Выздоровление
9 мая 2022 г., 02:22
5 Seconds Of Summer — Catch 22
Ким Тэхён умел быть смешным. Говон при виде его непременно прикрывала лицо ладошкой и посмеивалась негромко, так, что плечи едва сотрясались. Через просветы в пальцах глядя на улыбчивое лицо парня, обязательно замурзанное после развозки овощей и фруктов и работы на ферме, на густые чёрные волосы, что завивались от любого признака влаги в воздухе или утреннего душа, на отцовский джинсовый комбинезон, что болтался у него на бёдрах, будучи слишком большим. Лично Тэхён ничего из этого не считал смешным. Это было его обычной жизнью — донашивать за отцом и братьями, не иметь лишней копейки на поход к парикмахеру и пачкаться везде и всегда, пока выполняет поручения матери. Семья Ким была знаменита на всю деревню своими теплицами, а всё потому, что у старшего Кима при жизни руки из нужного места росли, и он не только обеспечил свою семью всем необходимым на первое время после его внезапного ухода, но и научил сыновей поддерживать то, что он сотворил. В этом плане Тэхён был лучше всех — у него не было амбиций, на него, как на младшего, денег всегда не хватало, он был жаворонком и всерьёз любил копаться в огороде, с удовольствием каждый день отмечая, как и что подросло. Он же и занимался развозкой, доставляя овощи и фрукты круглый год на голубом выцветшем пикапе, который умещал в багажнике до двадцати заполненные ящиков. — Мне занести это в дом? Тэхён прикусывал щёку с внутренней стороны, приказывая себе перестать глупо улыбаться, но разве это было возможно, когда господин Чон подсчитывал деньги, не обращая внимания ни на что больше, а прекрасная Говон выглядывала из-за его спины украдкой, как будто смущалась Тэхёна? Им отлично удавалось играть незнакомцев, хотя Тэхён всегда был слишком очевидным — его действия, движения и однажды попытка чмокнуть Говон в щёку, пока он в кухне расфасовывал фрукты, всегда были где-то на грани, рискуя раскрыть их тайные отношения. Говон говорила, что отец их ни за что не одобрит, и что её скорее выдадут замуж за старого банкира — унылого старика с жёлтой, болезненной кожей и дурным запахом изо рта, — нежели за четвёртого сына фермера. Тэхён предпочитал не лезть в правила их семьи и не думать слишком часто о том, как обидно в дневном свете притворяться никем, и только по ночам получать от Говон и страсть, и любовь, и внимание. В представлении его матери, Говон была недосягаемой наглой девицей, которая крутила всеми как хотела из-за власти её отца. «Она провела нечестный подсчёт на ярмарке, подсобив кузену, из-за чего мы проиграли!» — припоминала она тот единственный случай, даже не зная, что в тот день у Говон и Тэхёна всё и началось. Просто потому что он тоже жаждал справедливости, но это слово мигом вылетело у него из головы, стоило ему оказаться рядом с ухоженной, красивой и пахнущей ландышами Говон. Она была несомненно другой, из так званного «высшего общества», которое Тэхён обслуживал и обеспечивал овощами и фруктами сколько себя помнил. И как же приятно было получить от неё гораздо больше мелочи и ровных, словно только отпечатанных купюр. Так что для Тэхёна Говон была и оставалась божеством, до которого он мог дотянуться. Но только ночью. — Да, занеси, — господин Чон небрежно махнул рукой, заставляя Тэхёна уворачиваться, чтобы нечаянно не получить. Всё с той же счастливой улыбкой, которую побороть так и не вышло, парень поднял с земли сразу два ящика с яблоками разных сортов, и, дождавшись, пока господин Чон сложит деньги в карман куртки, висящей на крючке в прихожей, и отойдёт в сторону, рванул в кухню. Плечи и пальцы немного ныли от вечного таскания ящиков, но Тэхёну удавалось не замечать такой ерунды, когда он заприметил в