Один шаг до тебя

      Тишину комнаты сотрясла телефонная трель. Данил глянул на экран и немедля ответил на вызов. Ну как ему не ответить?       В награду в ухо тут же начал тараторить один знакомый украинец. Гаврилов помотал головой и воскликнул:       – Так, Антон, давай помедленнее, я после бессонной ночи монтажа так быстро не соображаю.       В ответ послышалось до боли знакомое ворчание, а затем Кратос повторил, заметно укорачивая рассказ:       – Дань, я нашёл деньги на поездку в Москву! Помнишь, я давно хотел приехать.       – Конечно помню, ты говоришь мне об этом почти каждый месяц, – беззлобно усмехнулся Гаврилов, скрывая зевоту. – Я безумно рад, что ты приедешь, подготовлю тебе местечко в гостиной…       – Ну уж нет, в этот раз я за твой счёт жить не собираюсь, не обижайся, – послышался несколько уязвленный голос младшего из трубки. – Остановлюсь в отеле, на это баблишко есть.       На неловкие подколы Антона парень лишь качает головой.       – Твоя гордость однажды тебя погубит, ты знаешь? – говорит Данил наконец, в ответ слыша лишь фырканье:       – Я приеду на пару дней, на большее пока не хватит, – грустно добавил парень, немного стесняясь, хотя и сам не понимал, чего ему стесняться с Даней. Это же Даня… – Ситуация не позволяет, сам понимаешь…       – Конечно понимаю, – отзывается старший. – И тем не менее, ты отказываешься перекантоваться у меня и сэкономить деньги.       – Да, – сказал Антон с улыбкой, которую Гаврилов услышал через его особенный голос. Квантум на секунду задумался, почему он так себя чувствует, но быстро отмахнулся от этой мысли, когда украинец продолжил:       – Приеду через неделю. Встретишь хоть, шпала?       Данил беззастенчиво ржёт и шутливо угрожает другу кровавой расправой.       – О, ну всё, теперь точно не приеду, раз меня тут убивать собираются, – прикинулся обиженным Кратос.       – Не волнуйся, я устрою тебе незабываемые выходные, – произносит старший, даже не подкрепляя предложение ни единой шуткой. Антону его слова кажутся очень интимными и искренними.       – Но перед этим придушу за шпалу, – сбивает всю душевность ситуации Гаврилов.       Черемисин всё чаще задумывается, насколько искренне иногда говорит с ним Данил. Хотел бы он знать, насколько серьёзен его лучший друг. Но Антон никогда не признаётся себе, что от таких слов его сердце ёкает, как в первую их встречу глаза в глаза. Он же его лучший друг, это нормально, что они так близки, что младший рассказывает Дане обо всём, а тот, — Кратос уверен, — отвечает ему тем же, верно?       – Тогда точно не приеду, – идёт на попятную украинец, едва успевая вынырнуть из пелены мыслей так, чтобы Гаврилов не заподозрил неладное.       Они быстро прощаются, обговаривая скорую встречу в Дискорде, и Данил сбрасывает вызов.       Он набирает ещё один номер, надеясь, что абонент уже проснулся, и Дане не придётся будить парня.       – Дядь Квантум, ты совсем умом тронулся, рано ещё звонить, – зевает в трубку Дима.       – По голосу слышу, ты уже проснулся, Медалист, - саркастично начинает Данил. – У меня к тебе дело есть…

***

      Этим самым ранним утром, отчаянно зевая, Кратос шагал из аэропорта. Он, конечно, выспался, проспав полдня перед ночью отлёта, а потом и в самом самолете, но удобство дремоты сидя оставляет желать лучшего.       Шум двигателей самолётов гремел позади Антона, шагающего к бесконечному потоку машин. Взглядом парень давно искал одну долговязую "башню", но даже в очках было тяжело видеть дальше пары десятков метров. Кажется, у него опять село зрение. Парень застонал, осознавая, что ему предстоит очередной поход к окулисту. Подтянув сползающие очки обратно на переносицу, Антон принялся искать ещё усерднее.       Наконец он замечает фигуру, что опёрлась на один из автомобилей; до боли знакомый силуэт, который Черемисин не мог разглядеть в силу зрения, но помнил хорошо, несмотря на то, что их последняя встреча была достаточно давно.       Антон поднял единственную свободную от багажа руку и, что есть силы, начал махать, надеясь, что его заметят, но среди этой толпы людей его рука выглядела тенью утопающего в бескрайнем море.       И Даня его заметил. Кратос понял это по тому, как тот дёрнулся, и, приподнявшись, пошёл в его сторону. Младший не заметил, как на лице расцветает беззастенчивая улыбка, сродни подснежникам после долгой зимы.       Антона выбрасывает из марева тумана и бушующей толпы вечно бегущих куда-то людей. Он наконец видит лицо Квантума чётко. В голове проскальзывает мысль, что глаза у него стали ещё светлее, чем раньше. И куда быть ещё красивее этому еноту? А он был, вернее — стал.       Секунду они неловко стоят на расстоянии метра друг от друга, а потом, словно очнувшись, обнимаются. Черемисин усмехнулся, уткнувшись в чужое плечо, а затем отстранился, неожиданно нежно для себя глядя в глаза другу, а тот, словно не заметив, треплет младшего по голове. Тишина не казалось удушающей для них. Молчать не было преступным для обоих, ибо им было комфортно.       