Afternoon for a Mourner

      Снаружи было темно. В окно можно было разглядеть отражение погружённой в полумрак комнаты. С улицы доносился свист ветра, и проникал внутрь вездесущий холод, от которого не спасали ни двойные стеклопакеты, ни работающий обогреватель.       На первый взгляд могло показаться, что комната пустовала; пожалуй, так и было, за одним исключением.       За накрытым столом сидел человек в тёмной одежде, неразличимый на фоне кожаного кресла. Перед ним - небольшая медная чарка, отчего-то навевавшая мысли о Сократе. Чуть поодаль расположились фотография в рамке и мерно тикавшие часы. Не было ни малейшего движения, словно кто-то включил стоп-кадр.       Но вот сидевший в кресле нагнулся к столу и сощурился, вглядываясь в тускло светящий циферблат. Увиденное, вероятно, его не устроило, поскольку он откинулся обратно на спинку кресла и зевнул. До момента, которого он ждал, было ещё далеко.       В комнате воцарилась прежняя неподвижность. Лишь часы отсчитывали секунды в своем неизменном ритме. Постепенно веки ожидающего стали смыкаться…

***

      Все цвета словно обрели первозданную яркость. Выводили из дрёмы звуки и краски раннего летнего утра. Воздух был холоден и прозрачен, и ясно очерчивались вдали лес и громада телецентра. Телецентра?       Человек мотнул головой, прогоняя остатки сна, и протёр глаза. По всей видимости, он заснул на диване, вдобавок в одежде, но не это смутило незнакомца. Даже необъяснимая смена времени года вызывала удивление, не более. Пейзаж за окном, обстановка квартиры, в которой человек проснулся, – всё было каким-то слишком привычным, чересчур «правильным».       И хотя незнакомец явно узнавал место, в котором находился, многое не соответствовало его воспоминаниям. Не было длинной многоэтажной конструкции из стекла и бетона, и ничто не заслоняло вид на реку. Не был засыпан овраг у леса, да и сам лес рос куда гуще, словно его не проредили когда-то. Даже не потушенные огни телецентра светили прежним красноватым светом вместо жёлтого, и присутствовали в должном количестве.       Некоторое время человек в тёмной одежде наблюдал пейзаж за окном, затем перевёл взгляд на пол, точнее, на свои ботинки. Упершись ладонями в колени, он с трудом поднялся и направился к раковине. Его действия были неосмысленны, обусловлены силой привычки. Холодная вода немного отрезвила, но не избавила от ощущения нереальности происходящего.       В очередной раз осмотревшись вокруг, незнакомец, похоже, сделал какие-то выводы. Достав из-под диванной подушки связку ключей, он открыл входную дверь и вышел сначала в тамбур, затем на лестничную площадку, освещаемую одиноко висевшей под потолком лампочкой. Спуск в подъезд не занял много времени – благо, было невысоко.       Оказавшись на улице и подслеповато щурясь на солнце, человек определил для себя направление и бодро зашагал в сторону располагавшейся над рекой смотровой площадки. В этот ранний час улицы были тихи и пустынны.       Огромные бетонные плиты, которыми было вымощено пространство перед площадкой, ещё не уступили место хрупкому силикатному кирпичу, и в стыках между ними виднелась земля, сырая от недавно прошедшего дождя.       Вид на реку открывался превосходный. С высоты она казалась белой лентой, уходившей, извиваясь, вдаль – докуда хватало глаз, до самого горизонта. Тот берег, на котором стоял наблюдатель, был высок и пустынен, не считая крохотного песчаного пляжа и лодочной станции. Другой же был частью покрыт смешанным лесом, частью застроен деревянными домишками, по виду – дачными.       Чуть поодаль оба берега реки соединял железнодорожный мост, а почти сразу под ним располагался небольшой зелёный остров, обильно поросший кустарником.       Остановив взгляд на лодочной станции, незнакомец отметил, что не он один бодрствует в такую рань. К деревянному сараю шли двое, парень и девушка, издали различимые как два тёмных силуэта. У парня за плечами висел футляр с чем-то громоздким. Они скрылись в здании, и через пару минут спущенная на воду лодка покачивалась у причала.       