Поедем домой, золотце

1. Алтан хлопает дверцей, залезая в машину. Блестящий, пахнущий дорогим парфюмом, шампанским, деньгами и пафосом, он чёрной тучей откидывается на спинку заднего сидения. Возится — шорох бархатной ткани пиджака о кожаную обивку, — несколько раз тщетно щёлкает застёжкой ремня. Так и не совладав с замком и нервными пальцами, Дагбаев бесшумно, молча взрывается, отбрасывая от себя ремень — металлическая застёжка ударяется о стекло, печально скатывается по спинке вниз — и складывает руки на груди. Отворачивается к тёмному окну, за которым ни черта не видать — они всё ещё на подземной парковке. Вадим молча наблюдает через зеркало заднего вида. Вчера — встреча с деловыми партнёрами, затем холодный выговор от Юмы по видеосвязи, что где-то не так улыбнулся и кому-то что-то не так сказал на прошлом аукционе, — на самом деле, всего лишь взгляд из-под острых ресниц и пара холодных слов — сестрица не любит тратить время попусту, тем более на бесполезные вещи. Сегодня — очередной светский вечер по поводу открытия чего-то там, где Алтан обязан быть и где официантов набирали по принципу неуклюжести, пятно шампанского на рубашке, капли игристого по подбородке, насмешка над молодым Дагбаевым или чистой воды — алкоголя — недоразумение, салфетки в уборной, немного размазанная подводка во внешнем уголке глаз — отвратительный бренд, через пару часов всё течёт от невыносимо яркого освещения шикарных залов, любезно-неискренние извинения от хозяина вечера, пара-тройка милых фраз, содержание которых забывается ещё раньше, чем произносится, пустые взгляды хищников, готовых разорвать за любой намёк на проявление слабости, идеально ровные стрелки — Вадим ухмылялся, что на вечер к кучке дедов ради обретения новых контактов и закрепления старых босс едет с косметичкой — и испорченная рубашка, которую Алтан больше не наденет. Едва заметное напряжение челюсти — Вадим единственный видит, как Дагбаев сжимает зубы, улыбаясь и мечтая съебаться отсюда побыстрее. Вадим оборачивается к Алтану и пристёгивает его ремень. — Отстегни, — Вадим не успел включить радио, и голос Дагбаева звучит неожиданно громко в тишине салона. — Я не просил меня пристёгивать, — говорит Алтан. Вадим усмехается, перекинув зубочистку на другую сторону. — Вы не маленький, уж сами разберётесь, Золотейшество, — Он ловит винный взгляд в зеркале. — Ваша безопасность — моя работа, сами знаете, босс, — и не ехидничает на этот раз. В глазах Дагбаева болотом разлита усталость, сколько бы молодой босс ни строил из себя бездушную статую, наёмник знает, что по камню рано или поздно бегут трещины. Дракон заводит машину, включив радио — нехитрый клубный ритм нарушает молчание, — и собирается покинуть парковку, но позади стучит о стекло застёжка ремня. — Вы сдурели, босс, сядьте! — Вадиму приходится остановить машину, чтобы не заехать вместо выхода в стену. Алтан перелезает через коробку передач вперёд, стучит по кнопкам — музыка обрывается на короткой помехе и замолкает — и, загородив Вадиму видимость, забирается к нему на колени. Дракон на ощупь останавливает машину. Шумит тихо мотор. На парковке по-прежнему безлюдно. — Я не просил тебя ехать, — говорит Алтан в плечо Вадиму и детским, уязвимым движением прижимается к наёмнику, прячет лицо в изгибе шеи и замирает. Его коленки упираются в бёдра, очень тесно, но он не двигается. Вадим вовсе не охреневает целую секунду, затем опускает руки на сгорбленную спину. Вздрагивают лопатки под ладонями, острые, как птичьи крылышки, всегда обманчиво хрупкие в шикарных пиджаках, брендовых блузках, обтягивающих водолазках, но правдиво беззащитные прямо сейчас, во всё ещё влажной