У Дани в голове одна мысль: Как же он соскучился по Антону.              А сам Кратос словно знал, о чём думал друг, и, отвечая на невысказанные слова, снова прижал того к себе, крепко обнимая.       Вслух Даня лишь озвучил:       – Так сильно хочется получить леща?       – Ты теперь не заботишься о своей репутации абсолютно не голубого мужика? – беззлобно подкалывает в ответ Антон.       – Ну, почему же. Мне сейчас абсолютно побоку, кто там что подумает, потому что я давно не видел одного чудилу, который мне, вообще-то, лучший друг, – фыркает Гаврилов в ответ, пока Кратос в очередной раз задаётся вопросом, насколько интимно это бы прозвучало, если бы Квантумец меньше паясничал. – Да и вообще, гномы жаловаться не должны, а то раздавят.       Все мысли отошли на второй план. Антон чуть не задохнулся от возмущения, но сдержался от исступления, медленно выдыхая:       – Туше, шпала, но я уже не такой вспыльчивый, как раньше. Так быстро меня больше не проймёшь.       Младший щёлкнул Гаврилова, не ожидающего такого быстрого возмездия, по носу и, задрав подбородок, медленно и аристократично прошёл мимо к его машине. Такого не стерпел уже Даня, побежав следом и желая отыграться.       Антон жопой почуял бурю в стакане и побежал сам, таща за собой свой небольшой багаж. Ручка машины предсказуемо заблокирована.       – Вот об этом я не подумал… – воскликнул парень и, бросив сумку под ноги, поднял руки вверх. – Сдаюсь, сдаюсь…       – Ну ты и чепушила, – выдохнул Даня. – Теперь ты мне до конца жизни гномить будешь.       – Что делать? – не понял Антон, растерянно хлопая глазами. Он уже ожидал расправы, но Данил его, как обычно, удивил.       – Ну, гномить, – смущённо повторил Гаврилов, сам не понимая, что сморозил. – Прислуживать, короче.       – Э, нет, на рабство я не подписывался! – протестует Кратос с рвением революционера.       – Тогда пешком пойдешь, – фыркает Квантум, открывая себе дверь с водительской стороны, оставляя Черемисина безуспешно бороться с закрытой с его стороны дверью.       – Так нечестно. Я ведь уже сказал, что ты победил, – протянул Антон, сложив руки на груди, с укоризной глядя на бесстыдника-друга.              – Ладно, залезай, – смилостивился Даня, открывая двери, по-хозяйски опираясь на руль своей машины.       Только через пару минут их привычной болтовни и шутливых тычков под рёбра Черемисин понимает, что и понятия не имеет, куда они едут. Как Кратос вообще об этом не подумал, сам не знает, но замечает, что ему до этого было всё равно как-то. Наслаждался компанией, забыл о времени. Это… необычно для него. Тыкнув в бок локтём Даню, Антон спрашивает, пропуская мимо вопли недовольства:       – Да-ань, а куда мы едем?       – Твою ж мать, Антон, мы же так разбиться можем, утапка кусок! – всё ещё возмущается Гаврилов. Хоть они и ехали по пустой дороге, такие шутки – далеко не шутки, если так подумать. – Вот за это я тебе не скажу, куда мы едем, сиди, мучайся в ожидании.       Взгляд сердитого парня заставил табуны мурашек сплясать чечётку на теле младшего. Антон недоуменно помотал головой и ругнулся, списав на усталость от перелёта и холод от кондиционера. Он заставил себя вернуться в реальность.       О, Данил прекрасно знал, как украинец ненавидит неизвестность. Парень застонал, предчувствуя собственные муки в попытках вытянуть что-то из друга.       – Дань, ну будь ты человеком, хотя бы намекни, – взмолился Антон, прикоснувшись к плечу друга, через секунду же отдёргивая. Он посмотрел на свою руку, пытаясь понять, что с ним происходит, и почему в месте, где он касался старшего, его кисть словно ударило током, оставляя после себя ощущение иголочек, колющих кожу. Словно они с Данилом… два полюса одного магнита.       Черемисин тщетно пытался заставить свои мысли думать… правильно.       – В лес едем, закапывать тебя буду, не видишь? – парень обвёл рукой вокруг себя, очерчивая пейзаж, мимо которого они ехали: это действительно был лес.       – В смысле… в лес, – удивляется Антон, который всё ещё не совсем в себе.       – Вот, похищаю тебя грешника за все твои приколы, – охотно подтрунивает над ним Даня, не замечая состояния нестояния друга.       Антон мысленно говорит себе: «Хватит«.       Он фыркает в ответ на слова друга, показывает ему язык и отворачивается к окну, строя из себя обиженного и стараясь больше не смотреть ему в глаза, иначе он точно утонет в этих двух серых озерцах.       Даня вздыхает, понимая, что не может видеть Черемисина таким тихим, и признаётся, что едут они к Диме. Кратос награждает его искренней улыбкой.       А потом корит себя за то, что снова посмотрел Гаврилову в глаза.