Парень сел за вёсла, а его спутница достала из футляра предмет, оказавшийся на поверку гитарой, и старательно выводила на нём аккорда эдак три, оказывая гребцу посильную музыкальную поддержку. А он меж тем явно нацелился на тот самый зелёный островок посредине реки и упорно шёл к своей цели, преодолевая препятствия. Что ж, удачи ему, течение там коварное…       Развернувшись к реке спиной, человек покинул свой наблюдательный пост и ловко запетлял по лабиринту постепенно оживающих улиц. Дорогу он знал, шёл быстрым шагом. Мелькали перекрёстки, светофоры, типовые дома разных годов постройки, продмаги и хозмаги. Мимо проехала автоцистерна «Молоко». Остались по правую руку до смешного похожий на логарифмическую линейку корпус Физмата и украшенный четырёхгранными колоннами фасад стадиона. Впереди показалась белая мраморная арка с чугунными воротами.       В парке было значительно тише, чем на улицах, и совсем безлюдно. Кассы летнего кинотеатра были закрыты. Пустовало и расположенное рядом кафе. Путь незнакомца лежал по центральной аллее, к видевшемуся в её конце памятнику.       Подойдя ближе, он приложил ладонь ко лбу на манер козырька, всматриваясь в лицо стоявшей на постаменте фигуры. Увековеченный в бронзе боец источал уверенность и вместе с тем – дружелюбие. Он не имел ничего общего с героями современного кинематографа, а в его способность совершить подвиг отчего-то верилось безоговорочно.       Эхо донесло обрывки разговора. Слов было не разобрать, но голоса – высокие и на удивление звонкие. Человек в тёмной одежде пошёл на звук: сначала влево на боковую аллею, затем – напрямик меж деревьев. Звуки доносились со стороны фонтана. Невидимый на фоне древесного ствола, незнакомец мог беспрепятственно наблюдать открывшуюся перед ним картину.       Фонтан, как и ожидалось, ещё не работал. Но на отполированном до блеска гранитном бортике пристроилась весёлая компания из трёх девочек разного возраста. Самой старшей из них, с золотисто-рыжими волосами, было на вид лет семнадцать-восемнадцать. Чуть младше выглядела задумчивая девочка с копной тёмных волос, забранных в два хвостика. Третьей из них, задорной красновато-рыжей девчонке, едва ли было больше четырнадцати.       Младшая рыжая пыталась заткнуть одну из труб фонтана подобранной где-то винной пробкой, а старшая удерживала её от столь неосмотрительного шага – впрочем, без особой охоты. Их задумчивая соседка усердно делала вид, что читает книгу, а сама с интересом поглядывала на совершавшуюся рядом шалость, пряча улыбку.       Вдруг из недр фонтана послышался скрипяще-свистящий звук, изумительный в своей немузыкальности, и из многочисленных труб взметнулись ввысь водяные столбики. Кроме той, которую маленькая проказа ухитрилась-таки заткнуть: рванувший оттуда поток вышиб пробку, окатив всех сидевших на парапете. Меньше всего досталось задумчивой девочке, вовремя ушедшей с «линии огня» и теперь разглядывавшей своих подруг с нескрываемым ехидством. Девушка с золотисто-рыжими волосами, напротив, оказалась облита с головы до ног; насквозь мокрое синее платьице плотно облепило атлетическую фигурку.       – Ульянка! – медленно начала закипать она, покрывшись густым румянцем.       Невольный свидетель этой сцены не выдержал и рассмеялся, коротко и тихо. Однако повёрнутые в его сторону лица оповестили о том, что он был услышан.       – Ну, ты! Чего ржёшь, как ненормальный? – задиристо крикнула рыжая девочка: та, что постарше. Поняв, что он демаскирован, человек медленно приблизился.       – Ой! Извините… – смутилась она. Похоже, издалека рост и комплекция незнакомца ввели её в заблуждение.       – Ничего, – усмехнулся тот, – а весело мне, вот и смеюсь. Присяду?       Девушка пристально вгляделась в его лицо. Похоже, что-то во внешности незнакомца её успокоило, потому что она подвинулась, уступая место на бордюре фонтана. Человек кивнул и, сгорбившись, сел на не самый сухой участок, мало заботясь о сохранности своих брюк.       – Я, можно сказать, впервые за столько лет в родной город приехал, – начал он, – а то всё работа, дела… некогда было на малую родину выбраться. Но вот сподвигся, не пожалел ни разу! После такого-то представления – и особенно.       – А где вы работаете? – с интересом спросила темноволосая.       – Да в Москве. Отправкой грузов занимаюсь. И это… не надо на «вы», что ли. Я же не начальник какой.       – А раньше здесь жил, значит? И как у вас там, в Москве? – подключилась к разговору маленькая егоза.       – Не поверишь, всё детство в этом городе прошло. Только не осталось уже никого: ни родственников, ни друзей, ни знакомых. Поразъехались, вон как наша семья, например. А всё почему? Работы нет для нас толком, неквалифицированный труд один. Образования нахватал, сразу на крыло и – в столицу. Ну, ещё сами увидите, наверно.       Человек в тёмной одежде призадумался, и никто не решался задавать ему новых вопросов. Одна чувствовала себя неловко перед незнакомцем, из-за мокрого платья, и потому, что обозналась, другой мешала природная стеснительность, а третья, похоже, была увлечена ловлей жука.       – Съехать-то я съехал, – продолжил он наконец, – да только там один чёрт не прижился. Всё чужое. И вроде всё как тут: парки, кинотеатры, да и прочее, но – другое! Люди не тутошние: дёрганые, куда-то спешат, бегут, опаздывают. Всё без толку. А чуть что, так и норовят накинуться, как собака, и заживо схарчить, ну или хотя бы кусок отчекрыжить. Ещё греческий мудрец Эпикур говорил, мол, дескать, кто ест как свинья, тот живёт как свинья. А я вам так скажу: кто живёт как свинья, тот натуральная свинья и есть. Словом, работа работой, а от собачьей обстановки отдыхать бы надо – отмокать, что называется. А не выходит.       – Так приезжал бы сюда почаще, – хмыкнула старшая рыжая, одежда на которой постепенно начала подсыхать, что благотворно влияло на её настроение.       – Тут такое дело. Непростое. Я к тому, что видеть, как тут всё меняется – расстройство одно. Вы-то другого города и не знали, а я – знаю. Каково сознавать, что не будет скоро ни вот этого фонтана, ни мраморной арки ворот, ни летнего кинотеатра, – коротко говоря, ничего из привычного и знакомого с детства? Это так, к примеру. Я бы происходящим переменам радовался – если бы только они были к лучшему. Но нет!       – Да брось, слишком мрачно, – посчитала своим долгом возразить рыжая-старшая, – вообще-то много хорошего делается. На Менделеева новый универмаг построили – не как в Москве, конечно, но тоже ничего. Ещё Парк Победы недавно отремонтировали. Сходил бы, посмотрел. Ты только не подумай чего…       – В провожатые набиваешься? – осведомился незнакомец, глядя на собеседницу поверх очков. Похоже, она основательно смутилась, к вящему ликованию её подруги, по-прежнему не отрывавшей глаз от книжных страниц и незаметно улыбавшейся уголками губ.       – Да ты! Как ты вообще? Подумаешь! Очень надо… – обиженно выдала она, отвернувшись, и бросила на подругу-соперницу взгляд, в котором явственно читалась крайняя степень недружелюбия.       – Не-а. Не с руки мне туда тащиться. Да и за всё это только тогда можно порадоваться, когда ты тут живешь. А загвоздка в том, что я здесь и не живу уже давно. Я привык к тому городу, который был, и если сюда приезжаю, как раз его ожидаю увидеть. В нём я был свой в доску, а в этом, новом, я ведь уже не приживусь, как ни старайся. Вот какая штука выходит: и там своим не стал, и тут теперь вроде как чужой.       Незнакомец опять задумался. Глубоко. Мрачно.       – Но если там ничего своего, а здесь всё другое, что тогда остаётся родного? Не только в этом городе, но и вообще – на родине? Нехорошо получается, да. Совсем плохо, я считаю.       Внимание человека отвлекло какое-то движение. Он повернул голову и увидел небольшого зеленовато-коричневого жука, который деловито полз по плечу его рубашки. Вдруг насекомое вспорхнуло и с разгону впечаталось ему в лоб – довольно чувствительно, если принять во внимание твёрдый хитиновый панцирь. Человек поймал не в меру ретивого летуна до того, как тот успел изготовиться для новой атаки, и теперь с интересом рассматривал.       – А, да это жук-бронзовка! – воскликнул незнакомец, – давно их не видел. Твоих рук дело? – спросил он, обращаясь к рыжей-младшей.       – Ты за что Алиску обидел? – надув губки, спросила она.       – Вот ещё! Я детей не обижаю, – ухмыльнулся он, провоцируя новую порцию негодования со стороны той, которую младшая назвала Алисой.       – Надо бы жука отпустить. Я щас, обождите маленько.       