Детектив Джонстон и призрачный город

      Где-то по краю сознания, словно по узкой полоске света, прижатой ночным небом над самым горизонтом, пробежала тревожной морзянкой мысль: это не сон. Что-то другое. На явь, впрочем, совсем не было похоже.       Эдриан не мог даже понять, где верх, а где низ. Земля, если это была земля, казалось какой-то ненадежной, словно он шел по тонкому льду, готовому вот-вот провалиться. Небо, если это было небо, каждый миг меняло свой цвет: то вспыхивая кровавым закатом, то бледнея тусклым зимним рассветом, то вдруг озарялось неистовым свечением в миллиарды Ватт, таким ярким, каким не бывает самым ясным днем, то вовсе исчезало, погружаясь в такую вязкую тьму, что казалось вместо неба вверху дыра в бездонную пропасть. Нет, настоящее небо так себя не ведет.       Это не явь, решил детектив и проверил револьвер в портупее: Кольт под пиджаком ощущался приятной тяжестью — надежный, настоящий, всамделишный. Сон — не сон, явь — не явь, а оружие всегда должно быть под рукой. Пошли все нахер.       Сквозь морок полусна-полуяви стали проступать очертания стен каких-то домов с бледными узкими окнами, темные ленты улиц — пустые, как ночные переулки районов миддл-класса. Архитектура казалось не то готической, не то раннесредневековой, и подробности проявлялись медленно, словно бы нехотя, как будто кто-то отвечал на наводящие вопросы: где я? — ну, в городе; в каком городе? — ну, в каком-то таком, средневековом, ни все ли тебе равно, это неважно; день сейчас или ночь? — хочешь, день, а хочешь, ночь.       Куда я иду? Зачем я здесь? Джонстон покрутил головой, в надежде, что ответ появится сам собой, но в зыбкой картинке города-миража ничего не поменялось. Пришло лишь ощущение, что надо идти, что кто-то его ждет. И Джонстон шел.       Мелькнула в голове страшная мысль: что-то с Йонси! Но нет, детектив мог поклясться, что с мальчишкой все в порядке, что он дома. В тот раз, когда они путешествовали вместе в одном сне, Джонстон отчетливо ощущал присутствие Йонси рядом. Все эти миражи, параллельные миры и прочая «Зазанавесь», как в шутку окрестил её детектив, была по части юного мага, здесь он наверняка почувствовал бы себя свободно и не бросил бы детектива одного бродить по слепым миражам, в поисках непонятного источника тревоги. Нет, он в этом странном мире один, без компаньона, и он здесь не за Йонси.       С масштабом было совсем плохо. Джонстон помнил похожее ощущение: в военном госпитале, после контузии, ему все казалось, что он то становится крошечным, как муравей, то вырастает до габаритов слона, с трудом помещаясь в палату. Вот и сейчас это чувство вернулось — он казался себе маленьким, как ребенок на широких улицах, среди небоскребов. Щелк! И он уже огромный, протискивается по узким переулкам, протирая плечами каменную кладку домов.       Черт бы с этими неудобствами, хотя от них и начинало укачивать, понять бы куда он идет и к кому.       Какая-то смутная тревога колола в душе, словно бы забытое обещание, слово, которое он не сдержал. Джонстону это совсем не нравилось — не давал он пустых обещаний и слово попросту не бросал. И все-таки…       Не то стон, не то плач. Совсем тихий. Едва слышный. Такой, от которого замирает сердце.       