***

      Спустя пару десятков минут они приехали, а навстречу им уже летел Дима, со своей детской улыбкой встречавший Черемисина; с ним они вообще чёрт знает сколько не виделись. Кратос ощутил на себе всю мощь медвежьих объятий Медалиста: кажется, у украинца даже кости захрустели. Данил стоял рядом с ними с видом «разбирайся сам» и хихикал над выражением лица Антона.       Когда Антон всё-таки был отпущен на свободу, то поспешил хрипло поздороваться, одновременно восстанавливая дыхание. Вниманием Димы на миг завладел Данил, давая другу передышку и здороваясь с Медалистом.       – Неужели ты наконец достроил свой домишко? – усмехнулся Кратос, возвращаясь к обычным темам их шуток. – А машину так и не сменил, да?       – Ой, Антон. Что по Дискорду, что в жизни ты всё такой же ебланий, – качает головой ничуть не обиженный Дима, уже отрастивший толстую кожу на шутки и подколки Кратоса на эту тему.       Встреча старых друзей вживую отдавала теплом в сердце каждому из них. Дима болтал, рассказывая приезжему множество историй, связанных с постройкой, каждую из которых Квантум слышал уже дважды.       – Может, хоть в дом пригласишь? – присоединяется Гаврилов, устав стоять на улице. Тут, конечно, красиво, но прохладно. – Хоть покажешь Антону, чего ты там настроил, он ведь не видел.       Спохватившись, Димон радушно распахивает для них двери в дом, приглашая войти первыми.       Какое-то время они просто сидели, уплетая снеки и газировку, да судача о новостях и прочем, но продлилось это недолго.       – Приедет оператор скоро, будем снимать «Блогеров на кухне», – произнёс невзначай Данил; по лицу ничуть не удивлённого Димы Антон понял, что сказано это было для него.       – Так вот зачем ты меня сюда привёз, – прищурившись, с чувством детектива, раскрывшего новую загадку, отозвался младший. – Дима мог приехать и в центр, но ты решил приехать сюда. Теперь я понимаю, почему.       Гаврилов одобрительно склонил голову, прикрыв глаза.       – Не ты ли так хотел увидеть, как мы тут корячимся в попытках что-то приготовить? – подкалывает Квантум, затем обращается к Диме: – Он мне все уши прожужжал про то, как ему хочется побывать на съёмках.       Антон смущается, ворча на Данила и его ехидство. Как бы то ни было, внутри младшего приятно грело то, что старший помнил о том, чего так хотел украинец.       – Буду рад дегустировать ваши блюда, господа. Надеюсь, вы меня не отравите своей стряпнёй? – чопорно произносит Черемисин, смешно изменяя голос.       – Ну уж нетушки, Антон, ты будешь участником, – заговорщицки произносит Дима, а Гаврилов согласно кивает. – Дегустировать будет Сережа, да и мы все попробуем, что каждый из нас приготовит.       – Но вас же всегда двое в шоу, я буду третьим лишним, – бормочет Антон, нахмурив брови.       А потом Даня произносит то, что всегда заставляло Кратоса послать на все четыре стороны здравый смысл:        – Ты что, струсил? – лицо Гаврилова – произведение искусства. Парень точно знал, на что идёт. Тонко чувствовал, что именно эти слова заставят Антона передумать. В который раз он подумал о том, что Даня слишком хорошо его знает.       – Ничего я не боюсь, шпала! – не сдержался Черемисин. – Да я вас всех порву десять раз!       Антон принялся наигранно бахвалиться, слушая хохот Димы и подколы Данила. Он злился, но, скорее, для вида, надо же себе боевой дух поднять.       Кратос не нашёл, чем возразить, да больше и не хотелось. Готовил он неплохо, как сам считал. Не победит, так покажет, что украинцы тоже умеют готовить. Хотя сейчас у него была вполне личная цель – обойти Гаврюшу. Даже если Дима победит, Антон будет рад, если окажется на втором месте. За мыслями младший не замечал, что в тот вечер Данил посматривал на него с особенной внимательностью, начиная замечать несколько изменившееся поведение друга, который стал гораздо более задумчивым, чем обычно.       Оба не подозревали, что бедный Дима застыл между двумя огнями; ни Антон, ни Данил не чувствовали того напряжения, что висело в воздухе, но его ощущал ни в чём неповинный и ничего не понимающий Медалист.       Уже собравший все необходимые наборы продуктов, Дима объяснял:       – В общем, у нас троих будут одинаковые продукты, надо приготовить самое лучшее и вкусное блюдо за три часа. У кого самое вкусное, тот и победил.       – Лаконично и кратко, Димон, – подметил с усмешкой Гаврилов.       – Ну, а то! Чем богаты, – улыбается Медалист, горделиво упирая руки в бока. – Вопросы, Антон?       – Всё понял, – заверил младший и посмотрел на продукты. Идея у него уже была.       Они быстро отсняли вводную часть, затем приступили к готовке.       Кухня у Димы была не очень-то большая, поэтому ребята переругивались, пытаясь приготовить каждый свое. Пока Дима и Антон препирались, пытаясь поделить скалку на двоих, Даня окликнул Кратоса.       – Не спорь с дедом, – прошептал Гаврилов на расстоянии меньше полуметра от лица Черемисина. Оба не слышали возмущений Димы по поводу “деда”. – Возьми мою скалку.       Данил почувствовал, как его пальцы вспыхнули от… прикосновения? Он не успел заметить, глядя на собственные руки, как Кратос потирает собственные пальцы, чувствуя то же самое. Всё, что увидел Квантум – это бесконечные благодарности Черемисина.       Дима пытался не утонуть в сексуальном напряжении, а ещё не мог понять, он ли один чувствует, что между этими двумя того и гляди искры залетают?       Все следующие три часа Антон галдел по поводу и без, пытаясь скрыть собственную неуверенность в том, что происходит. Он всё шутил про свое мастерство, играючи подбрасывал скалку, пока, всё-таки, с грохотом не уронил её, да подкалывал остальных, что уже победил.       В один момент Дане казалось, что он делает всё это специально, отвлекает внимание от чего-то важного. А потом шутки Кратоса про победу оказались не шутками.       – «И ведь не соврал, победил же, зараза такая» – думает Гаврилов с усмешкой, уплетая чужую пиццу.       