Дом

Самолет был только через пять часов, а нервы шалят так, что на всю жизнь вперёд хватит. Прокрутив грифель зажигалки извлекая искру над газом, Гютаро подкурил свою первую в жизни сигарету. Никотин ударил желчью в голову расслабляющей волной, слегка успокаивая мечущейся душу. Слова Умэ всё не шли из головы, режа по сердцу не хуже бритвы. Если бы она только ему заранее рассказала про Узуя, такого бы точно не случилось. Может и был бы какой-то псих, даже может выцепил его в универе чтоб в очередной раз набить лицо. Но такого пиздеца точно не случилось. Почему именно Узуй? Почему она выбрала именно этого человека, зная в каких они отношениях? Обидно, завидно. Конечно, ему она сестрой не приходится. Ещё и красивый такой, в отличной форме, не дистрофик, без родимых пятен по всему телу. С ним ей будет куда веселее и интереснее, особенно ночью, под одеялом. Вырастил на свою голову проститутку. Гневно вертелись червями мысли в черепной коробке, пока Гютаро не упёрся взглядом в одну вывеску магазина… «Гномик» - Магазин с продуктами напротив аэропорта, в этом гномике могли дать в долг бутылку водки и банку сгущёнки. Той самой варёной сгущёнки которую он ел по праздникам, которую так вкусно кушать с хлебом, бабушка Гемей делала такие пироженки, когда ей приходила пенсия. Бабушка… Вон тот дом, старый покосившейся барак с чередой сараев вокруг. Это его родной дом, где они с Умэ родились. Да, точно, вот та помойка, где Гютаро нашёл как-то щенка с подбитой лапой. Такого чёрного, ласкового, с белым пузиком и вечно влияющим хвостиком. Он выхаживал эту псину зимой, старался согреть старыми одеялами и кострами, но собака всё равно сдохла. Оставив после себя лишь окоченевший труп и горе на маленьком ещё не остекленевшем сердце. Вон те бельевые проволоки похожие на струны, натянутые между турников. На них сушились пелёнки и распашонки Умэ. Он подавал маме постиранное бельё из тазика, пока она его развешивала с сигаретой в зубах. Солнце тогда святило как-то иначе, ярче и теплее. Подойдя ближе и стряхнув пепел сигареты, Гютаро уставился на старую потертую лавочку, над которой росли плющи. Летом на этом растений вырастали какие-то шишечки с жёлтой пыльцой, они пахли как пиво, их было здорово нюхать. На этой самой лавочке он сидел и дрыгал босыми ногами, греясь в лучах летнего солнца и наблюдая как воробьи пьют купаются в луже после утреннего дождя. Запах хмеля напоминал сразу о смехе выпивающих взрослых, которые иногда могли пожарить шашлык из дворняги и поделиться с ним. Это дом, откуда их забрали соцработники. Здесь живёт мама. Откинув бычок в грязь, Гютаро неуверенно заходит в единственный подъезд, осматриваясь уже внутри. Темно, света тут нет и вроде бы не было никогда. Запах мочи с плесенью. Пожухлые стены с дырами, были исписаны разными матерными словами. А в нижнем углу сохранился даже домик с деревом, который он когда-то рисовал цветными мелками. Поднявшись на второй этаж дрожащими от страха ногами, Гютаро вдруг застыл рассматривая угол лестничного пролёта. Сейчас там стояла банка для окурков, но когда-то давно… Когда-то давно, он маленький сидел здесь прижимая Умэ к груди и напивал ей их колыбельную. К маме тогда пришёл очередной ёбарь, она выгнала его вместе с Умэ из дома прямо посреди ночи. Бабушка была в больнице и ему ничего не оставалось, кроме как сидеть в подъезде и плакать, рассказывая почти годовалому ребёнку сказки. Про принцессу и дракона, он пересказывал какой-то мультик который когда-то посмотрел. Хорошо, что тогда было лето. Ностальгия забрела в сердце, ломая только что обретенные обиды. Сколько же здесь всего случилось, что и не вспомнить всё разом. Гютаро