Утренние цветы, что сорваны вместе с росою

Солнце поднималось ввысь, лучами своими пронизывая каждую росинку от липкого тумана. Босые ноги шли по небольшому лугу, нарушая незримый покой среди раннего утра. Они перебирали росу, срывая ее, будто ягоды, с самых кончиков мелкой травы. Капли оставались болтаться на оголенных ногах, придавая прохладное ощущение. Ночь, судя по всему, выдалась холодной, как и утро. Но Коля, ходивший сейчас по этому безграничному, окутанному туманом лугу, был абсолютно безразличен к такой погоде. На нем была помятая белая рубашечка да короткие и такие же мятые шорты. Казалось даже, что он в этой одежде спал. Волосы его были растрепаны и выглядели, как птичье гнездо. Они не были собраны в привычную каждому, кто его знал, длинную косу. Пряди красивыми узорами оборачивались вокруг его юношеских плеч, стекая по ним, будто весенние ручьи. Что-то томилось в его мальчишечьем сердце, грело душу, но напрочь забивало голову. Мысли эти, терпкие, вязкие, докучающие, сладким мучением отдавались в нем. Они были настолько огромны, так пышны, что чувствовалось, кажется, как они впитывались в этот туман на лугу, пронизывали его насквозь и оставались там. Сидели и не выходили, но этим большим, широким мыслям было больше простору, чем в дереверенской комнатушке. Под белым пушистым одеялом, они бы утыкались в перьевую подушку и ютились там, не давая спокойно вдохнуть юноше. А здесь же, в таком месте, где куда ни глянь — воля и простор, свобода, — им гулять намного лучше. И так ходил он, собирая прохладные капли росы, вдыхая свежий воздух утра вместе с туманом, вечно склоняя голову, нечто ища. Своими тонкими пальцами юноша срывал совсем еще молодые, крохотные луговые цветы. Их синие и фиолетовые бутончики собирались в мягкое соцветие, тоже пропитываясь мыслями насквозь. Эти цветочки даже становились более красивыми и нежными, пока наполнялись гуляющими рядом с Колей думами. Кончики пальцев становились грязными от прилипшей к растениям земли и утренней росы. Тонкие стебельки с острыми молодыми листочками трепетно покалывали руку, от чего было даже как-то приятно. Туман начинал рассеиваться, солнце взбиралось на небо еще выше, и его золотые лучи ударили в глаза. Коля встал, поднял голову высоко, прямо в голубое небо, окутанное легким слоем облаков. Он стоял так, выжидающе глядя, пока лучи солнца гладили его тело, причесывали волосы. Юноша точно молился, молился, чтобы мысли, которые гуляли рядом с ним по этому зеленому лугу, никогда более не покидали его головы. Оставались рядом, в наименьшем количестве, но оставались: до того они были приятны, это неизведанные никому, кроме него, думы. Босые крепкие ноги убежали прочь с луга после молитвы. Они оставляли след в виде протоптаной травы, оставляли тропу, ведущую к деревне. Там он и жил, и жил Федя. Деревенька эта была вовсе небольшая, но какая же живописная! Казалось, ничего особенного в ней нет: деревянные домики, некоторые совсем уже старые, некоторые окутанные плющом, рядом с которыми росли небольшие красочные клумбы, за которыми бережно ухаживали жители; яблони, ветви которых склонялись за участок и плодами которых всегда искушался полакомиться; добрые псы, постоянно бродящие где-то на улочках, которых так любят и кормят все. Жизнь здесь шла своим тихим чередом, никто никому не мешал, и лишь изредка шумели под окнами резвившиеся дети. Не смотря на все камни, что лежали на мокрой земле, бежал Коля с улыбкой на лице, все с такими же босыми ногами. Он огибал улицы, все ища тот самый заветный дом, тот самый, один из старых, но такой родной. Направишь один лишь взгляд на него — и внутри тебя закопошится чувство какого-то уюта, спокойствия и любви. Даже собственный дом не вызывает таких ощущений, как этот. Хочется даже сказать, что именно то место, куда он направляется, именно к тому человеку, которому он сейчас несет свой букет, называется его «домом». Тем самым, который ищет каждый человек. И как радостно на его сердце, когда громадные его мысли пронизывает это коротенькое слово «дом» в его голове. От этого Коля даже подпрыгнул выше, чем обычно, пока бежал через неровный рельев дороги. Вот она — знакомая его взору бирюзовая калитка, скрипучая и старая. Но было совсем еще утро, такое раннее, что Николай был уверен — в доме Достоевских все еще спят. Как хорошо, что юноша знал, откуда можно попасть к ним на участок, кроме как через калитку. Блондин прошел чуть дальше, к определенной части забора, и, оглянувшись, поправил воротник своей рубашки и вполне