Антон неверяще смотрит, как друзья уплетают его стряпню, и чувствует гордость за себя. Он не думал о том, что победит, но ребята даже нарекли его чемпионом шоу. А украинцу только в радость, да не за то, что победил, а что друзьям стряпня понравилась, накормить всех смог.       – Я такой вкусной пиццы не ел, даже когда готовил самую дорогую пиццу в шоу, – признаётся Даня.       – Ну, что сказать, магия художника, – шутит Антон, смеясь. Квантуму кажется, что его смех – самый приятный звук, что он слышал за сегодня. – Вкусный соус решает многое, ребят.       – Наша еда по сравнению с твоей – как небо и земля, - преклоняется даже Дима перед кулинарным гением Кратоса. – Всё, шоу можно закрывать, пришёл Антон и сделал нас всех.       – Да, еда Антохи будет получше вашей, – предоставляет свой вердикт Серёжа.       – Да уж, Дань, ты действительно устроил мне самый яркий и насыщенный день, – прошептал Черемисин, не зная, что друг его прекрасно слышал, прикрыв глаза от восторга и скрывая за ладонью по-мальчишески юную улыбку.       Если бы Антон только знал, как был горд Данил за победу своего лучшего друга. Пусть и сам он проиграл в этом споре, младший ни разу не упомянул об этом, чувствуя, что Гаврилову это настроение бы точно не подняло.       А что Квантум? Парню это уже не важно, ну, что он, никогда не проигрывал, что ли? Даже проиграть не жалко, ради того, чтобы почувствовать, как греет в груди от того, что Антон радуется признанию его поварских заслуг как ребёнок.       А ещё младший никогда не узнает о том, что Данил подложил ему свой ломтик пармезана, без которого бы его пицца не получилась такой сочной, сбивающей с ног своим вкусом обжаренного сыра. Ну и что, что из-за этого чизбургеры у Квантума получились не такими вкусными, как могли быть?       Антону была вручена шоколадная медаль, которую тот тут же съел; видос был отснят, поэтому парни сели доедать свои кулинарные шедевры, параллельно болтая о мелочах. Из-за слишком бурных шуток, Кратос умудрился подавиться салатом, который приготовил Медалист.       – Ну, думаю, можно уже и прогуляться, – зовёт Данил всех присутствующих, когда все успокоились и поели. – В центре вечером красиво, да и, раз Антон приехал, надо ему тут всё показать.       Серёжа ссылается на монтаж только что отснятого видео, а к Диме, который уже собрался выезжать с ребятами, возвращается девушка и настойчиво просит остаться и помочь с каким-то делом.       Дима расстроенно вздыхает и машет ребятам:       – Идите вдвоём, видите, не могу я бросить свою даму сердца!       – Эх, Медалька, бросаешь ты друзей, а ведь обещал, что пойдешь, – притворно укоризненно шутит над ним Даня, вздохнув расстроенно.       – Вздыхаешь как дед, того и гляди развалишься, – хихикает над ним Антон, за что тут же получает подзатыльник и возмущённо ворчит.       Они быстро прощаются с Димой и уходят, оставаясь вдвоём.              Уже в машине Кратос спрашивает:       – Ну, что, идём шляться по городу?       – Гулять мы идём, Антон, гулять, – поправляет его Данил, заводя машину.       Оба взяли себе по стаканчику кофе, а Гаврилов стал строить из себя местного гида, играючи демонстрируя все прелести большого города.       – Вот здесь у нас набережная… А слева от вашего лица, сударь, есть кафешка, там очень вкусные блинчики, кстати…       – Тебе только в турагентстве и работать, – прыскает Черемисин, потягивая свой латте.       Данил смеётся так заливисто, что Антон давится кофе.

***

      Уже темнело, когда парни подошли к Москве-реке, остановившись у края, где Антон решил вглядеться в бескрайнюю тёмную гладь. Паутина тончайших полос от небольших волн отсвечивала серебром под восходящей луной, непрерывно двигалась, создавая узоры на просторах течения. Антон тихо выдохнул, любуясь на город, что на другом берегу сиял фальшивым золотом… рыже-жёлтым светом. На фоне его отсветов тёмно-синяя вода казалась чернильной.       И так тихо вокруг, ничего кроме плеска волн. Тишина не была колкой, неуютной. В ней было спокойно. Ни один из парней не желал нарушать её. Они оба стояли, опираясь на перила и глядя вдаль.       Антон вспоминает, сколько взглядов бросил за этот вечер на друга. Не перечесть. Данил не все успел заметить. Младшего поражало, как тот ещё ни слова ему не сказал, не спросил, а молчал, не чувствуя, что с другом происходит нечто странное. Антон бы и ответить ничего не смог.       И молчал Даня не потому, что не видел. Знал бы Кратос, что тот сам не может разобраться в том, что происходит. Даже ветер притих, словно живой.       – Тебе не кажется, что это всё напоминает свидание? – шутит Кратос, а в глубине души что-то отзывается.       – Вот фанаты бы сейчас умерли от счастья, да? – задумчиво усмехается Даня, отвечая вопросом на вопрос. Черемисин удивляется тому, что Гаврилов не вспылил от такой шутки.       Антон же не дурак, чтобы не видеть очевидных признаков. Кто бы мог подумать, это же так глупо – влюбиться в своего лучшего друга. Когда же он только успел? Сам не знал. Сердце предательски громко стучало, заставляя младшего чувствовать себя ребёнком, который впервые влюбился. А ведь их прогулка и правда смахивает на свидание. Фонари уже зажглись, когда двое шли мимо безмолвных домов и дорог, пока на тротуаре не было никого, кроме них.       – Почему ты машину оставил у своего дома? – спрашивает Антон, замечая, что другу придётся тащиться до своей квартиры пешком после того, как они дойдут до отеля.       – Надо же тебя проводить, а то опять себе приключений на пятую точку найдёшь, – укалывает Даня. А Кратос и не замечает, отчаянно пытаясь скрыть краснеющие щеки. Ведёт себя как девчонка, ей-Богу.       – Не такой уж я и беспомощный, – играет обиженного младший, отворачиваясь к огням в чужих квартирах.       – Маленький обидчивый украинец, – улыбается Данил.       – Большой настырный москвич, – буркает Антон. Гаврилов уже не чувствует холода, его согревает тепло внутри.       Здание отеля возвышается над ними.