от пролитого шампанского чёрной рубашке. — Я думал, вы хотели побыстрее оттуда свалить, босс, — Вадим усмехается, гладит успокаивающе по плечам и вытаскивает зубочистку, убирает за ухо — боится оцарапать Золотейшеству щёчку или скулу. — Я и свалил, — отвечает Алтан, не поднимая головы. Его волосы блестят, будто Дагбаев на них раскрошил мелкие бриллианты, от них химозно пахнет лаком для укладки, от лица — приторно-сладкой косметикой, игристым и спиртными нотками влажных салфеток. И ещё глубже, под сотней неуместных искусственных слоёв, — Алтаном. Тонкий, едва различимый аромат кожи, который Вадим заметил в самый первый раз и больше никогда не забывал, сколько бы настоящий Алтан, из живой плоти и крови, а не идеального мрамора, не пытался спрятаться. Вадим гладит окаменевшие от идеальной осанки плечи, касается тугих кос, липких и сверкающих от лака, и проводит пальцами по затылку. Алтан шумно вдыхает, прижимаясь сильнее, его плечи вздрагивают и расслабляются. — Поедем домой, золотце, — говорит Вадим. — Нет, — говорит Алтан без эмоций. — Не слезу, — отвечает он на невысказанные слова. В салоне розовой смесью висят запахи и непроизнесенные фразы. Вадим поднимает за подбородок лицо Алтана — Дагбаев безразлично-спокоен, внешне-невозмутим — и касается губами уголка его губ. Алтан закрывает глаза, лбом коснувшись виска Вадима. Вадим обнимает его, больше ничего не говоря. 2. Алтан прячет лицо от взгляда в отражении, съезжает спиной вниз и вбок, чтобы в зеркале был виден лишь широкий лоб Вадима. Не то чтобы он не готов был встретиться с очередной колкостью от Дракона, не то чтобы он хотел бы увидеть в обманчиво-светлых глазах что-то ещё, чему сам не нашёл названия, но внутри всё клокочет, не находя выхода, а ругаться не хочется совершенно, тратить время на бесполезные всплески эмоций — тоже, на эмоции в принципе — он не ребёнок, он уже врезал мысленно в заплывшие от бабла морды всем деловым партнёрам, разбил изящные фужеры, вылил ведро шампанского на супругу хозяина нового казино и раскрошил лёд об его голову, перерезал горло неуклюжему официанту и наорал на Юму, перед этим выколов ей глаза на экране ноутбука. Он любезно попрощался и спустился с Вадимом к парковке, чтобы уехать домой. В уборной с золотыми держателями для туалетной бумаги он подводил стрелки, игнорируя насмешливый блеск в глазах Вадима — понял, босс, зачем вам косметичка с собой — и хотел перестать чувствовать. Он думал, что уже давно перестал, но каждый раз кипело и жгло вызубренную идеальную улыбку, вежливые светские беседы, идеальные манеры, идеальный гниющий облик окружающего общества. Алтан и сам гниёт, как все они, красивая картинка, тронешь — фасад рассыплется и в лицо ударит тёплый тошнотворный смрад. Гниёт заживо, прячась от самого себя, уничтожая внутри любые проявления ненужных эмоций. У Алтана хорошо получается (но не идеально, всё ещё не идеально, особенно когда рядом Дракон со своими ехидными комментариями и до скрипа зубов наигранным шутовством, потому что с Алтаном либо насмешливо, либо никак, он же маленький и глупый, Юма же приказала следить за ним и не давать ему влипать в глупости, и до чего же палится Вадик, продолжая шутить боссу в лицо с хладнокровными глазами рептилии), и Алтан иногда горд тем, как научился внешне держать лицо и осанку, и почти готов завыть от омерзения ко всему, и это «почти» тоже часть умения держать лицо, и круг замыкается, потому что Алтанова ненависть остаётся внутри, пожирает уроборосом себя за павлиний красивый фасад, и холодные глаза следят за ним через зеркало заднего вида. — Я не просил тебя ехать, — говорит Алтан и не говорит, что же он просил, попросил