пустой кухне Говон. Она стояла, прислонившись к стене с цветочными обоями, и делала вид, что рассматривает свои ногти — идеальные миндалевидные пластинки, нежно-розового цвета. — Привет, — смущённо пролепетал Тэхён, с трудом водружая ящики на стол. Говон сперва взглянула на него искоса, словно оценивающе, затем пробежалась взглядом по пустой гостиной, лестнице и прислушалась к далёкому покашливанию отца на улице. — Привет, — ответила она, делая осторожный шаг в сторону стола. И ещё один. И ещё. До тех пор, пока не оказалась так близко к Тэхёну, что ему оставалось только расставить руки в стороны и обнимать её, целовать, осыпать ласками и не отпускать никогда. Тэхён поцеловал её спешно и импульсивно, думая, что она оттолкнёт его, если он подумает задержаться на её губах. Но она наоборот притянула его ближе, мягкими, тёплыми пальчиками обтираясь об его щёки и стирая пятнышко грязи. — Сегодня всё в силе? — спросила она с придыханием, хотя поцелуй длился не более пяти секунд. Тэхён заговорщицки улыбнулся, а затем кивнул. Он и сам хотел спросить у неё об этом. — Тогда ты подъедешь за мной после полуночи? Он снова кивнул, и встрепенулся, расслышав приближающийся кашель. Им пришлось отстраниться друг от друга — Говон стала копошиться в ящиках с фруктами, а Тэхён двинулся к выходу, планируя перенести оставшиеся. — Тэхён, — позвал его господин Чон, когда он показался на крыльце, — ты можешь глянуть вместе со мной одну машинку? Ни о каких «спасибо» и «пожалуйста» не было и речи. Тэхён был из той семьи, в которой эти волшебные слова заменялись звоном монет. — Да, конечно, — воодушевлённо ответил парень. Вместе с господином Чоном он направился на задний двор, искренне нахваливая подержанный автомобиль, который новый владелец хотел привести в идеальный вид. И пусть Тэхён не был мастером на все руки и гораздо хуже своих старших братьев разбирался в механике, господину Чону не отказал и вместе с ним задержался на добрых полчаса, перепроверяя всевозможные причины неполадки. После он был ещё более замурзанным, но вместе с тем и более счастливым — ночь была ближе, а тогда он покончит с работой на ферме и окажется в одурманивающих объятиях Говон, что с таким трепетом жмётся к нему прохладной октябрьской ночью и целует уж очень отчаянно, словно в последний раз. — Возьми себе тысячу вон, — отмахнулся господин Чон, взволнованный и увлечённый предстоящей работой, — там, в кармане чёрной куртки, в прихожей. Тэхёну редко доверяли подобное — то ли боясь, что он возьмёт больше из жадности, то ли по ошибке, но господин Чон меньше всего переживал о таком сейчас — ему бы только возиться с машиной. — Говон, — Тэхён позвал её, войдя в дом, и она сразу выглянула из гостиной, — ты не могла бы, пожалуйста, дать мне тысячу вон? Господин Чон сказал мне самому взять, но я не хочу лазить по его карманам. Говон тяжко вздохнула, словно он просил её о чём-то невероятном, непосильном, но всё же выдвинулась к нему в прихожую. Она сама перевернула отцовские карманы, а затем выделила Тэхёну ровно тысячу вон, пользуясь моментом передачи денег, чтобы лишний раз подержать свою руку в его. У него были большие мужественные руки, шершавые из-за вечной физической работы, с мозолями на ладонях от лопаты и топора. — Я выйду ночью на перекрёсток, ладно? — шёпотом спросила она. — Мама сказала, что брат сегодня будет ночевать дома, и я не хочу, чтобы он увидел твою машину. — Да, — пожал плечами Тэхён, — без проблем. Увидимся тогда после полуночи.***