***

      В аэропорту Антон чувствует себя не выспавшимся настолько, насколько это вообще возможно. Странно, он ведь проспал до полудня, а потом пытался дозвониться до Данила, который ни в какую не отвечал на его звонки… Кратос выдыхает. Ну, нужно человеку разобраться в себе. Кто он Данилу, чтобы запрещать? В конце концов, тот же знает рейс Антона, если захочет, то приедет… наверное.       Парень с тревогой посмотрел на часы. До его отлёта меньше часа. Даже Дима и тот отозвался, что уже почти на месте. Черемисин слепо надеется, что Квантум решил устроить ему сюрприз и приедет с Медалистом. Антон, честно, пытается не думать обо всём, что произошло между ними, но выходит с переменным успехом.       В десятый раз перебирая документы, парень наконец видит Диму. Одного. Вздох и прикрытые глаза Антона Медалист воспринимает как облегчение.       – Квантумец в туалет умотал? – вместо приветствия говорит парень.       – Я думал, он приедет с тобой, – отвечает Кратос, с трудом скрывающий собственную печаль и чувство вины. Дима видит состояние друга, но не может не спросить.       – Что случилось?       – Он не отвечает на мои звонки.       – На мои тоже не отвечал сегодня… Вчера вечером созванивались насчёт видео перед сном, но больше на связь не выходил. Он был какой-то странный…       Антон чувствует необоснованную ревность. Гаврилов на связь не выходил только с ним, значит. Похоже, Черемисин действительно всё разрушил, а все его предположения оказались просто домыслами. Тем тяжелее было скрывать своё в раз ухудшившееся настроение от Димы, который, хоть и тормозил иногда, слепым не был.       Но от друга он так ничего и не добился.        «Не хочу улетать от вас» – улыбался Кратос с болью в глазах.        «Не выспался»        «Я просто голодный»       Если бы Дима мало знал украинца, решил бы, что это правда.       – Антон, скажи мне правду, я не идиот, – слышать такое от редко бывающего серьёзным Димы даже немного страшновато.       – Да просто мы с Квантумцом поссорились, успокойся уже, – не выдерживает парень, приоткрывая завесу тайны. Полуправда лучше лжи, верно? – Блять, я просто идиот, вот и всё…       Как бы не надеялся Кратос, его лучший друг так и не приезжает. Самолет взлетает, пока Антон с горечью смотрит в окошко.       Могло ли всё это быть просто ошибкой воспалённого мозга? Парень не знал, пытаясь понять, что за сумбур с ним творился на протяжении этих двух дней.       Антон закрыл усталые глаза ладонями, наклонившись к коленям, закрывшись от всего мира.       В голове вспыхивают воспоминания минувшего вечера.       «Они вдвоём: Антон и Данил. Но вдвоём – не значит вместе. Кратос уже понял, что его безнадёжно связало чувствами и глубокой привязанностью к этому порой несносному человеку.       Черемисин шутит какую-то глупую шутку, сейчас уже не помня, какую, за что ловит ответную от друга, а потом всё словно в тумане: баловство набирает обороты, шутки – глубину, которые со своей вседозволенностью плевали на внутренние границы обоих. Кажется, они оба словно в тумане от происходящего. Дошло до того, что Данил, желая показать, что он тут прав, догоняет Антона, который тщетно пытается увернуться от такого огромного в свете фонарей друга, и прижимает к стенке всё того же отеля.       Воздух становится вязким и тягучим, словно превращается в густое желе, а напряжение между ними достигает того пика, когда оба его чувствуют и очень остро. Квантум приходит в себя и смущается, отодвигаясь, но руки не убирает, всё ещё (осознанно ли?) удерживая Антона в кольце своих конечностей.       Кратос замирает, не зная, куда себя деть; он в ловушке в прямом и переносном смысле, в ловушке своих чувств, в ловушке желанных рук… Но ему так хорошо, что даже усиливающийся холод ночи, пробирающий кости под лёгкой курткой и щекочущий живот под футболкой, не тревожит; век бы простоял так.       Сейчас между ними не больше полуметра, а лица разделяет расстояние, длиной от локтя до запястья руки Данила. Так мало, но так много. Он стоит в одном шаге от того, кого любит. Один шаг разделяет их. Лишь один шаг до черты, которая может всё разрушить… а может и укрепить.       Антон боится. Боится всё испортить, не хочет рисковать их дружбой, такой крепкой, словно они канатами связаны друг с другом за руки, сплавлены воедино. Но так хочется сделать шаг, попробовать. Невыносимо. Нет сил жить без возможности коснуться чужих скул, почувствовать разгорячёнными руками мягкость кожи на щеках. Так хочется задеть губами ухо, прошептав признание, что давно просится из сердца в их тишине, недавно осознанное, но такое… правильное, давно живущее внутри, ждущее своего часа. Три слова могут воздвигнуть между ними непреодолимую стену.       Когда он успел упасть в эту бездну? Бездна чужих глаз-озёр, затягивающая в глубину как чёрная дыра. Антона рвёт на части изнутри. Попытка не пытка? Сейчас всё происходящее кажется самой сладостной пыткой, что возможна на белом свете.       За мгновение мысли пролетели в голове сомневающегося Черемисина и улетучились, словно тучи на ветру. Он рискует.       Парень делает шаг вперёд, чувствуя подступающую красноту щек; разрушая оковы остановившегося времени, Антон целует друга, поднявшись на носочки.       Кратос рвано выдыхает и открывает глаза.»       Спустись боги на землю и дай они Антону второй шанс, возможность вернуться во времени, изменил ли бы он то, что сделал? С каким-то тупым осознанием парень понимает – нет. Он не смог бы отказаться от своего поступка, даже получив второй шанс. Неизменно пожалел бы, если б не сделал. Боже, да он и сам прекрасно понимает Данила; на его месте Антон бы тоже не захотел с собой после такого общаться.       