Pour la victoire, pour te

Ужасно болит голова. Будто внутри мозги переворачиваюются и сейчас разорвут черепную коробку. Очень странное ощущение, которое Мэрр не могла объяснить. Она уже чувствовала себя так раньше, но боль не отдавала по всему телу ноющими позывами. Даже таблетки не помогали с ней справиться. А что будет во время сезона, если это из-за стресса? Я так боюсь, что не смогу оторваться от мира... Хотя, наверное, это странно. Я ухожу в эмоции, полностью понимая себя и ребят, когда смотрю гонку. Черт, я даже объяснить не могу свое состояние. Но после того как это все проходит, остаётся пустое послевкусие, как после бурного празднования дня рождения. Пустота, эмоций ноль, только... Пустота приятная, безумно приятная. Я так люблю спорт за это чувство пустоты, будь то удачная или не очень гонка. Просто за то, что я наконец ничего не чувствую. И, главное, не хочу чувствовать. Пора понять — это ненормально, но... Мне так нравится бить себя изнутри, волноваться и чувствовать, как это возбуждение переходит в живот, становится трудно дышать. Будто эти бабочки уже скачут там галопом. Мэрр улыбнулась: она наедине со своими мыслями в тёмном коридоре небольшого норвежского отеля. Завтра начнутся соревнования, нулевой этап. Соревнования... Девушка остановилась — она отвыкла от ватных ног и трясущихся рук. Она отвыкла от больной головы настолько, что та боль, которая мешала ей сейчас прямо идти, прошла. Она вздохнула с облегчением. И услышала тихий вздох. Тонкий слух никогда её не подводит. Взгляд назад — в темноте, на диване в небольшом холле, просматривается человек. Во тьме спряталось почти все тело — на свету слабой лампы оказались только кроссовки и предплечья. И глаза... Мэрр резко вдохнула и тут же поняла, что испугалась.

***

Долго думать перед гонками — больная привычка. Но сейчас она позволила мне понять одну простую истину: Мэрр — доминант в наших отношениях. Как я до этого дошёл? Она всегда тянет меня туда, куда хочет она: будь то разбор ситуации с точки зрения психологии или простая пробежка в лесу — она неосознанно делает так. А я не думал о том, что это проблема. Не думал, до сих пор. Нет, я не её собачка. Просто она, сама того не понимая, пытается сделать меня удобным. А я, будто так и надо, подчиняюсь. В этом не было ничего плохого, просто у меня сейчас ужасное настроение. И лучше бы она сейчас тут не проходила. Я знал: Мэррка не в номере. Она бы давным давно пригласила меня внутрь и мы бы смеялись с каких-то русских анекдотов. Но не в этот вечер: она не отвечала на сообщения уже несколько часов. И вот, она передо мной. Такая напуганная. Я посмотрел ей в глаза — в них только страх и осознание собственной беспомощности... Мэрр нервно сглотнула, тем самым усугубляя ситуацию. Эмильен встал с дивана и подошёл ближе. Положил ей руку на плечо резко, чего никогда не делал, и сказал: — Что скажешь, пропажа? — Давай пойдём в номер, здесь... — Нетушки, моя хорошая. Сегодня ты будешь делать то, что тебе скажу я. — С какой стати?! — слишком громко произнесла девушка и попятилась. Но парень сдавил её плечо ещё сильнее: — А с такой: почему тебе можно указывать, а мне нет? Узнай, каково это. Резкий толчок — Мэрр впечаталась в диван и оказалась на полу, пытаясь сдержать слезы. А Эмильен лишь наклонился перед ней, закрывая единственный источник света телом. Взгляд его был черный-черный...

***

Фабьен спокойно собирал вещи, которые нужно будет взять с собой на стадион с утра. Ему не верилось, что уже завтра пройдут первые серьёзные соревнования на снегу. Природа, норвежцы, белая трасса и... Но его рассуждения прервал тихий крик откуда-то из другого конца коридора. Кентен на соседней кровати, медленно листавший ленту, тоже нахмурился. — Ты слышал? Там... — он пожал плечами. — Ага. Странно, уже почти одиннадцать, — товарищ посмотрел на часы. — Может, пойти разобраться и узнать, что это было? Но Кентен хладнокровно взял его за запястье и сжал со всей силы: — Нет. Они... они разберутся сами. Оба поняли, о ком они говорят.