— Боже, ты только посмотри на себя, — Тэквон тыкал грязной ложкой из-под супа в сторону Тэхёна, — как можно было сесть задницей в помои для свиней? — Но это ты меня толкнул, — возмутился Тэхён, всё ещё задыхаясь после пробежки по ферме. Он закашлялся на очередных словах брата, хрипло и со свистом, подключая к разговору ещё и мать. — Ну давай, простудись! — запричитала она, бросая бобы, которые отбирала. — Вот заболеешь, и кто будет заниматься доставкой? — Может, пора уже Тэквону или Тэджону? — прокомментировал Тэхён, потирая шею, потому что горло действительно саднило. Это всё из-за братьев. У него было много работы, а у них выходные от учёбы и потому они затеяли свою любимую игру «Кто первым достанет Тэхёна». И они оба были первыми, даже гран-при могли бы получить. Пока он орудовал лопатой в страшный ветер, срывающийся весь день, они топтались по грядкам и подавили немало тюльпанов, что были на продажу. А в теплице оборвали целый ряд клубники, совсем как дети малые, а мама Тэхёна за это отругала. И главное — Тэквон действительно толкнул Тэхёна в помои, когда тот возвращался домой с ящиком батата. — Они оба учатся, — завелась мама, заставляя Тэхёна жалеть, что он вообще что-либо сказал, — когда им, по-твоему, отдыхать? И они не только тело своё напрягают, а мозг! — Которого у тебя нет, — пропел Тэквон, облизывая ложку. Тэхён до боли прикусил язык, чтобы не сказать ничего более. Ни о том, что у него мозгов вообще-то предостаточно, и он мог бы найти специальность, на которой с радостью провёл бы минимум четыре года. Ни о том, что он не учится только потому, что денег не хватает. Или потому, что мама не успела родить ещё одного сына, на которого можно было бы спихнуть всю работу. Вот если бы отец был жив, он бы предпочёл сам работать, а сыновей всех до единого учиться отправил бы. Как это было при жизни, когда первым пошёл учиться ныне живущий отдельно, со своей семьёй, Тэсон; и как было с Тэджоном, который пошёл изучать фермерское дело в местный колледж, когда сам «фермерство» в одно место имел; и теперь вот с Тэквоном, на обучение которого пошли последние сбережения семьи. При отце и Тэхёна отправили бы учиться, а теперь он внезапно стал неродным, нелюбимым ребёнком, который был нужен только ради работы и поддержания семьи. Иногда Тэхёну хотелось уйти, сбежать куда-нибудь, чтобы больше никто его не донимал, и не за кого было делать всю работу. Тогда он бы мог заниматься выращиванием растений в своё удовольствие. Он снова закашлялся, потому что вдохнул сухого горячего воздуха из приоткрытой дверцы грубки. Поленья успокаивающе потрескивали, а такое приятное тепло разливалось по груди и животу, пока мама не захлопнула дверцу. — Нечего тут стоять, — проронила она небрежно, — лучше иди и помойся. Воняет так, что дышать невозможно. Тэхён и сам собирался это сделать. Не ехать же ему на встречу с Говон в таком виде? Ему просто нужно было собраться с духом, чтобы выбраться в это время во двор и быстро ополоснуться, пока ветер пробирал до костей. С собой он прихватил миску, чтобы застирать комбинезон, полотенце с мылом и сухую одежду. Он всё ждал подвоха от братьев, потому торопливо елозил куском мыла по груди и животу, пока то всё норовило выскользнуть из рук. Назад он нёсся опрометью, стуча зубами от холода и расплёскивая воду из миски на тапки. — Тэхён, — судя по голосу, мама немного остыла, — завтра утром сходи к Тэсону — ему нужна помощь с рыбой. — Я съезжу, — буркнул он не слишком довольно. — Сходишь, — с натиском повторила она. — Восемнадцать километров? — удивился Тэхён. Мама указала в сторону рассевшегося на диване Тэсона, тот был весь в чтении книги. — Твои братья завтра едут в город — встреча с однокурсниками. А ты можешь взять велосипед. Отвернувшись, Тэхён закатил глаза. Он был зол из-за всех этих крохотных препятствий, которые делали его жизнь невыносимой. Например, из-за велосипеда, колёса которого предстояло подкачать перед завтрашней поездкой. На