену уже последний месяц. дорога оказывается не совсем долгой, потому что как только они пролезают через прикрытую матрасом дырку в заборе, начинает веять спокойствием и чем-то родным со стороны ёнджуна. он с самой искренней любовью смотрит на кошмарную разруху. с обшарпанных стенок этого некого спрятанного от чужих глаз чудо домика без окон свисала плесень и мох. казалось удивительным, что такая развалюха всё ещё стоит и функционирует как пристанище для четырёх потерянных душ, причём посреди неказистых холодных многоэтажек. возвышается, ну, или же вознижается эта груда досок на забытой окраине города, где бегают бродячие брошенные псы и плачут дети. поистине магическое место для жертвоприношений. бомгю оно понравилось намного больше, чем квартира, в которой он сейчас живёт. там, на окнах стоят москитные сетки и он не может по старой привычке высунуться на улицу, каждый раз чуть ли не вываливаясь на горячий асфальт. яичница из него была бы такая себе, не самая красивая. выбеленные мёртвые волосы, перепачканные в грифеле от карандашей мелькают за досками, вдруг резко поднимаются и оказываются глазами, со взрывающейся надеждой сверлящими бомгю. ёнджун кивает, из рук падает пакет, и худые руки жмут в объятиях. — это кай. полное имя ты всё равно не запомнишь. сказочный кай кивает, его пакет с ягодными пончиками лежит рядом. бомгю хочется его поднять. морозные ягоды жмут к себе, словно они всё также не холодные, и сказочный кай в деле оказывается тем самым каем из снежной королевы. холода не боится, глотает ледышки вместе с кровавой клубникой, но смотрит тепло и с благодарностью. бомгю понял, что у сказочного кая из живого только взгляд, сердце и смех. от посмертно мерцающих волос веяло зубным порошком и теми сами пончиками. внутри было не так плачевно, как снаружи. вполне убрано, подобие двери плотно закрывало дыру и даже работало по назначению. вся мелкая живность мирно спала по углам и существовала в резонансе с людьми, или же, если точнее, духами, с определённо точным видом человека. — субин, вставай, он ещё одного притащил! вот как знал ведь, что не бредит, а мне не поверили, — неаккуратно выкрашенная бордовым макушка имела руки и тянула ими за чужое лицо, кожа с которого пугающе страшно тянулась явно сильнее положенного. — субин! — третий чхве! третий чхве! — кай принялся будить восторженно, но пару мгновений назад мирно спавший уже раскрыл глаза и лениво отмахивался от остальных, чтоб не мучили лишний раз. субин посмотрел на перепуганного бомгю, со взаимной неловкостью кивнул и представил пятого неизвестного — тэхёна, с волосами цвета брусничного варенья и растянутым голубым свитером. теперь все звёзды на небосводе сложились в большую медведицу, а заблудшие дети собрались в дряхлых стенах дома неблагополучного района. они садятся в круг — большинство на диване, кай на притащенном из дома кресле-груше, а тэхён на крае стола. на нём была тысяча журналов, каких-то бус, свечей и большие ржавые ножницы. — нужно скрепить твой союз с нами, — ёнджун говорит серьёзно, и говорит явно не только о других трёх присутствующих, не включая новую ведьму, но и о каждом в стенах дома и его пределах. — поэтому закрой глаза. бомгю слушается. железо звякает над ухом, он испуганно распахивает ресницы и наблюдает, как постояльцы добровольно отрезают многоцветные локоны волос, даже не отмеряя сколько нужно — просто щедро клацали по очереди, протягивая после главе. неживые волосы сплетаются воедино красной ниткой, разноцветье констатирует сильнее (у всех совершенно разные оттенки; у субина чёрные, а в отрезанный лоскут бомгю попало частичное мелирование) и вскоре той самой зажигалкой всё это поджигается вместе с благовониями. — добро пожаловать в тусовку тех, на кого наплевать миру, чхве бомгю, — голос тэхёна звучит обволакивающе, не так, когда он будил. — ты снился джуну, — кай шепчет, но его всё равно слышат и недовольно щёлкают по руке пальцами. — выглядишь в полной точности как ему намерещилось. я вот ему тоже привиделся, он точно-точно ведьма! бомгю глупо моргает, смотря, как субин доедает его бедную отогревшуюся клубнику, ёнджун угрожает сбегающему каю вырвать глаза всем его игрушкам, и тэхён тушит подпаленные волосы, после закладывая в какую-то книжку на другом языке. впервые за всю жизнь бомгю почувствовал себя как дома.

***

пузырьки громко лопаются в банке колы, шипя и разжижая этими звуками мозг. у бомгю на коленках лежат две головы, субин вновь уснул (фиолетовые поля цветов под его глазами говорили о том, что он явно недосыпает), а кай играет в тетрис на старом переломанном телефоне. — вы ведьмы? — наконец вырывается не озвученный вопрос, сказочный кай смеётся. — теоретически — да, фактически — нет, — к ним подходит тэхён, загораживая лучи холодного солнца собой. — не рассказывай ему, что я говорил. у ёнджуна… тяжёлая обстановка дома, поэтому он по крупицам собрал это место и напророчил нас. — он сказал, что я во сне у него был с крыльями и бросался мандаринами! а потом мы вместе приготовили яичницу. — а я? стало настолько тихо, что даже было слышно, как субин раскрыл глаза, вырвав себя насильно из сна. воздух начал давить на плечи, новой ведьме скрутило лёгкие от беспокойства, остальные напугано молчали, смотря куда-то сквозь потерянного. пришлось говорить старшему. — он говорил, что у третей ведьмы чхве слёзы ангелов на волосах, в руках боль и клубничная кровь, а из плеч растут шипы. а ещё ты был мёртвым. молчание снова виснет, бомгю неуверенно принимает информацию и удивляется. казалось бы, насколько точными могут оказаться сны какого-то парня, и были ли они на самом деле. одна деталь лишь заставляет безоговорочно верить мыслям того, в чьих глазах отражаются рыбки кои. толстовка оказывается на острых коленях, а через лямки майки на плечах пробиваются волдыри и болячки различных оттенков ягод. — у меня псориаз на плечах. сказочный кай хохочет. тэхён поражённо оглядывает взбухшие ранки, а субин так и молчит. ёнджун не возвращается к ним сегодня.