***

Она боится. Она наконец не смогла сдержать тот страх, который она прятала в себе. Но я готов напугать её ещё больше. Вы можете думать, что я просто не справился с эмоциями. Но я-то справился, а она... Я не уверен, справится ли она. Есть только один способ это проверить — довести Мэррку до того пика, до которого она доводила меня. Эмильен сжал предплечья девушки, которая только сильнее вжималась в диван. Передняя его часть была холодной, а по углам отражались слабые лучи света, которые парень закрывал собой. Отступать некуда. — С какой стати, говоришь? А вот с такой, — тихий низкий голос звучал зловеще. — Ты почему не можешь понять, что быть главной в наших отношениях — не только твоя обязанность. Почему я не допер до этого раньше? Потому что... — Остановись, — прошептала девушка, чтобы не было слышно, как дрожит её голос, — подожди. — Что? — он сильнее сжал её руки. Мэрр вздрогнула, но дёргаться не смела. — Сейчас говорю я. Я понял: полоски на её коже останутся на долгое время. Но это осознание никак не повлияло на то, что я хотел ей высказать. Только, наверное, глаза немного заблестели. — Ты вечно берёшь всю ответственность на себя. Вечно ты выбираешь, куда мы поедем, что мы будем есть, как мне тренироваться. Это не останавливается на бытовых моментах. Мэрр, ты... — он запнулся, явно подбирая слова, — ты неосознанно управляешь мной. Я догадывался об этом и ты, наверное, тоже это понимала. Но ты не хотела ничего изменить. Ты продолжала делать всё так, как удобно тебе, а я соглашался: это, вроде бы, должно быть удобно и мне тоже. Эмильен перевёл дух. И только тут заметил, что лицо девушки исказилось. Глаза стали стеклянными, голубо-серыми, из них не катились слезы. Они просто упирались ему в лицо. Пропала зеленца... Пропала жизнь. — Я ни в чем тебя не обвиняю, но я уверен, что ты знала об этом. Ты знала, как правильно сделать из меня куколку, только бы я этого не заметил. О какой искренности может идти речь? Мэрр молчала, только вдыхала ртом воздух, словно животное, которое впервые вышло из леса на окраину города и в панике не может понять, что происходит. — Ну же, отвечай! — крик, но тихий, сквозь зубы. — Эмиль... Парень смотрел ей в глаза. В них уже не было никаких чувств. Я не испугался. Просто подумал: а если она сломается? Да нет же, сколько раз она специально ломала меня — я выстоял. Почему не выстоит она? — Эмиль, — её губы наконец сомкнулись, а кожа вокруг носа покраснела, — единственное, что я тебе скажу — я не замечала, как я это делаю. Спасибо, что сказал. Я подумал, что это было слишком резко. Я слишком её напугал. Слишком далеко я зашёл в своих рассуждениях и ничего такого не было. Нет. У неё не получится просто так своим голосом изменить моё мнение. Я тоже хочу побыть правым. Мэрр попыталась встать, но, почувствовав резкую боль в предплечьях, больше не боролась за свою свободу: в таком состоянии он ей и руки запросто сломает. — Скажи просто, что ты меня услышала. Она молчала, пытаясь заглянуть в глаза парня так, чтобы в них не было этой тьмы. Холода и тьмы, как в глухом лесу ближе к полярному кругу. — Скажи, не ходи вокруг да около. Сама так борешься за равноправие в отно... — Я тебя услышала. Услышала... Глаза её посветлели, и я чувствовал, как ходит ходуном её пульс под моими руками. Я отпустил её предплечья; она согнула их, будто не обращая внимания на бордовые полоски от пальцев. Она просто встала и, выбравшись из этого моего плена, ушла по коридору, ближе к номеру. Я только и мог смотреть, как Мэррочка, моё солнце и моя луна, уплывает от меня в дали темноты и покоя. Я больше не задумывался, что поступил с ней жестоко. Но я так же и не думал, что она могла этого и добиваться: подождать, пока моё терпение лопнет. Мэрр остановилась. Плечи её поднялись и почти скрыли шею. Волосы качнулись из стороны в сторону. Собрав все свои силы, девушка обернулась и пошла в другом направлении. Эмильен лишь чувствовал, как ему на плечи легли две невесомые кисти; они нежно сжимали мышцы, а Мэрр будто улыбалась, на выдохе произнеся: — Может быть, когда-нибудь мы перестанем так долго молчать, а сразу скажем о том, что нас так волнует. Каждое движение пальцев отдавалось в ритм её словам. Он просто чувствовал, что не в силах больше держаться. Парень, наконец расслабившись, повернулся к Мэрр; её глаза прятались за густыми прядями волос. — Я по-прежнему готов убить каждого, кто сделал тебе больно. — Тогда ты должен убить себя. Она лишь провела рукой по его щеке, легко надавила на неё, тем самым поворачивая лицо к себе. Эмильен затаил дыхание: зелёные круги вокруг зрачков стали того самого оттенка тёплого июльского леса. Девушка улыбалась, будто не чувствуя, что руки у неё пульсирующе болят. — В твоих глазах я видела всё: гнев, отчаяние, счастье и едва заметный огонёк. Но когда твой взгляд чернеет и ты смотришь сквозь меня, я по-прежнему думаю, что ты меня убьёшь. Но убьёшь ты только мою психику, дебил... Я просидел с Мэрркой почти всю ночь, наконец уснув только под утро. Все время я наблюдал за тем, как она дышит. Именно сейчас я стал так бояться, что её грудная клетка вдруг перестанет подниматься. Её слова пульсировали у меня в голове, так же как и синяки у неё на руках. Удивительно, но с утра все увидят их, но никто не спросит, откуда они.