сегодняшний день из откровенно хорошего была только Говон, которая ждала его на перекрёстке. Всегда, ожидая, она топталась в своих туфельках на месте и сжимала в руках сумочку со всякой девчачьей дребеденью, которой в итоге даже не пользовалась. Но Тэхён был в восторге от её женственных образов и этого глупого желания подражать своей матери. За то, какой прелестной она была, он мог простить ей вспышки ребячества и праведного гнева, когда он делал что-то неугодное ей, когда отказывал в чём-то, сдерживал её желания. Так было с самого первого дня их настоящего знакомства, тогда, на ярмарке, когда она пообещала пересчитать голоса, если он отдаст ей отцовскую зажигалку. Эта зажигалка была не просто из лимитированной серии шестидесятых годов, она была тем, что досталось Тэхёну лично от отца. Как-то тот поймал Тэхёна на попытках курить и отругал его сильно. Он сказал, что если ещё раз поймает на таком сына, не поленится расстегнуть пряжку и снять ремень, но если Тэхён обещает больше не баловаться с сигаретами, он в качестве подарка отдаст ему свою зажигалку — серебристую, с узором в виде лозы и журавликом. Тэхён дорожил подарком. Использовал его редко, но постоянно чистил и заправлял, чтобы она всегда горела ярко. И отдать такую ценную вещь Говон он никак не мог. — Ты куда? — вдогонку спросила мама, когда Тэхён уже накинул куртку, чтобы уйти. Он снова покашливал, чем бесил всех присутствующих. — Подкачаю велик, — солгал он, подгребая ключи от пикапа и вновь выходя в прохладную октябрьскую ночь.***
Бёдра Говон прижимались к бёдрам Тэхёна вплотную, затем медленно отстранялись и вновь наступали. Она упиралась коленями в водительское сидение, а руками цеплялась за широкие мужские плечи, активно двигая тазом и создавая то будоражащее всё внутри трение, от которого у Тэхёна ещё больше в горле пересыхало. Он сказал Говон, что, кажется, простудился и у него жар, но она не восприняла его слова всерьёз, рассмеявшись его попытке флиртовать, ведь жар у него мог быть только из-за неё, а не из-за ледяного ветра, на котором он проработал весь день. Пока она часто выдыхала ему на ухо, он старался вдыхать понемножку, чтобы не задыхаться и не кашлять в самый неподходящий момент. А он приближался, уверенно, быстро, с каждым новым столкновением их бедёр. Говон даже задрала платье, а ещё расстегнула ширинку на джинсах Тэхёна, чтобы лучше чувствовать его через тонкую ткань белых трусиков. Он сегодня был безынициативным, потому ей самой приходилось направлять его руку к своей груди, развязывать шнурки на платье и седлать его, лениво развалившегося на сидении. Тэхён предпочёл бы этой ночью просто посидеть вместе, поболтать об учёбе Говон или своей работе, пожаловаться на братьев и сестру, пока она тоже жаловалась бы на брата, выудить из неё жалость к себе простудившемуся, когда завтра его ждал долгий заезд. — Фух! — Говон кончила чуть менее бурно, чем обычно, ещё немного елозя на бёдрах Тэхёна, а затем целуя его в губы и слезая на соседнее сидение. Несмотря на то, что работала только она, — как и кончила — выглядела она более чем просто удовлетворённой. С играющей на губах улыбкой она поправляла одежду и тыльной стороной ладони прижималась то к одной своей щеке, то к другой. — Я тоже вся горю. — Правда? — Тэхён тоже коснулся её щеки, и его пальцы были куда горячее. — Смотри, чтобы не заразилась. Он застегнул ширинку, не считая уместным дрочить при этой девушке, чтобы довести их развлечения до логического окончания для двоих. Главное, что она была довольна. Пока Тэхён возился с джинсами, Говон расстегнула сумочку и достала оттуда пачку сигарет. Она сунула одну в рот, пожевала фильтр, а после повернулась лицом к Тэхёну, требуя, чтобы он подкурил. Ей