умело вскочил на преграду, успешно ее перелезая. Дворик Достоевских был не сильно большой, но уютный. На огороде, что был около самого дома, красиво сверкали парочка новых помидоров, баклажанов и других овощей. Гоголь тихо пробежал по мокрой траве, забегая за домик. Как раз таки здесь находилось окно. То самое заветное открытое для него окно, открытое всегда. Федор никогда не закрывал его и каждое утро желал, чтобы его будили не бабушка или дедушка, а именно Коля. А он очень даже часто заходил к нему рано утром, будил, тихонько присаживаясь на кровать и целуя в макушку. Утро не хотело отпускать юношу в теплые покои его друга, усиленно удерживая его, чтобы хоть еще раз его глаза коснулись рассвета на горизонте. Но желание было сильнее. Рукою он приоткрыл сильнее окно, а залезть на светлый беленький подоконник ему не составило труда. Ногами он ступил на пол, чувствуя под собою дорогую душе структуру дерева. Аккуратно, еле скрипя этими досочками, он прошел вперед, к уютной кровати, на которой спало его драгоценное сокровище. Федор с ног до головы укутался одеялом и спокойно спал. Смотреть на него в таком состоянии было неким наслаждением, Коля тихонечко уселся на кровать, с краю, стараясь не задеть ноги парня в одеяле. Глазами своими он долго смотрел на выглядывающий нос и щечку, смотрел на пряди волос, застилавшие полностью спящие закрытые глаза. Рука будто бы сама по себе поднялась и бережно заправила одну из прядок за ухо. Губы потянулись, дабы одарить оголенный теперь висок крохотным поцелуем. Теплота разлилась по телу, а захотелось лишь еще сильнее одарить это спящее лицо многочисленными поцелуями. Но Коля лишь еле слышно произнес, прямо у самого уха: — Федь… — и коснулся его плеча, завернутого в толстый слой одеяла. Парень слегка дернулся, будто бы и вовсе не спал. Но тяжело приподнялись его веки, и он, даже не припоминая своего давнешнего любимого друга, смотрел на него с сонливостью и недопониманием. В миг его сомнения улетучились: прямо пред ним, перед его носом, возник маленький, совершенно крохотный, безобидный, но такой красивый букетик луговых цветочков. Он был мокрым от росы, и она приятно сияла, особенно на фиолетовых лепесточках. Запах росы, утренней свежести, травы и цветков яро ударил Федору в нос. Он привстал на локтях, все также оставаясь лежать в постели, и вопросительно заглянул в глаза Коле: — Смотри, это тебе цветочки, тебе букетик! Юноша выглядел, словно совсем еще маленький ребенок. В его больших, детских глазах засияла такая красивая, такая добродушная капелька радости, что еще раз посмотришь — и в миг расстают на сердце все льды. Федор, все еще совсем сонный, мягко ему улыбнулся и, вынувши руки из-под одеяла, взял протянутый ему букетик. Он закрыл глаза и вдохнул бодрящий аромат, позволил проникнуть в его легкие эту туманную свежесть. И как загадочно! От этого букета, казалось, даже исходит какое-то невероятное тепло. Держишь его в руках, а тепло, словно мед, разливается по всему телу: — Ты сегодня чересчур рано пришел… — тихо пробормотал Федя, — Да еще и с цветами… Чего ты это так? Блондин усмехнулся и пододвинулся поближе: — Мне утром не спалось. Как только сон мой закончился, я сразу вспомнил о тебе. Вспомнил, и мысль о том, что я тебя более всего на свете люблю, нахлынула. Да так, что дышать становилось нечем. Невыносимо душно находится с такими великими мыслями в пустой маленькой комнатушке. Я и решил прогуляться, дать волю им. А думам так хорошо на просторе, свободно, они росою дышат, туманом, еще не распустившимися цветами. Проникают в каждую травиночку — там и остаются. Сильнее становятся, крепче, теплее. А эти цветы им наиболее сильно, почему-то, приглянулись, — он потрепал свой затылок мокрой от росы рукой, немного краснея и смущаясь. Федор выставил вперед свои худощавые руки, даже как-то жалобно смотря на юношу. В груди его сейчас вертелась та самая любовь, любовь ко всему, что он делает, ко всем мелочам и сказанным ему словам. Хотелось только обнять его и повиснуть на шее, вцепится, словно ястреб, но намного нежнее. Коля протянул ему руки в ответ, и вместе они сидели так, обнявшись, пока роса осторожно укутывала их своим запахом. Гоголь коснулся губами своей любимой макушки, запуская руку в черные пряди волос, трепетно и тихо, медленно и аккуратно даря любовь, которая томилась во всем его деле, бежала по венам и бурлила. Ни за что не хотелось отпускать такого дорогого душе человека, только лишь еще крепче обнимать, в это туманное утро, в этот близкий для них обоих час…