Иногда промолчать куда лучше. А ещё лучше не лезть не в свое дело...

***

Когда Фабьен пришёл на то место, откуда доносились голоса, там уже никого не было. Только диван чуть сдвинут в сторону да на ковровом покрытии виднеются свежие следы. Утром ни он, ни Кентен, ни кто-то ещё не спросят у Мэрр про синяки. Потому что просто промолчать иногда легче чем узнавать, что произошло тем самым вечером перед гонкой. Лучше просто посмотреть в ее глаза и успокоиться, ведь в них нет ничего кроме предвкушения. Она не ждёт, что случится чудо: чудес в спорте не бывает. Бывает только лучшая гонка, худшая гонка... Бывают только разные результаты, их анализ. Есть прорывы и провалы. Есть ужасные лыжи и стрельба будто без прицела. Есть желание бороться даже тогда, когда ничего не получается. Есть всё: крики, воздух, недостаток кислорода и лёгкий аромат пива. Есть жизнь. Но чудес не бывает. Бывают только прорывы и провалы, показывающие всю сущность спорта как нельзя лучше.

***

За завтраком Мэрр смеялась и улыбалась потрескавшимися от мороза губами. Как всегда, она делала атмосферу за столом более живой, и ожидание не превращалось в немую песнь. Никто не спросил про синяки. Никто не заметил, что глаза её чуть блестят. Никто не сказал, что у неё развязан шнурок на ботинке. Никто не обратил внимания на тарелку всего лишь с бутербродом и чаем. Все жили своей жизнью, а не её. Все, кроме Эмильена. Девушка встала, когда он допивал кофе. Парень сказал ей его не ждать, а потеплее одеваться и накрасить губы поярче. Он принялся разглядывать её тарелку: крошки от бутерброда, упавший кусочек сыра, недопитый чай... Почему она не допила, блять, чай? Чай. Мэрр всегда пьёт чай, когда нервничает. Да и просто так, когда дышит, например, — это тоже вызывает нервное напряжение. Эмильен протянул руку к месту, где девушка оставила бумажный стаканчик: она не могла пить чай из кружек, кроме одной, её домашней. Со старой фотографией пятилетней давности, где она, совсем ещё девочка, стоит рядом с Мартеном. А вокруг этой фотографии подписаны инициалы всех самых дорогих людей в её жизни. Парень поднял стаканчик и вышел вместе с ним из столовой, чтобы никто его не унёс. Затем отхлебнул то, что осталось на донышке. Чтобы не выплюнуть напиток, он сжал губы и всё-таки смог его проглотить. Чай был настолько крепкий и горький, что Эмиль удивился, как несколько минут назад Мэрр пила его, с невозмутимым лицом глядя в окно. Одна мысль промелькнула в его голове: чем крепче чай, тем сильнее её тревожность. Только такой чай мог успокоить её душу перед этими гонками, чтобы её не вырвало от волнения и переживаний. Сегодня чай был самым крепким.