очень нравилось, когда он доставал из бардачка отцовскую зажигалку и подносил маленький ярко-оранжевый огонёк к сигарете, попутно освещая лицо Говон. Она считала это сексуальным, а он — лишней тратой их драгоценного времени. После тяги и выдоха в машине стало нечем дышать. Сухой затяжной приступ кашля Тэхёна вызвал у Говон смех. Она ещё и нарочно выдохнула ему в лицо, так забавляясь. — Покатаешь меня сегодня вдоль вересковой пустоши? Или свозишь к морю? Ночью оно должно выглядеть потрясающе, — с нарастающим восторгом говорила она. — Разве ты не должна вернуться домой пораньше, чтобы брат не засёк? Тэхён очень надеялся, что она должна. У него голова гудела, и он не знал, сколько ещё сможет разрываться между сквозняком из приоткрытого окна и запахом никотина в машине. — Нет, — твёрдо сказала она, — сегодня всю ночь можно гулять. — А как же строгий господин Чон, которому ни в коем случае нельзя нас поймать? — он криво усмехнулся. А вот Говон посерьёзнела. Она ведь не зря ему пересказывала, как отец однажды руку на неё поднял, когда она принесла домой подделанный табель успеваемости. Всего один раз, но у страха глаза велики, прямо как у Говон, когда она припоминает тот случай. — Он нас не поймает, если ты будешь меньше болтать и скорее заведёшь машину. Все надежды Тэхёна провалились в глубину сегодняшней ночи. В конце концов, он ведь и сам хотел провести её с Говон, так к чему сейчас это сопротивление и навязчивое желание выпить Парацетамола и отправиться в постель? Он успеет позже, когда у Говон снова начнутся пары, а работа останется только в теплицах, а не на полях.***
— Просыпайся! — визгливые нотки в голосе Тэквона граничили не то с испугом, не то с раздражением. Тэхён больше рассчитывал на второе, упираясь ладонью в солому и стараясь оторваться от самодельной подушки. — Что? В чём дело? — промямлил он хрипло, не в силах открыть глаза. В его движениях не было уверенности, а в руках — силы. Утомлённые от тяжёлой работы мышцы дрожали, а тупая головная боль металась внутри черепной коробки, то сдавливая виски, то упираясь в затылок, то отдаваясь звоном в ушах. В горле у Тэхёна было совсем сухо, сглотнуть представлялось невозможным, и он только прикусил язык, когда Тэквон со всей силы пнул его ногой. — Вставай, придурок, — кричащим шёпотом затараторил он, подбивая Тэхёна носком кроссовки, — господин Чон здесь. На секундочку Тэхёну показалось, что это всё ещё сон, иначе зачем кому-то вроде господина Чона быть здесь? Тэхён позаботился о том, чтобы подбросить Говон до дома к утру, и проследил за тем, чтобы она беспрепятственно забралась в дом, никому не попавшись на глаза. — Ким Тэхён! — зычный разъярённый голос господина Чона прокатился по полупустому помещению, эхом отдаваясь в ушах Тэхёна. Тэквон ещё раз больно пнул брата, заставляя его рассесться в соломе, с прилипшими к волосам и одежде соломинками. — Это и правда ты? — злость на лице господина Чона была дополнена какой-то гримасой боли, но она всё равно не могла сравниться с тем, что вырисовывалось на лице Говон, которую он тащил следом, неуклюже держа за локоть. Позади плелась и мать Тэхёна, расстроенная, с опущенной головой. А ещё дальше, у самого выхода, стоял хмурый парень — как Тэхён полагал, брат Говон. Непонимающий взгляд Тэхёна был развеян грубым и резким голосом господина Чона. Он встряхнул Говон за плечо, и та скривилась так, словно это было очень больно. — Скажи, взял ли Тэхён те деньги, — потребовал он у дочери. Стеклянные глаза Говон расширились, в них скрывался неподдельный ужас и капелька сожаления. Тэхён мог её понять. Утром господин Чон залез в карман куртки, а денег там не оказалось, и в первую очередь он должен был заподозрить Тэхёна. Это логично. Ничего