Логово. Как описать место, которого нет, в городе, которого нет? Сотканное из сплошного морока и иллюзий. И все-таки — логово.       Мальчишка. Постарше Йонси. Свернулся калачом, как раненый зверь. Не плачет, не зовет. Откуда же этот жалобный вой? Кто же позвал его сюда, в чужой мир, во враждебное самому естеству человеческому безвременье?       Старый друг.       Парнишка прижимал к груди плюшевого медведя, того самого, которому Эдриан в детстве клеил нос, пришил вместо потерянного глаза пуговицу от куртки. Старый, верный товарищ. Значит, Йонси передал. Нашел способ. А раз передал, стало быть в нужные руки!       Джонстон присел рядом, тронул медведя за полуоторванное ухо. Оглядел спящего паренька: из-под задравшейся рубахи выглядывала тощая белая спина с кроваво-красными следами от порки. Ясно.       В груди, как муть со дна, поднялась в душу горькая обида, добралась до самого верха и обратилась в ярость. И без того зыбкие, дрожащие, словно в пламени, стены рушились, в зияющих дырах засветились обрывки снов, старых воспоминаний, своих и чужих трагедий. Несчастливые дни, потери, боль и разочарования из которых, одних, казалось, и сделана была память, посыпались откуда-то сверху, грозя прибить самого Джонстона, иллюзорный мир побледнел, замерцал, готовый вот-вот исчезнуть.       Не та энергия — объяснял Йонси. Нельзя разжигать тлеющий огонь. Надо дать ему погаснуть.       Джонстон положил ладонь мальчишке на голову, погладил по черным, как смоль, волосам. Похож на Йонси, очень похож.       Что же, будем играть по вашим правилам.       Руки обернулись широкими крыльями, Эдриан укрыл ими лежащего бога обмана и изворотливости. Как мог обнял осторожно.       — Спи, Локи. Я с тобой посижу.       Существо проснулось, поглядело разноцветными глазами — один серый, другой карий, выкарабкалось из объятий:       — Я не Локи. Меня зовут Эске.       Менталист одёрнул рубашку, зло глянув на знакомца, как будто это он поднял одёжку во сне. Нечего глазеть.       — Вы как Далим, только настоящий. Как я Локи, — в полной уверенности, что человеку, новоявленному магу, раз разгуливает по астралу, ничего не понятно пояснил иллюзионист. — Спасибо. Что пришли. Локи утверждал, что вы не придёте, потому что… Не придёте. Неважно.       — А ещё есть Рой, — зачем-то шёпотом сказал Эске, хотя в ближнем мире это бессмысленно. — Как… у Отрия — Ангус… В общем… Как сказать…       Иллюзионист внимательно рассматривал, будто оценивал, Джонстона. Плохо очень у свигорца с доверием к людям. Страшно довериться.       Локи тяжело с человеками. Запутывается иногда. Глаза стали серыми. Потом снова разными.       Потом второй глаз тоже стал карим — но оба глаза закрылись. Эске набирался мужества.       — Есть к вам просьба… Я расскажу вам одну историю, — иллюзионист перехватил левую руку у локтя и сильно сжал. — Историю про Отрия.       — Ой! — встрепенулся иллюзионист. — Только нужно сперва кое-что вам показать, раз вы здесь оказались. Библиотеку.       