***

большую часть времени бомгю начал проводить у самопрозванных нелепых ведьм, иногда ночуя даже не одну, а то и три ночи. он узнаёт больше о нитях, связывающих сны главы ковена с его жителями, и лишь сильнее поражается, насколько далека ситуация от простого совпадения и удачного стечения обстоятельств и богатейшего воображения в разуме джуна. хёнинкай снился ему с крыльями. белыми, ангельскими. у хёнинкая чуть не был перелом лопатки (обошлось слабой трещиной) и он добрейший дух которого бомгю приходилось знать. тэхён снился ему с вытекшим глазом. белок и радужка были чёрными, лишь горела огнём звезда. у тэхёна слабо видит левый глаз. субин снился ему с острыми ушами, явился словно эльфом. у субина периодически мучительно нездорово звенят колокола в ушах, что аж приходится ткнуться в кого-то плечом, чтобы не заскулить. ёнджун говорил, что он видит себя с рогами. про него бомгю так ничего и не узнал. но искренне верит, что он настоящая ведьма.

***

ёнджун стоит у магазина с пакетом, в котором колокольчиково звенят бутылки от порывов ветра, и пьёт из другой пластиковой лимонную минералку. он замечает бомгю довольно поздно, ещё до того как успевает скрыться за поворотом и искренне пугается, сломав иллюзию непоколебимости. рыбки кои уплыли из печали в глазах, да и та тоже сменилась на тревожную апатию. на немой вопрос он не отвечает, смиренно опускает голову и решается на что-то. хоть глава ковена обычно не ночует с остальными, но и дома он тоже старается не появляться, если судить по его рассказам. словосочетание «дом ёнджуна» ассоциируется только с болью и слезами. это, на самом деле, правда. — пойдём если хочешь. только не пугайся. ёнджун решается пустить бомгю в свою жизнь, показав оборотную сторону оболочки, которую мало кто видел. ведьмы знали, но не лицезрели этого воочию, только последствия. «у ёнджуна тяжёлая обстановка дома.» ровно как и у всех остальных, объединённых сетью нитей сновидений в доме на окраине. они идут по привычке за руку, бомгю не нервничает, ведь понимает, чего можно ожидать. если бы ёнджуна любили, он не подался бы в колдовство, не начал бы сбегать из дома и не зализывал бы синяки вместе с друзьями. подъезд дома серовато безликий и душит своей атмосферой, с каждой ступенью становится тяжелее отрывать подошвы ботинок, а хватка пальцев лишь крепчает. — это быстро, я просто поставлю пакет и уйду, — он улыбается грустью, бомгю кивает. он даже не щёлкает ключами, ведь дверь открыта. из внутренностей жилища пахнет перегаром и чем-то тошнотно-печальным, что бомгю даже приходится закрыть нос ладонью. ёнджун проходит внутрь уже без сопровождения, суетливо ставит этот несчастный пакет и крадётся, идёт, бежит. но женский голос пьяно окрикивает, а руки сжимаются до вздутых вен в кулаки. страшно. шаги слушать страшно. бомгю прячется за косяком двери, его за это точно простят, но сейчас лишь смотрят с дружеским беспокойством и меняются на безразличие. она подходит, еле шатается и без фамильярностей вышибает пощёчиной ёнджуну все мысли. она сейчас походит на самого настоящего монстра с огромными лапищами и красными глазами, которых гю так сильно боялся в детстве. монстры оказываются реальностью, а хорошие родители несбывшейся мечтой, вот ведь ирония. её рот безобразно раскрывается, пока она кричит ругательства в сторону твёрдо закрывающего собой проход родного сына, хотя она в нём наверно и человека то больше не видит. страшно. крики слушать очень страшно. её когтистая рука с бутылкой в руке замахивается, бомгю испуганно тянется вперёд и по-родному хватает чужое запястье, и бежит, мчится, пропадает. они два пропащих ребёнка с пропавшим детством и пропавшими мечтами. они бегут по лестнице вниз, хотя казалось куда уж ниже, в настоящем аду ёнджун жил каждый день. улица встречает слабым моросящим дождём и выбивающим дыры в облаках и глазах всё по прежнему холодным солнцем. оно не грело, зато грели ладони на спине. — ты в курсе, что спас мне жизнь? — говорит бомгю ёнджун, а тот смотрит в чужие глаза, и вдруг в оцепенении замирает. рыбки кои плещутся в счастье. наивном и таком красивом, словно он не должен был умереть три минуты назад от удара стеклянной бутылкой в висок. — чего замер? — я впервые вижу твою радость. а потом смеются долго. потом они купят мороженое, съедят его вместе с чужим восторгом и любви к кусающей бока жизни. вернутся к субину, тэхёну и каю, будут слушать крики, ведь младший украл у кана велосипед, чтобы на всей скорости врезаться носом в чужой ванильный мороз в рожке и довольно чихнуть. повесят разноцветные флажки и будут есть йогурт с зефиром, и улыбаться обязательно будут. ведь всё будет хорошо. обязательно будет.