повернул голову на этаж выше, встречаясь взглядом с каким-то подвыпившим мужчиной, в зубах у него была сигарета. И он с интересом рассматривал странного уродливого юнца. - Здравствуйте, а вы не знаете бабушка Гемей ещё здесь живёт? Мужчина хмыкнул, придирчиво смерил взглядом хорошо одетого студента и ещё раз затянувшись, холодно ответил. - Умерла, два года назад. А вы ей кто будете? - Умерла, - Как-то тихо с грустью повторил Гютаро, чего он ожидал, бабушка ведь болела ещё когда они здесь жили, но надежда встретить её здесь всё же тлела в сердце – Я Гютаро, когда то здесь жил. - А, помазанный мальчик, - Уже расслабляясь и более весело хлопнул в руки мужчина, туша бычок – Да бабушка про тебя много рассказывала, мне от неё эта комната в коммуналке досталась. Хочешь зайти? Я тебя чаем напою, не переживай, не обижу, всё расскажу, что знаю. Гютаро отказывать не стал, всё же про бабушку узнать хотелось. В квартире где он родился, было три комнаты. И вот прямо напротив входа, была та где жила его мама. - А эта женщина, - Ткнув пальцем в потрёпанную дверь, которая еле еле держалась на соплях, Гютаро сглотнул больше от страха – Она дома? - Ты не знаешь? – Мужчина толкнул дверь и та податливо распахнулась, словно никаких жильцов здесь никогда и не было – Она повесилась, сразу после того, как её детей забрали. Ты ведь её сын, да? У тебя ещё сестрёнка должна быть младшая. - Повесилась? – Мама… наложила на себя руки , как-то горько разгорелась мысль в голове - Почему? - Ну, как сказала бабушка, не смогла остановиться пить. Она хотела вас забрать, но органы опеки ей ясно дали понять, что это не возможно пока она не перестанет употреблять, и не найдёт нормальную работу. – Мужчина подошёл к старенькому шкафу, покрытому пылью и грязью, битые стекла с окон захрустели под его тапочками – Вот смотри, тут какие-то фотографии остались. Пока незнакомец собирал в шкафу пыльные фотокарточки, Гютаро осмотрел комнату с каким-то опечаленным видом. Если убрать пыль и битые стекла, здесь ведь совсем ничего не изменилось. Над старым диваном с торчащими пружинами, висели старые потертые иконы. В другом углу, стояла детская кроватка с заплесневелым матрасом, на котором много лет назад спала новорожденная Умэ. Заляпанный чернотой стол, на котором лежали книги со сказками и пожелтевший от времени альбом для рисования, а рядом с ним старая засохшая акварель подаренная бабушкой. Гютаро вертел головой выискивая всё больше деталей из прошлого, не веря своим глазам. Столько воспоминаний освежилось в голове. А когда мужчина подошёл и показал ему выцветший на солнце фотографии, в груди вовсе защемило какой-то странной болью сожаления. Его мама была красивой, почти как Умэ. Молодая женщина на изображение держала свёрток с младенцем в руках, это был её первый ребёнок. Её сын. На другой фотографии, они его крестили, такого голожопого в пятнышко, а Гютаро даже и не знал, что крещёный. - Бабушка всё хотела узнать, в какой вас детдом увезли, навестить. Но ей не говорили, против правил. Жаль, что она тебя не дождалась, каждую неделю вспоминала. Говорила «Вот тот помазаны, так песни красиво пел, а девка какой красы была ох». - Я? Пел? – В недоумении поднял глаза на мужчину Гютаро, прокашливаясь – Песни? - Ну да, у тебя наверно голос так странно сломался как повзрослел? «Я пел песни? Я же всегда был охрипший… Всегда?» В голове возникли странные образы, картины от которых начинали дрожать руки. Мамы не было дома, они с Ума остались одни дома и кто-то ещё. Да, Умэ было годик, она спала на кровати, а Гютаро вот тут на полу, прямо на том месте где он сейчас стоял… Это был дяденька которого мама привела к ним