бы, если бы знал, чего же хочет. Он забирается на колени к наёмнику, не теша себя надеждами, что у них может быть что-то серьёзнее телесной связи на одну ночь, на две, иногда после работы, уже почти как несколько месяцев. Ему не нужны бесполезные надежды, пока можно забыться от глубоких толчков и руки, тянущей за волосы, он даже не ругает Вадима за это, даже сказал бы спасибо, если бы не задыхался в ту секунду от накрывающего оргазма. Алтан не очаровывается этими чувствами, потому что можно дать Дракону побольше денег и не особо переживать, что тот бросит и уйдёт к конкурентам, пусть только попробует, и Алтан либо предложит цену выше, либо застрелит его к чёрту. — Поедем домой, золотце, — «Не веди себя, как ребёнок», «Не мешай дяде-наёмнику вести машину», «Слезь с меня» слышит Алтан, не замечая ни странной теплоты в глазах, ни нежности в касаниях к спине (ты всё выдумываешь, ему плевать на тебя, ему нет дела, ты слишком много чувствуешь), и на лице Алтана действительно нет ничего, кроме усталости от себя. От целомудренного поцелуя в уголок губ в загнивающей душе идёт дождь — сначала несколько капель падает на выжженную землю, затем ещё, ещё, и болотный гнилостный запах исчезает в шелестящем свежем шуме воды, и Алтан обнимает шею Вадима, и закрывает глаза, и мечтает просидеть так всю ночь на подземной парковке, пока мягкие поглаживания по спине будто снимают слой за слоем фасады, павлиньи перья, змеиную кожу, косметику, парфюм, лицемерные улыбки и рукопожатия, оставляя Алтана беззащитным. Алтан не плачет, потому что научился держать лицо даже с самим собой, но почему-то пальцы его дрожат перед Вадимом, и его губы тоже, и поцелуй получается до боли жалким, но Вадим не насмехается, и Алтан всё-таки готов заплакать перед ним от лёгкости, которую принёс этот дождь. 3. Алтан не отпускает шею Вадима, когда тот приносит его из машины в комнату, молчит и выглядит заснувшим. Наёмнику ничего не остаётся, кроме как сесть на большую кровать. — Просыпайтесь, Золотейшество, приехали, — Вадим позволяет себе вновь коснуться затылка и жестоко мягких волос, пока Дагбаев не оттолкнул его и не ушёл в душ, сказав, чтобы Вадик выметался. — Останься, — шепчет Алтан как будто безразлично, как будто очередной приказ, но Вадим слышит робкую дрожь в голосе и представляет, сколько усилий пришлось приложить Дагбаеву, чтобы переступить через гордый мрамор и сказать наконец то, чего он действительно хочет. — Что, мне и в душ с вами идти, босс? — Вадим всё-таки не может удержаться от иронии, говорит себе, что жалко было бы упустить такую возможность, и отгоняет мысли, что и ему самому, вообще-то, через многое нужно переступить. Алтан усмехается, опустив ресницы — безбожно красив, лучше античных статуй, лучше безруких Венер и пятиметровых Давидов, потому что из плоти и крови — а затем пихает Дракона в плечо и отстраняется: не надо, уходи. Алтан поднимается, плечи сгорблены, голова опущена — так откровенно и открыто стыдится своего поведения и минутного доверия, что Вадим действительно мог бы относиться к нему иначе. Вадим обнимает Алтана у двери в ванную, крепко прижимая к себе, расстёгивает одной рукой замочек чокера и целует шею, чувствуя горький привкус одеколона и под ним — бархатную кожу. Колени Алтана дрожат, он на мгновение откидывает голову Вадиму на плечо, теряясь в ощущениях, но долго обманываться не намерен. Он оборачивается, смотрит Вадиму в глаза, ища в них подтверждение, что наёмнику совершенно плевать на Алтана, как ведь и Алтану на него, что это всего лишь секс, но находит что-то иное и без слов целует, падая в пропасть. И Вадим падает вместе с ним. Они падают, чувствуя