Из тонкого хрусталя

      Дазай боялся прикоснуться к Одасаку, сколько себя помнит. Ему казалось, что стоит ему прикоснуться, он сразу запятнает непоколебимую безупречность друга своей неполноценностью. Подвергнет опасности. Потеряет.       И Ода, казалось, часто замирал на полпути к руке Дазая. Иногда он трепал волосы Осаму, когда тот не мог склеить разбитую маску весельчака.       Однажды Дазай пришёл к Одасаку домой. От кареглазого веяло жаром, бинты на его теле пропитались потом, а взгляд был мутный и непонимающий. Он сам не помнит, как дошёл до двери друга. Тот принял его без вопросов и пререканий. Дал жаропонижающее, уложил в постель. Садился рядом, стоило Дазаю как-то не так вздохнуть в беспокойной дрёме, и предельно аккуратно гладил по голове. Как будто Дазай хрустальный. Как будто от любого резкого движения он сломается. И больной помнил эти мгновения. Они намертво въелись в подкорку его мозга. И Дазай бережно хранил их у себя в голове, по сей день считая смазанные дрёмой и бредом прикосновения лучшим, что случалось с ним когда-либо.       Они были так близки, если подумать. Ода видел Осаму без бинтов. Видел его худенькое израненное тело. Видел в самом худшем и непривлекательном свете. И принимал его полностью. Таким, какой он есть.       Когда Дазай вбежал в помещение, где была схватка Жида и Оды, и увидел друга распростёртым на полу, он подумал, что, пожалуй, готов уверовать в Бога, если с его другом… нет. С его Сакуноске всё будет хорошо.       Тяжесть ослабевающего тела на руках потрясала в самом плохом смысле этого слова. Губы дрожали и кровоточили от того, как сильно Дазай кусал их в попытке подавить отчаянные рыдания, подступающие к горлу.       У Оды не осталось никого, кроме Дазая. Глупого, ненормального, странного, неполноценного Дазая, чья жизнь была сплошной ложью. Который хотел только смерти. Но только не с ним. Только не с Одасаку. Он… он действительно ценил его, окей? Ода подобрался к Осаму ближе всех. Было очень эгоистично с его стороны оставлять Дазая одного после того, как он познал, что значит быть важным для кого-то не за ум, не за свою полезность… а просто за то, что он — это он.       Но даже так. Даже так Ода в последние минуты своей жизни решил спасти Дазая. Глупого, невозможного, одинокого, жалкого Дазая.       Возможно, будь у них чуть больше времени, Осаму бы решился. А Ода… что ж. Возможно, он хотел сделать это? Сомневался ли он? Ну, наверное, было бы ещё более жестоко целовать своего друга, которого ты любишь, когда ты умираешь у него на руках.       Но, чёрт… как же Дазай этого хотел.       Это желание сопровождало его везде и всегда. Все те годы, что он скрывался, уйдя из мафии. Всё то время, что он пробыл в агентстве.       Помнится, он долго просидел на руках с телом самого важного человека в своей жизни. Дазай оцепенел. Когда кожа трупа стала холодной и мертвенно-бледной, к нему начало приходить осознание. И оно было в сто раз больнее любых пуль и ножевых, которые так ненавидел парень за их болезненность.       Он бережно закрыл глаза Оды подрагивающей рукой. Встал. Руки в засохшей крови. Ничего не проговорив, он ушёл. И пришёл под дверь к Одасаку. Который уже никогда ему её не откроет.       Не думая ни о чём, Дазай вскрыл замок и лишь после этого подумал о том, как ужасно поступил со своим Сакуноске. Со своим дорогим, ценным, исцеляющим… и мёртвым Сакуноске.       Он нашёл пачку сигарет, которые курил Ода. Которыми он всегда пах. Из глаз наконец полились слёзы. Дазай не сразу заметил это, как и то, что скулит, как побитый щенок. На мгновение уши заложило, а потом слух вернулся к нему. Он прижал к себе пачку сигарет и задрожал. И от ненависти к себе он разрыдался ещё сильнее. Так плачут дети, зовя маму. Так плакал Дазай и срывал голос, произнося имя Одасаку. Дазай ненавидел себя за слабость. За неравнодушие. За нерешительность. За то, что он допустил это. За то, что так и не рассказал. Он не мог ничего сделать, но отчаянно злился на себя. Думал, что если бы повернул время вспять, обязательно бы спас его.       Спустя годы Дазай грустно улыбается и смаргивает слезу. Пусть только в одном мире из всех возможных, пусть не рядом с ним, но Ода жив. Жив и пишет свой роман. Который ему, Дазаю, прочитать не суждено.