Если бы Кратоса попросили дать романтический совет, сейчас парень бы сказал: «Никогда не целуйтесь со своим лучшим другом». Он вот попробовал и потерял всё.       Антон усмехнулся сам себе. Квантум был прав, впрочем, ничего удивительного. Украинец снова загнал себя в самую жопу, по дороге успев «поголубеть».       За окном иллюминатора стремительно приближалась посадочная полоса.       Тем временем Дима уже приехал к дому долговязого и настойчиво звонил тому в дверь. Открыли ему только тогда, когда незваный гость уже подумал, что хозяина нет дома.       – Дима? Что ты тут делаешь? – удивлённо произносит Квантум.       – Че за херня, дядь? Где ты был? – произносит он.       «Видок у него, конечно, так себе. Словно всю ночь не спал» – отмечает Медалист.       – Ты вообще спал? Ничего, что ты пропустил самолёт Антона? – добавляет, видя, что дело тут явно не простое.       – Спал. Только что. Думаешь, я не знаю, что уже проебался? – без стеснений матерится он. У Димы внутри всё похолодело: если этот человек подключает нецензурную лексику, дела действительно плохи.       – Расскажешь, что между вами случилось? – успокаивается друг, искренне стараясь помочь… а ещё он замечает запах перегара. Личный психолог Медалист готов выслушать; хоть изредка, но всё же. Дима примеряет на себя эту роль, потому что даже закрытый от всех в плане чувств Квантум иногда нуждается в том, чтобы быть выслушанным.       – Если б я знал, Дима, – трёт переносицу, сожмурив веки, Данил.       – Расскажи с самого начала, – ненавязчиво предлагает Дима, проходя в квартиру и присаживаясь за кухонный стол. От его взгляда не укрылась пустая бутылка виски. Гаврилов усмехается, заваривая чай. Как бы редко Квантум не рассказывал о своих проблемах, друг всегда был не прочь выслушать, как и… Антон. Блять.       Он усаживается напротив друга за стол и трёт лицо и лоб. Воспоминания того вечера пляшут перед взглядом вспыхивающими тут и там пятнами. Через мгновение удаётся сложить мозаику событий воедино, но это не помогает разобраться в произошедшем.       «Парень провожал Кратоса до отеля, потом они начали дурачиться и в результате Антон оказался прижат Даней к кирпичной стене отеля. Гаврилов не мог понять, что думает насчёт этого. А друг смотрел на него странно: с испугом, решимостью и внутренней мукой.       А потом Черемисин приблизился к лицу Данила, пока он застыл, пытаясь осознать, что вообще с ними происходит; что происходит конкретно с ним, и почему сердце хочет вырваться из грудной клетки, а чувства велят ему коснуться Антона, что неправильно по самой своей сути. Они же друзья, почему он вообще чувствует себя так?       Разумная часть велела остановиться, отойти и извиниться перед другом, но, застыв в ступоре, зажатый между круговертью тёмных желаний и сидящими в голове моралью и понятиями нормального, он продолжал сверлить взглядом стену, не в силах пошевелиться.       Кажется, мгновение растянулось на часы. Спустя одну долгую секунду Антон поцеловал его. А Данил начал отвечать; голова отказывалась работать, помахав своему владельцу ручкой, и все мысли покинули голову, выпитые чужими напористыми губами. Кажется, он невольно издаёт тихий стон, когда младший прикусывает его нижнюю губу. Данил признаётся себе, что ему нравится чувствовать эти горячие губы; его словно уносит в глубокое море, столь же глубокое, что и сам поцелуй… А потом он осознаёт, что целуется с парнем.       Даня отодвигается, едва дыша от недостатка кислорода, сохраняя приятный привкус губ на языке. Это так странно – Гаврилов целоваться умеет, но дыхание спёрто из-за этого украинца. На его счастье, Кратос выглядит таким же запыхавшимся. Невольно рука тянется ощутить тепло на покрасневшем лице, тепло, оставленное им. Антон кажется счастливым, его глаза сияют; улыбка, эта особая улыбка, предназначенная только ему, не сходит с лица младшего. Квантум не видел, чтобы он ещё кому-то так улыбался. Изнутри греет какое-то странное чувство, и Данил боится узнавать, что это.       Вспоминая, Гаврилов озирается, выискивая тех, кто мог бы увидеть их поцелуй, и его накрывает облегчение, когда не находит. Квантум быстро выдыхает, пока Антон не особо понимает, что с ним происходит. Если бы сам Данил мог понять, что творится у него в душе…       Антон видит смятение на лице своего… друга, поэтому спешит его успокоить, подозревая, что для него всё это очень быстро и сумбурно.       – Прости, что я тебя так… удивил, – улыбается Антон и, поняв причину страха Дани, продолжает:       – Пойдём ко мне?       Вопреки собственным желаниям, Гаврилов решает, что лучшая идея – поехать домой и поразмыслить, разобраться во всём этом и… всё такое прочее.       – Нет, знаешь, мне… нужно подумать, – голова у бедного парня просто раскалывалась от непонимания самого себя. Он видит грусть в глазах Кратоса и едва не передумывает.       Быстро прощаясь, Даня берёт его за руку, неосознанно желая сохранить тепло его кожи на своих руках, а затем быстро уходит, оставляя в недоумении и одиночестве Антона.       С одной стороны, Черемисин не мог не заметить, что Гаврилов искренне отвечал ему в поцелуе; всё в нем кричало, что он хочет того же, что и Кратос, от этого сердце у младшего пело. Но с другой стороны, тот словно боялся чего-то…       Антон выдыхает, отгоняя лёгкое возбуждение и пелену на глазах. Ничего, он не против подождать, если Данилу надо подумать. Они же так долго друг друга ждали, одна ночь ничего не стоит, верно? Не зря ведь он ответил на поцелуй? К тому же, завтра ему улетать, поговорить они ещё точно успеют.       