***

— Ну и куда ты собрался? — Фабьен посмотрел на Кентена, который одевался потеплее и собирался выйти на улицу. — Проветриться надо: гонку перенесли, ветер этот... — Вот именно — ветер! Как ты планируешь на ногах держаться?.. Ветер спал, природа осталась тихой. Кентен вдохнул свежий воздух. А в глубинах души надеялся, что снова начнётся буря. Буря... Она была внутри меня. Будто готова разорвать меня на куски. Я непонимающе искал её источник, но так и не нашёл. Я не был интересен журналистам, и слава богу. Слышал только, что всем ребятам понравилось бороться. Даже Эмильен был доволен! Хотя что я говорю? Он всегда делает выводы для себя, и, когда ставит цели именно на гонку, то результат для него не важен. Я хочу уметь делать так же, хочу просто забывать о неудачах и помнить, что я хочу показать или попробовать. А в итоге плачу в плечо Мэрр на скамейке в лесу недалеко от отеля. Она что-то говорит о доверии, а я только понимаю: я её обожаю, обожаю больше, твою мать, всего этого спорта!

***

На холодном полу

Или, может, земле,

Будто на тонущем корабле

Все эти люди живут.

Одни идут,

Другие поют.

Третьи и вовсе гниют.

Слова сами вырвались из уст девушки. Тихая русская речь отдавалась в лесу эхом. Скамейка, где еще недавно Кентен был слишком с ней откровенен (наверное, свой шок осознала она только сейчас), была заледеневшая, а снег всё ложился вокруг нее: у ног, на куртку, на лапы сосен... Зима. Наконец-то. Пар изо рта много о чем мог ей напомнить. Но она даже не хотела брать сигарету в руки: во-первых, её просто не было; во-вторых, телефон завибрировал. Одно сообщение от Эмильена: Дура, приходи, тут шампанское. 21:13 Мэрр улыбнулась сама себе. Но идти куда-то она не решилась. Ни шампанское, ни сигареты — ничего не должно перебивать её чувства. И от этих чувств, которые били в голову молотами, эйфория становилась куда сильнее только за счёт них. Она коротко ответила:

Нет.

21:15

Просмотрено. Ни единого слова. Девушка чувствует, как он, словно тень, выходит из отеля.

***

Я увидел её на скамейке. Но она не курила. Я ожидал только этого. Наверное, только этого. Но она сидела и выпускала пар в воздух, в распахнутой куртке и без перчаток. — Не холодно? — Ни капельки. Эмильен замолчал, но присел рядом. Мэрр не придвинулась к нему, только слегка повернула голову. Рука легла на его шею. — Ледышка! — выдохнул он и засунул очень холодную ладонь себе в перчатку. Тепло тут же пронзило её тело — девушка вздрогнула. Я не знал, как сказать о том, что я думаю и в чем хочу признаться. И я решил сделать это так, как сделала бы Мэррка. Как она бы сказала об этом? Прямо? Не уверен.

Поэтому я сказал прямо.

— Я не буду и не хочу извиняться за вчерашний вечер. — Кто-то тебя просил извиняться? — Нет, — Эмиль не отступил даже после вопроса, который, Мэрр думала, выведет его из колеи, — просто доставлять тебе физическую боль я не считаю правильным. Моральную ты мне сама разрешила. — Ну, если бы моральная боль стала физической, то, наверное, на мне бы не было места без гематом. — Уж поверь, на мне бы его было ненамного больше. Теперь уже девушка сжала руку парня в перчатке. Но улыбки на его лице не появилось. Она не появилась, но она сияла. — Я пиздец тебя люблю, лохматое безобразие! — Твой личный тролль? — Мэрр тоже улыбнулась, хотя, казалось, сил на это уже не было. — Да, — прошептал Эмильен. Его рука обхватила руку девушки ещё резче, а глаза тоже начали сиять, словно два огромных спутника в ночном небе. Она поцеловала его первой. Сначала в щеку, затем в уголок губ — куда только смогла дотянуться. Едва парень покинул голову, сухие губы уже легли на его собственные. И всё снова хорошо. Все снова под её приятным контролем. Но он знает, как дать ей отпор. Нужно просто попросить остановиться, остановить поток тревожности и пустить её в гонку. Пустить ее туда, куда ей нужно... Тихие стоны не заглушили вой ветра. Он поднимал лёгкий снег с земли и нёс его над головами Эмильена и Мэрр. Из-за этих порывов они не заметили невысокий стройный силуэт. Он стоял и наблюдал за ними, пока губы Мэрр уже были где-то ниже подбородка парня. Тёмные волосы скрывались под капюшоном, а в его руке была неоткрытая бутылка шампанского. Та самая, со стола в отеле.

