О превратностях безответной влюбленности

Чертовы лепестки! Дрожь растекается по телу волнами, вычищая из мозгов последние остатки и без того судорожных мыслей, а спасение так близко и так далеко одновременно, что нет никаких шансов выбраться из этого болота. Как давно Питер по уши увяз в том, что гордо называет себя "Стайлз"? В странном мальчишке, умном до раздражения, симпатичном до привкуса зубной крошки во рту каждый раз, когда оборотень сталкивается взглядом с ольховыми глазами, смотрящими на него исключительно с подозрительным прищуром. Как давно эти чертовы лепестки забивают глотку, не позволяя вздохнуть, и только лишь оборотническая сущность защищает Питера от скоропостижной кончины прямо в эту секунду. Пока что защищает. Нет, это на самом деле почти отвратительно, влюбиться в несносного мальчишку с самыми живыми чертами лица, когда ты сам давно мертв, местами даже далеко не в метафорическом смысле, а в самом что ни на есть прямом. Конечно, воскрешение имеет значение, но не зря же этот бесконечно болтливый рот, к которому так сильно хочется прижаться губами просто для того, чтобы хоть на несколько секунд заткнуть неиссякаемый поток слов, дал ему прозвище "Зомби-волк". Питер украдкой сплевывает лепестки в платок, порой искренне удивляясь тому, что никто из стаи не чувствует запах крови, осевший на шелковых цветках. Или же чувствует, но большинству из них просто плевать. Никто в здравом уме не станет доверять бывшему помешанному альфе, пусть и своим укусом он сделал для Бейкон-Хиллс больше, чем кто либо из здесь присутствующих. Он обратил Скотта, что и решило большинство проблем явно проклятого всеми богами городка. Вот только в богов Питер не верит. Ни один бог не допустил бы такой глупости, как его влюбленность в недоверчивого мальчишку, чья цель всей жизни — это вляпаться в приключения всех мастей. Взять бы эту тощую задницу и... усадить на место, чтобы больше не смел встревать в неприятности и лезть спасать своих бестолковых дружков. Очередной лепесток в горле напоминает о том, что сам Стайлз вряд ли оценит желание Питера. В горле вновь привкус крови. Мерзость. Оборотень не выдерживает, коротко, приглушенно взрыкивая, но этого никто не замечает. Никто, кроме чертовой причины почти круглосуточной регенерации легких. — Что-то не так, Лапушка? — Питер отрывает взгляд от книги, которую якобы читал последние... Сколько? Минут сорок?.. чтобы усилием воли сглотнуть очередной застревающий лепесток, когда его личное проклятие смотрит на него с непередаваемой смесью напряжения и подозрения. — Зомби-волк, ты в курсе, что за последний час ты так ни разу и не перевернул страницу? — о, значит прошел уже час. Восхитительно. Питер потерялся во времени, наблюдая за неугомонным парнем, не избегающим его присутствия лишь из обостренной жажды социальной справедливости, заставляющей его наблюдать за не вызывающим доверия волком. Что будет следующим шагом? Питер начнет таскать ему тапочки в зубах? Короткий смешок в ответ позволяет мужчине замаскировать кашель. — Предпочитаю погружаться в чтение в отсутствии излишних раздражителей, но увы, сложно держать дистанцию, когда в доме столько различных существ, — он почти фыркает в ответ, но моментально вздрагивает, когда чужая ладонь осторожно ложится ему на плечо. Волки любят тактильный контакт, и внутренняя сущность буквально тянется к чужому прикосновению, стараясь продлить его. Питеру приходится туже затянуть строгий ошейник на горле своего зверя. Ему точно есть чем гордиться, его самоконтролю можно поставить памятник в граните. Два на полтора, в форме крышки того гроба, в который он раз за разом себя и загоняет этим самоконтролем. Питер физически ощущает, как где-то внутри распускается новый цветок, теряя лепесток за лепестком. — Я ведь все равно выясню, что с тобой не так, так почему бы тебе не упростить мне задачу и не рассказать все самому? — Стайлз руку не убирает, хотя и следовало бы по всем человеческим, волчьим, божьим законам. В эту секунду Питер уже даже готов отказаться от прошлых слов и поверить в бога, если это суетливое исчадие его личного ада соизволит прекратить сжимать его плечо. Так крепко, словно это имеет какое-то значение, так участливо, словно бы не именно это становится причиной острой боли под адамовым яблоком от очередного рвущегося наружу лепестка и сдерживаемого кашля. — Разве я хоть когда-то хоть кому-то упрощал задачу? — голос чуть садится, звучит грубее, опаснее, и, кажется, это все же заставляет Стилински наконец убрать пальцы с его плеча, отходя на пол шага. — Я все равно узнаю, — бурчит парень. возвращаясь к стае. " Ты никогда не узнаешь" — мысленно клянется себе Питер.