жить, он очень сильно кричал днем и громко смеялся когда выпьет, пугая Умэ до ужаса. Он часто запирался с мамой в комнате и всегда, всегда называл Гютаро далматинец. В ту ночь мамы не было дома, она была на работе. А этот пьяный урод, подошёл к спящей на диване Умэ, споткнувшись о Гютаро. Иначе бы пацан не проснулся… Эта мразь достала свой член и выдернул у Умэ соску… Дальше бы Гютаро предпочёл не вспоминать, от этих картин стало так страшно и больно, что у него началась отдышка как у астматика. Что мог сделать пятилетний пацан тогда, только толкнуть взрослого мужика из-за всех сил. Гютаро схватил проснувшейся Умэ на руки и забился в угол, прижимая сестрёнку к груди так сильно, что казалось он мог сломать ей пару костей. «Не отдам, моё, не обидишь»… его таскали за отросшие волосы, они всегда были длинными с колтунами. Но Гютаро не выпустил Умэ из рук, как бы его не били и тогда прозвучала следующая фраза. «Или она, или ты. Давай далматинец, открой рот» Было больно. А когда всё закончилось, Гютаро сблевал кровью со спермой на руку, второй всё ещё прижимая Умэ к себе. Дальше истерика, желание умереть, Умэ… Кашель с кровью в течение месяца, хрипение страха и боли по ночам, в обнимку с сестрёнкой. Тогда он носил её на руках с собой везде и всюду, не позволяя прикасаться к Умэ даже бабушке, не то матери. Нет возможности сказать и слова ближайшие пару месяцев. Даже просто мычать колыбельные было больно. Лишь сиплость, лишь хрипы, голос так и не вернулся… Гютаро смотрит на свою правую руку, вспоминая те пятна крови и его начинает колотить изнутри дрожью. В глазах запульсировало чернотой и тело начало шатать. Вылетев из комнаты таща за собой один только чемодан, парнишка выбежал из подъезда под крики нового знакомого «Ты куда?». Как можно дальше, назад, в нормальную жизнь, к Умэ. Умэ, где Умэ, почему её нет рядом? Где моя Умэ? Со слезами боли на глазах, Гютаро начал голодно хватать ртом воздух, истерично думая одно и тоже. Где Умэ?... Пальцы дрожат, не позвонить, в глазах расплывалось… Стоп, дышать, вдох и выдох, как его учили все эти годы. Это было давно, а сейчас у него скоро самолёт. Ему обязательно нужно лететь. А Умэ в безопасности, дома, с Узуем. Узуй умный, красивый, сильный, он её защитит. Она ведь его выбрала не просто так, значит… Поэтому Гютаро набирает другой номер. - Гютаро три часа ночи, ты там что, белены объелся… - Я, я… - Голос Мицури приводил в чувство, её строгая нотка всегда граничила с какой-то лаской и любовью, ей нужно рассказать, кому-то нужно рассказать – Я кое-что вспомнил… Послушно возлежав в постели, ожидая пока его невеста наговориться в телефоне, Обанай зевнул во весь шрамированый рот. Когда на него шикала любовь всей его жизни, значит разговор был действительно важный. А ещё важнее то, что придерживая телефон к уху плечом его Мицури встала с постели, подошла к террариуму и взяла с него бутылку вискаря, ища свой любимый стакан с сердечками. - Послушай меня, я знаю тебе сейчас тяжело, давай мы договоримся, что ты сейчас как следует проплачешься, да как маленький ребёнок! А когда вернёшься, мы с тобой ещё раз подробно всё обсудим? Хорошо? Всё давай дорогой, целую, удачного полёта. Бросив телефон обратно на кровать, девушка взяла стакан, чокнулась им об стекло террариума, так чтоб змейка её видела. И залпом выпила. Наконец-то, вот оно, то самое в его голове, то что пряталось подсознание от сознания, и мешало жить. Развернувшись к ничего не понимающему любимому, девушка с улыбкой выдохнула. - Я же говорила, что это мой пациент. – Да о Гютаро с Умэ Обанай наслушался предостаточно, Мицури была от них восторге - Теперь я знаю как ему помочь.