***

Ветер душил его настолько сильно, что хотелось вернуться в отель. Но он не вернулся. Он сел на скамейку, где несколько минут назад сидели Мэрр и Эмильен. Где у него после гонки пронеслась вся жизнь перед глазами. Вспомнил про бутылку шампанского, оставленную под деревом, — её уже не было. Для чего я это сделал? Я хотел сначала облить их, потом просто вручить бутылку. Сейчас эти идеи кажутся странными, но тогда... Я помню, как Эмиль рванул с места и ничего нам не объяснил. А я следил за его взглядом. Я помню, как он собирался и в спешке что-то смотрел в телефоне, а потом просто оставил его на стуле, включённым. Переписка с Мэрр... Я не из импульсивных, но иногда я слишком хочу такую же любовь: горит душа, горят глаза, и вы готовы ради друг друга на все. Несмотря на пятничный вечер, они даже не показали, что что-то было...

They feel no pain at all...

***

Вдохнуть и гореть, как там пели эти Мэрркины Сплин? Я жаждал борьбы, мне хотелось лететь по трассе. Мне хотелось снова и снова видеть эти восхищенные глаза — в них будто горело моё сердце. Я не расстроился из-за промахов — я просто потерял все шансы на победу. Но она мне была и не нужна, и пусть совесть не мучает тех, кому нужна лишь победа. А мне нужны эмоции. Мэррка не плакала, только прокричала: "Ну ничего нового! Я уже думала, это не Эмиль был!" Шестого места мне хватает, чтобы понять: я на правильном пути. И впереди нас ждёт ещё много шикарных гонок. А пока просто ждать, целуя ее в макушку. Моя дорогая Мэррка...

***

Вдыхая свежий воздух, он слушал биение её сердца. В какой момент ему покажется, что оно остановилось? В какой момент она будто перестанет дышать? А глаза останутся живыми, глаза будут всё так же искать свет там, где его почти нет. И найдут. Обязательно найдут... — Это было... — Не надо тут про гонку: и так все понятно, — Эмильен сжал её ребра, и Мэрр едва могла вдохнуть от смеха. — Ты же понимаешь, что у тебя в руках сейчас моя жизнь? — девушка смотрела ему в глаза так, словно по ту сторону сознания перед ней лежит шашлык. — Успокойся, дура! — Эмильен дернул плечами, а Мэрр ловко вырвалась из его ладоней, прибавив: — Дура хочет выпить чаю, не мешай ей. — Такого же крепкого как утром? Девушка вздрогнула, не желая, чтобы он заметил, как она сморгнула подступившие слезы. — Да, такой же крепкий. За тебя, дорогой! — И мне налей. Только послабее. — Как скажешь, — Мэрр ухмыльнулась. Я вспомнил, как давно не говорил ей о том, что она нужна мне. Она не нуждается в этих словах, но сейчас я понял, что всё это: крепкий чай, дрожащие руки и внезапные слезы — как-то связаны с тем, что она возвращается в привычное русло. Просто ей нужно привыкнуть. Пока чайник тихо кипел, девушка сидела у кровати, поджав ноги. Перед ней возникли два блекло-зеленых глаза; её же глаза оставались тёмными и глубокими. — Моя дорогая... — Мне больше нравится французский вариант. — Мa chérie, je ne te laisserai pas boire ce thé fort! — А какой чай мне пить? Похожий на мочу или водичку чайного, блять, цвета?! — возмутилась Мэрр низким голосом, да так, что русские слова прозвучали грозно. — Да, — быстро ответил парень и бросился ей на шею, примкнув к ней губами. Девушка ухмыльнулась и выпалила: — Пизда тебе, хлопчик! Я никогда не забуду, как подумал тогда: "Моя дорогая, нам осталось просто наслаждаться друг другом!"