Кратос заходит в коридор отеля и понимает, что весь продрог.»       – Дим, я всё испортил, понимаешь?              – Тебе, эм, не понравилось…? – немного отупело спрашивает Дима, который не ожидал таких приколов от своих друзей, но делать нечего, придётся разбираться. – И ты не хочешь обижать Антона отказом…       – Что? Нет! Нет, всё не так, это было… – порывисто произносит Даня, только услышав слова друга. – Блять, я не знаю… Это сложно объяснить.       Квантум безуспешно пытается описать другу свою волну чувств, что словил при их с украинцем поцелуе; как ему было приятно, как он боялся, как его сбило с ног это противоречие, с которым он всё ещё не разобрался даже за ночь.       – Что ты делал ночью? – удивлённо спрашивает Дима.       – Я приехал домой, обещал себе лечь спать, но… – Данил усмехается, но выглядит это так грустно, что он не похож на самого себя прежнего. – Всё пошло не по плану. Я созвонился с тобой, хотел лечь спать, но… просто не смог уснуть. Я всю ночь думал о том, что случилось, о себе, об Антоне; стыдился себя, а когда позвонил Антон, я… Я испугался.              Дима был очень удивлён тем, что обычно такой серьёзный Квантумец, который способен решить любую проблему и со всем справиться, испугался… своих чувств?       – Я отключил телефон, просидел в тяжёлых думах до утра, а потом, ни к чему не придя, плюнул на всё это, решил просидеть до времени отлёта Антона, раз уже солнце встало. Голова гудела настолько, что я решил выпить, вернулся к старому и попробовал всё это дело заглушить, – старший махнул рукой на почти пустую бутылку, ранее замеченную Медалистом. – Я отрубился через полчаса, как начал пить. Вот идиот, да?       Данил умолчал, не решаясь сказать другу, как стыдился своих чувств, пытался понять, как ему уравновесить свои желания и свой внутренний баланс, но тот, похоже, и сам частично догадался. Антон перевернул его мир вверх тормашками, а Квантум по-мазохистски улыбался ему, пытаясь научиться со всем этим жить.       Дима не узнает, что ночью Даня всё думал о том, что лучший друг всегда был рядом с ним, несмотря ни на что. Даже когда у Черемисина дела с собственным каналом шли не очень, он находил время записывать с ним, потому что Квантуму был нужен Кратос. Украинец был рядом, потому что хотел быть рядом. Даже когда дела Антона пошли в гору, ничего не изменилось для них обоих. Гаврилов также был с ним, потому что считал это правильным. Что может быть правильнее, чем поддержка лучшего друга?       – Что ты чувствуешь насчёт него? – пытается распутать клубок из человеческих слабостей Дима.       – Антон мне как младший брат, он давно стал мне семьей; мы можем поговорить о чём угодно, и он никогда не осудит… Хотя, конечно, хочется порой придушить эту проклятую мышу, особенно, когда он косячит, а потом свою же задницу и вытаскивает из неприятностей… Знаешь, я так горжусь им, когда он сам исправляет, что натворил. Я помню, как мы с ним выросли вместе, я безумно рад тому, что мы вообще тогда познакомились, и я увидел, как из нескладного вспыльчивого подростка Антон вырос в настоящего мужчину, – Данил не замечает, что чем дальше он описывал Кратоса, тем мягче становился его взгляд, тем увереннее улыбка, тем больше расправлялись плечи.       Дима безмолвно ждёт, пока он закончит.       – Но в последнее время всё изменилось так быстро, что я не понимаю, что вообще чувствую. Чем ближе Антон, тем больше мне хочется его коснуться; он приковал мой взгляд к себе, но я знаю, что это неправильно. Я не могу сделать этого, потому что мы друзья, а ещё потому, что мы оба парни, – признаётся с горечью Даня, хватаясь за голову и растирая покрасневшие веки – не в первый раз так истязается.       Дима, спустя пару мгновений, безапелляционно заявляет:       – Ты любишь его, – Медалист понимает, почему Антон выглядел так странно и не хотел говорить об этом. – Почему бы тебе просто не попробовать? Что ты теряешь?       Даня опускает глаза, не зная, что и сказать.       – Ты ведь знаешь, что Антон чувствует к тебе. Он уже сделал шаг навстречу. Видел бы ты его сегодня. Дама-драма просто, – Дима пытается разрядить обстановку, а затем продолжает, – Он тревожится за тебя. Боишься, что ничего не выйдет? Ты сам сказал, что вы уже настолько близки, что стали семьёй, вы справитесь с этим вместе. У меня почти также было с Верой, Дань.       Гаврилов со стоном вздыхает, устало допивая последнюю воду в стакане, которым пытался опохмелиться. Глядя на Даню, на которого его слова произвели не самый большой эффект, Дима хмурится. Оратор из него так себе, конечно. А потом Медалиста осеняет.       – Ты боишься, что пострадает твоя репутация, – констатирует Дима, замечая, что реакцией его слов становятся чужие прищуренные глаза, опущенные в пол. Он протягивает руку и поддерживающе сжимает плечо друга. – Так ты забей, Дань. Репутация по-настоящему ценна тогда, когда её обладатель не трясётся над ней, как над… золотом; и если эта репутация сковывает тебя в чувствах и действиях, запрещает делать то, что ты хочешь, тогда это хуйня, а не репутация.       Дима убирает руку и видит, как охуевше смотрит на него Данил, поэтому вопросительно смотрит в ответ. В голове Гаврилова сдвигается целая парадигма. Ну конечно, что может быть проще: нет ничего плохого в том, чтобы быть рядом с лучшим другом, но… ближе. Они же оба этого хотят.       – Не ожидал услышать от тебя такую вселенскую мудрость, – низким голосом говорит Данил, нахмурившись, размышляя о сказанных словах. Он осознаёт, насколько Дима был мудрым человеком. В ответ друг усмехается и отвечает:       – Не шутки же мне шутить, с тобой такое не прокатит.       – Ты же против геев и всё такое? – удивляется Квантум. В голове всплывает, как не раз и не два Дима шутил про гомосеков, а ещё противился тому, чтобы шутили так про него.       – Дань, мне всё равно, кто кого там ебёт, да и главное, чтобы не меня, – пожимает плечами парень, усмехаясь. – А вообще, ты мне зубы не заговаривай и пиздуй к Антону, разгребать ваши проблемы. Ну герои-любовники, ё-моё.       Гаврилов уже принял решение. Он услышал друга и понял, что был идиотом. Иногда, наверное, даже ему надо, чтобы кто-то мозги вправил.       Даня думает о плане действий, перед этим прощаясь с другом, который направляется к себе домой, ворча о том, что теперь он заделался свахой и свёл двух друзей-геюг.       На улице уже вечерело. Глядя в темнеющее небо, Квантум понимает – ему надо ехать к Антону, иного и быть не может, это не телефонный разговор.       Уходящий Дима, слыша его планы, удивляется и говорит, что тот точно влюбился. Только влюблённые начинают творить глупости напополам с безумством.       В последний момент взяв билет за час до вылета самолета, Даня летит в аэропорт. Он чувствует, что чем быстрее попадёт к Антону, тем лучше. Квантум знает, как Кратос, порой, любит надумывать и вгонять себя в депрессию, поэтому Данил молил самолёт лететь быстрее. Чёртов телефон разрядился, поэтому даже предупредить о своём появлении Гаврилов не сможет. Благо, он успел посмотреть адрес Антона. Он знал его так давно, что успел уже забыть.       Наспех поймав такси, долговязый называет нужный адрес и мчит по ночному Запорожью к дому того, кого успел полюбить. И осознать, что полюбил. За те полчаса что ехал, Квантум успел десять раз подумать о том, что Кратос так просто его не простит. Парня накрывает осознание и чувство вины, что он оставил Антона в таком ужасном положении. Тот ему открылся, а Данил сбежал как последний идиот, ещё и игнорировал.       Его романтические чувства всё ещё кажутся ему странными, но он готов принять их. Теперь готов. Сейчас он мечтает об одном: чтобы друг его простил и дал ещё один шанс.       Чудом парень залетает в нужный подъезд следом за жильцами, прошедшими чуть ранее.       Ждать долгий и натужный лифт слишком мучительно, и Данил бежит по лестнице, перепрыгивая по три ступени за раз. К концу пути он едва дышит от усталости. Кажется, Квантум уже не настолько молод, чтобы так скакать.              В страхе парень замирает перед дверным звонком, восстанавливая дыхание и думая, что сказать. Даня удивлён, что Антон ещё не озаботился тем, что какой-то амбал скачет по лестнице его дома – копошение от его прыжков, как показалось парню, гремело на весь дом.       Он собирается с мыслями и нажимает на старый дверной звонок, затаивая дыхание и молясь, чтобы Кратос никуда не свалил на ночь глядя. Данил, прикрыв глаза, слушает, надеясь на шаги, и когда слышит их, приближающиеся, то облегчённо выдыхает, чуть улыбаясь.       Квантум считает шаги до двери, но ошибается, промахнувшись, из-за чего звук открывающейся двери становится для него сюрпризом. Сердце, кажется, снова норовит выпрыгнуть из груди, пульс стучит в ушах.       Дверь распахивается, являя собой неотразимого Антона в халате и с кружкой в руках.       – Ты шо, ебанулся? Зачем ты приехал? Мог просто позвонить... – подавился молоком Антон, увидев его.       Даня застывает, пытаясь сказать хоть что-то; язык еле ворочается, но парень обретает власть над непослушным телом и говорит тихо, почти шёпотом, опустив голову и стыдясь посмотреть в глаза того, чьё доверие чуть не предал. А, может, уже предал.       Он не видит, как глаза Кратоса загорелись надеждой и страхом, — почти также, как тогда у отеля, — как только парень понял, кто пришёл на его порог.       – Прости меня…       – Я не мог сказать тебе это иначе, чем в глаза, – продолжает Данил чуть укрепившимся голосом, а затем решается посмотреть в лицо своему страху, а также в лицо Кратосу. Глаза говорят лучше слов, Квантум знает об этом.       И Антон слышит, видит его, как всегда – лучше всех. В его голосе больше, чем просто просьба о прощении, это признание в любви.       Младший затаскивает парня в свою квартиру, быстро обнимает, а Данил, в силе и крепости его объятий чувствует – простил. Черемисин затем чихвостит его за то, что тот прилетел и потратил кучу денег. В глубине его матов старший слышит, что, как бы то ни было, Антон рад, что он здесь.       Кратос также быстро прекращает, как начал, снова обнимая своего лучшего друга. Данил прижимает его к себе как самое ценное сокровище, — так и есть, — а затем просит ещё раз:       – Прости, я испугался…       Плечом Гаврилов чувствует его улыбку, когда тот говорит:       – Я знаю, Дань, я знаю.       Затем Антон отстраняется и требует с весельем в голосе:       – Всё, хорош извиняться, шпала.       Квантум чувствует, что сейчас взлетит от лёгкости, что подарила ему взаимность чувств.       – Получается, мы с тобой теперь гомосеки? – отмечает Кратос с усмешкой.       – Ага. Не волнуйся, Дима насчёт этого уже пошутил, – улыбается в ответ Даня и продолжает вполне серьёзно:       – Давай попробуем.       – Хорошо, – просто отвечает Антон, прикрыв глаза в ожидании, когда старший тянется за поцелуем.