***

      Время текло, казалось, во все стороны сразу. Оно стояло на месте, Джонстон знал это четко, что там, за границей этого мира, оно замерло, как муха в янтаре. Оно шло вперед, то замедляясь, ссыпаясь медленно, будто песчинки в воде, то ускоряясь так, что Эдриан чувствовал, как близится с каждой секундой его старость. Оно двигалось назад, отматывая секунды, минуты, часы и даже годы. Оно трепало, как волна на воде, которая качает буёк, то вперед, то назад. Привыкнуть к этому было невозможно, Эдриан не взялся бы.       Миражом здесь казалось все вокруг. И разноглазый паренек, который звал себя Эске, хотя Джонстон отчего-то знал, что это Локи. Откуда он это знал? Эске было словно и сто лет, и тысяча, и семнадцать одновременно. Его глаза смотрели взглядом хитрым и насмешливым, и бесконечно грустным, и несчастным. На лице то и дело сменялись гримасы: то ядовитая усмешка, то глумливая, дурашливая рожица, то ужасные шрамы, словно бы кто-то зашил ему нитками рот, то вдруг появлялось выражение такой тоски и надежды, что щемило в сердце. И все-таки лицо было детским!       Эске вел Джонстона по изгибающимся под невозможными углами улицам, то широким, как Бродвей, то узким, как проход между домами. Даже когда стало казаться, что можно заглянуть за морочную завесу, Джонстон не смог бы сравнить город ни с чем знакомым на земле. Не смог бы его описать. Он был будто живой и рос вверх сам, как растут к свету деревья, но казался при этом бесконечно древним.       Нечеловеческие виды тем и пугали, что неподвластны были человеческому пониманию. Что толку знать про четыре измерения, если все равно никогда не сможешь представить больше трех?       Библиотека поражала своим размахом. Даже в этом мире, где привычные формы и размеры больше не годились для сравнений, ясно было, что она не просто велика, а бесконечна. Эске сказал, что здесь есть все книги, когда-либо написанные, и все, которые будут написаны и даже те, которых не напишут никогда.       Эдриан бродил между уходящими в небо рядами стеллажей, трогал осторожно корешки: древние кожаные переплеты соседствовали с типографскими суперобложками, свитки и папирусы с исписанными вручную тетрадями, фолианты с написанными детской рукой записками. А Эске рассказывал ему историю про мальчика, которого режет отец. Режет понемногу. Осторожно. Бережно. От истории темнело в глазах и горело в груди, Джонстон попросил имена и адрес, начал было по привычке прикидывать, кого к делу там подключить, кого послать с особым поручением, ехать ли самому.       — Город Бударвице, Тршевия.       — Нет такой страны, — после пары секунд откликнулся Джонстон.       — Это у вас нет. А я из Свигории. Которой тоже вы у себя на картах не найдёте. Как и Тауреда. И что? Откажетесь? Если Отрий из другого мира?       — Зло везде существует, Эске. Оно заразно, как чума. Стоит замараться в нем, и дьявольски тяжело потом отмыться. Я всю жизнь считал, что зло нужно искоренять силой, бить врагов правильно и справедливо, но вот теперь, после встречи с Йонси, не знаю…       — Если берёте в руки оружие и идёте «бить» — это не может быть на благое дело и «правильно и справедливо». Оружие в сути — защита или нападение. И всё, нет там никаких благородных, оправдывающих целей. Нападают — отвечаешь. Нападаешь — потому что чего-то хотел. А не ради Добра, — холодно откликнулся Эске, в паузах во фразах едко поджимая губы. — Нет в том ни вины, ни оправданий. Но если отвечать на зло — злом, то оно растёт и множиться… По другому надо действовать. Рушить центры, а не подкармливать.       Эдриан ухватил вдруг за хвост (здесь — буквально — призрачную птаху) мысль.       — Когда люди были глупы и наивны и подменяли рассудок суевериями, а личный опыт замшелыми традициями, они оправдывали боль и насилие необходимостью, прятали под масками справедливости и заботы свой страх, свое невежество. Но здешние боги, которым доступны все знания мира, которым подвластно само время и судьбы целых миров, зачем живут, как звери? Зачем преклоняются перед огнем разрушающим? Как могли они творить с тобой такое? — Джонстон вдруг сам показался себе ужасно старым, словно в этом городе пробыл уже сотню лет, и силы его были на исходе. — У тебя есть выбор, Эске. Ты можешь пойти со мной. Мне не нравится этот город. Мне не нравятся эти боги. Я ненавижу, когда оправдывают жестокость!       — Да нет никаких богов. И никогда не было. Люди их себе создали. Вот кто настоящие боги. Есть мы, нехомы — но мы не боги, хотя похожи чем-то на духов или божеств из мифов и сказок. Но мы не определяемся, в этом и суть. Мы себя так забавно назвали в последнее время, чтобы хоть как-то определиться, чтобы не путаться и людей не обманывать, — Эске рассмеялся с шутки и повторил с намёком. — Ну вы поняли, не морочить и не вводить в заблуждение… Иногда то странники, то пришельцы, то маги, то бесы, то божества, то демоны. Самосознающая и самосоздавающая себя энергия внутри человека. Ну или философствующие сумасшедшие тут как посмотреть. Хотя они тоже определяются. А мы без границ и очертаний просто движемся и движемся, мерцая, то пожирая, то сияя. А… на вопрос-то я не ответил. Людям страшно. Поэтому это так со мной. Если вкратце. Страх и свобода борются, что ж поделать. А меня, не без моей воли, втянуло в эту игру…       — У тебя есть выбор, Эске. У Локи есть выбор. Он должен быть и у Отрия. — Эдриан положил мальчишке руку на плечо. — Идем со мной. У нас есть старый Бьюик, дача с дырявой крышей и мангал. На свете много несправедливости и жестокости, но много и хороших людей!       — Вы, например, — улыбнулся не-человек. — Но вы тоже под наваждением и иллюзиями, особенно рядом со мной — а я с вами, вибрирую в ваших волнах. Игра настоящая, вы не думайте. И тело у меня имеется. Что иногда не сказать, что приятно… Но вообще знаете, тут всё так ветвится и множится как разбегающиеся линии молнии, а ещё ж всё мерцает… ну как струны дыр-дыр-дыр…       Иллюзионист показал ладонью быстрое колебание. И вошёл в какое-то возбуждение или безумный раж, заискрился.       Эске ещё что-то говорил-говорил, но Джонстон уже не мог его понять, словно Локи объяснял ему что-то в другом измерении, перешёл на другой язык, нечеловеческой логики.       — Ой… — внезапно остановил взбалтавню демон и врезался в границы. Отрасчертился в Эске. И запаниковал, оглядываясь в поиске и ожидании Роя. — Сейчас страж явится…       — Должен быть выбор! — не сдавался детектив. — Мне пора. К Йонси и Отрию. И ты приходи! Слышишь? Тебя ждут!       — Чем дальше вы заходите, тем больше уходите в магический лабиринт. Со мной, — сказал встревоженный Эске и вопреки всему вышесказанному про невероятных божеств и прочих — очень по-детски взял за руку Джонстона. — Это ничего? Но я вам очень благодарен, спасибо! Правда… не понимаю пока, что можно для вас сделать, что воплотить…       — УРА!!! — заскакал на месте Эске, теребя по инерции детектива. — Придумал!!! Раз вы не хотите признаваться, что у вас там… Я вам подарю артефакт, а вы уж сами там решите, как его энерго-заряд применить!!! Ура-ура-ура!!! — восклицал обрадованный идейкой Эске-Локи. — Щас… Щас, давайте зарулим кое-куда тут на минутку.        Локи потащил Эдриана, всё также вцепившись в ладонь, в невозможное заветвление «улицы», увешенное нарядными фонариками. Потянулся на цыпочках к одному из оранжевых бумажных шаров со словами: «маленький Эске, ну что ж такое, вовсе не «Высокий ас». Извлёк оттуда тёпло-оранжевый огонёк, что-там пошептал-поколдовал, весь сияя от восторга и разливаясь удовольствием.       — ВОТ! — возбужденный улыбающийся Локи протянул запакованную искорку.       Донстон взял подарок в ладонь, осторожно, словно птенчика, укрыл другой рукой. Призрачный мир стал размываться, как акварель под струями воды, таять, светлеть. Эдриан почувствовал, как проваливается куда-то вниз, как теряет вес его тело.       — Ты придешь? — крикнул он сквозь бледнеющее марево, — Эске? Локи?       Вокруг всё кружилось и звенело, наполненное бликами, сверканием миллиардов звезд, смехом и голосами.       — Тебя ждут! Тебя очень любят и ждут! Я знаю точно! Приходи!