бешеный ритм пульса под горячей кожей, глаза в глаза, деля раскалённый воздух на двоих. Алтан вздрагивает, замерев, от первого движения, и выдыхает на высоком стоне. Он ждёт, когда же начнутся быстрые толчки, но Вадим зачем-то двигается медленно, ласково целуя алтанову щиколотку, и Дагбаева потряхивает от этой непрошеной нежности. — Быстрее, — он смотрит в глаза, полные похоти тела и желания души, и что-то ёкает за рухнувшим фасадом. — Не нравится? — Вадим наклоняется к Алтану, обнимая под коленом, и затягивает в поцелуй. Он двигается медленно и глубоко, вызывая тягучие волны удовольствия, что Алтану остаётся только сжимать бессильно простыни и капризно стонать ему в губы. Потому что охренеть как нравится. Нравится, как Вадим аккуратен, как жар добирается по окаменевшему из-за рамок и правил нутру до самого сокровенного, и так боязно, что Алтан разобьётся на осколки, если Вадим не прекратит эту сладостную муку. — Правда не нравится? — Вадим мучает и словами, целует в ухо, и Алтан чувствует его усмешку, но мотает головой, торопливо отвечая: нравится-нравится-нравится, будто боясь, что всё закончится. Вадим усмехается, шепчет про то, что и ему нравится, когда Алтан такой честный, и просит сказать, чего ещё хочется Алтану, скажи мне, золотко, скажи, как тебе нравится больше всего. Алтан затыкает его рот поцелуем, потому что дрожит от интимности всех этих слов. Вадим облизывает сладкие, без блеска и помад сладкие губы, и прижимает к себе стройное тело, толкаясь глубже в горячее, так, что перед глазами вспыхивает цветной рябью, и вдыхает тонкий аромат кожи, чистый, не спрятанный за семью фасадами, смотрит на волнистые локоны, раскиданные по подушке, блестящие и без бриллиантов. Алтан соблазнителен, когда макияж смазан из-за быстрого секса после совещания, притягателен, когда тратит несколько часов на создание образа хладнокровного принца, обаятелен, когда появляется перед Драконом в домашней кофте и непричёсанный, красив, когда наутро после бурной ночи идёт чистить зубы с следом подушки на лице и выгоняет Вадика из комнаты, красив, красив, красив, когда он — это он, а не искусственная машина для выполнения команд клана, когда он настоящий и в испачканной рубашке, и в дорогущих брюках, и обнажённый на его члене. Невозможно оторвать взгляд от любого Алтана, но настоящий Алтан — чистое произведение искусства, живая красота, перед которой Афродита рвёт на себе волосы и обращается в пену морскую. Вадим покрывает поцелуями шею, пока Алтан закрывает глаза руками и трогательно краснеет от громких стонов, так и рвущихся с его губ от каждого движения. Кричи громче, золотко, дай мне слышать, как тебе нравится, дай мне увидеть наконец то, что ты так долго и тяжело пытаешься спрятать, дай мне видеть тебя. Вадим убирает его руки от лица и целует в уголок губ, положив ладонь на живот Алтана, и вбивается сильнее, чаще, что Алтан вскрикивает и откидывает голову назад, подмахивая бёдрами, пока губы сами шепчут: ещё-ещё-ещё-Вадим-пожалуйста-ещё, и Вадим не может ему отказать. Алтан вздрагивает, прячет лицо Вадиму в плечо, царапая татуировку ногтями, и всхлипывает, когда больше невозможно держать в себе всё, что сковывало, когда Вадим вбивается особенно сильно, и в районе солнечного сплетения будто развязывается узел, и по щекам текут ужасно горячие слёзы, и Вадим целует его, успокаивающе гладя по затылку, и шепчет что-то, во что Алтан безоговорочно верит. Открыв глаза, с которых словно спала пелена, Алтан гладит короткие светлые волосы и целует щёку Вадима, прижимая его к себе, пока тот толкается, пока ещё узко и не слишком чувствительно, и шепчет, что ему сейчас по-настоящему хорошо.