Подойдя к ближайшему газону, человек аккуратно выпустил насекомое в траву. А обернувшись, увидел, что весёлой компании и след простыл. На бортике сиротливо лежала та самая пробка.       Вновь тишина. Стук каблуков. Мелкий гравий аллеи. Арка. Асфальт улиц. Трамвайная остановка. Запрокинув голову, незнакомец вгляделся в слегка выцветшее расписание в тщетной попытке хоть что-то разобрать. И поэтому звонок подошедшего трамвая стал для него полной неожиданностью.       Какого чёрта ему ездить так тихо? Трамвай, вроде бы, должен стучать по рельсам, громыхая аж за два квартала, а в такую рань и тишь – за все три. А этот, можно подумать, подкрадывается. Хоть маршрут тот, который нужен. «Пятый».       «Залезай, что ли!» – крикнул машинист, внешность которого скрывал козырёк надвинутой на самый лоб фуражки. Незнакомец подчинился и, поднявшись по ступеням, проследовал в конец вагона по сугубо московской привычке. Приземлившись на обитое коричневым дермантином сиденье, он стал с ожесточением рыться в карманах, по монетке выуживая мелочь на проезд, а заодно являя миру всё то лежалое старьё, что успело в них накопиться. Заметив его потуги, билетёрша – женщина лет тридцати с роскошной копной каштановых волос – не смогла сдержать улыбки.       – Да ладно, не ищите! – она добродушно махнула рукой.       – Нет, – упрямо заявил человек, – сейчас достану, обождите немного.       Горстка мелких монет перекочевала в руку женщины и была небрежно отправлена в сумку. В обмен незнакомец получил типовой билет два с половиной на шесть с половиной, оторванный от длинного бумажного рулона.       – «Пятый» же до цирка идёт?       – Да нет, всегда до дворца культуры ходил. – Уверенно ответила женщина.       – А, так даже лучше. В любом случае, мне – до конечной!       Путешественник расслабленно откинулся на спинку сиденья и развернулся к окну. Трамвай с мерным стуком катил по рельсам – мимо двухэтажного бревенчатого здания, мимо деревянных домов со ставнями, блестевшими свежей краской, мимо оглашавшей окрестности стрёкотом ткацкой фабрики. Знакомые улицы, знакомые места. «Девятый не идёт до вокзала, – вспомнилось вдруг ему, – а в Генуе есть… чёрт, что же там было про Геную?»       Но вскоре он прервал свои малопонятные размышления, переведя взгляд на вырисовывающиеся за окном очертания поистине монументальных сооружений. По правую руку громоздились широкие, длинные трибуны Горсовета, облицованные бордово-коричневым гранитом; по левую высился постамент, увенчанный колоссальной бронзовой фигурой вождя мирового пролетариата.       И было в статуе всемирно известного революционера нечто такое, что насторожило незнакомца, словно бы расплывчатое пятно на детально прорисованном пейзаже. «Пожалуй, выйду здесь, – сказал он больше для себя, – пешком пройдусь». И стал потихоньку пробираться к ближайшей двери, цепляясь за поручни и за спинки сидений, стараясь удержать равновесие, пока трамвай раскачивало из стороны в сторону на изношенных рельсах.       Напротив памятника трамвай затормозил, останавливаясь. Двери разъехались в стороны, открывая вид на освещённую солнечными лучами бронзовую скульптуру. С языка незнакомца уже был готов сорваться вопрос, но он не смог издать и звука, ошеломлённый увиденным. Щегольской костюм. Жёсткая курчавая бородка. Очки в прямоугольной оправе. Это же…       Человек отчетливо, буквально физически почувствовал, как рушится вокруг него иллюзия привычного, словно бы покрывается сетью трещин стоящая перед его взглядом картина, обнажая тёмный от времени холст: словно падают от неосторожного движения театральные декорации. Скрип, стук колёс, свист ветра, смех, шум воды и гитарные аккорды – всё это смешалось в какую-то зловещую какофонию, нараставшую подобно крещендо, посреди которой один странно знакомый голос прошептал:       – «Вернись!»

***

      Отражение в блестящем стекле. Темнота внутри и снаружи. Мягко падающий за окном снег. И ход часов.       Незнакомец приподнялся на локте, скосив глаза на циферблат. Одним глотком опорожнил стоявшую на столе чарку и на негнущихся ногах заковылял к окну. В комнату ворвался свежий морозный воздух, шум дороги и вой снежного вихря.       Впервые за много лет ему захотелось вернуться домой.