нового. А Говон всего-то нужно было сказать, что она лично ему тысячу выдала, а остальное вернула на место. — Я… — запаниковала она, стыдливо опуская взгляд. — Я видела, как он забрал всё из твоей куртки. Брови Тэхёна подскочили от удивления, но возмутиться не хватило сил. Он был растерян, точно кто-то в спину нож всадил, причём по самую рукоятку, и дышать от этого стало труднее. Голова ныла, а перед глазами всё стояло перепуганное лицо Говон. — И сигареты? — с нажимом спросил господин Чон. — И сигареты, — пробубнила Говон тише, ещё ниже опуская голову. Она боялась столкнуться с разочарованным взглядом Тэхёна, потому что тогда из-за своей лжи она чувствовала бы себя неважно. Учитывая, что Тэхён видел у неё сигареты. Он должен был обо всём догадаться. И догадался. — Да, — сдавленно ответил он, беспрерывно глядя на Говон, — я взял. Про-… Ему не дали шанса извиниться — сначала господин Чон, замахнувшись, со всей силы влепил ему оплеуху, затем поддал Тэквон, снова пинаясь, а в конце завопила мать. — Как только совести хватило! — стала качать она головой, драматизируя излишне громко, так, что голова Тэхёна после всех мучений запросто могла бы взорваться. — Ещё и куришь? Куришь? Отец говорил тебе бросить… Тэхён поджал нижнюю губу, опуская взгляд на солому, на которой сидел, на ноги господина Чона в чёрных ботинках, совсем новых, на туфли Говон, сияющие в дневном свете, что проникал через стеклянные окна, на резиновые сапоги брата, на поношенные тапочки мамы, такие грязные и чёрные, что настоящий их цвет так навсегда и оставался бы тайной, если бы Тэхён не видел их когда-то новыми, купленными отцом. Он смотрел и думал, что не заслуживал всего этого. И ладно от господина Чона, ладно от вечно недовольной матери, но от Говон… Это разбивало ему сердце. — И куда ты всё подевал? — пристал снова господин Чон. — Я потратил, — пробормотал Тэхён, не смея отказываться от своих слов и подставлять Говон. В конце концов, от Тэхёна ничего другого и не ждали — подумаешь, фермер какой-то, который нечаянно увидел сравнительно большие деньги, вот и взял, надеясь, что его не поймают. Как хорошо, что нашлась такая проницательная Чон Говон, которая всё видела и пальчиком указала. — На что ты потратил? — вспыхнула мать, замахиваясь на младшего тяпкой, с которой ранее была в огороде. — Все сыновья как сыновья, и только тебе вечно нужно во что-нибудь вляпаться! Тэхён уныло кивал, покашливая негромко, в то время как сглатывать было больно, не то что говорить. У него всё тело ныло, а голова горела, так же, как и уши. Он мог себе представить, как будет развозить товар позже и как каждый если не спросит, то хотя бы посмотрит так, словно всё о нём знает. И всё потому, что у него сейчас голова раскалывается, чтобы кому-то что-то доказывать или выставлять Говон плохой. Только и оставалось, что успокаивать себя тем, что она совершила ошибку, и это рано или поздно забудут. Хотя воспалённый мозг кричал Тэхёну, что никто ничего ему не забудет, ни копейки, что взяла себе Говон. — Какой позор, — бухтел господин Чон, — ты обязан всё отработать. И пускай каждый знает, что с тобой деньги нужно держать при себе. Брат Говон у выхода вздохнул и вышел первым, всё так же хмуро наблюдая за всем. Затем ушли Говон и господин Чон. Затем Тэквон. И только мама осталась, чтобы капать Тэхёну на мозги. — На что ты потратил деньги? Сколько там было? — не унималась она. — Все несут в дом, а ты просто потратил? Пил, верно? То-то взгляд расфокусированный. Теперь все в деревне знать будут, и кому понадобятся твои овощи, если возле тебя стоять страшно? — она поцокала языком. — Этот шаткий бизнес, в который твой отец всю душу вложил, теперь окончательно провалится. Тэхён упал обратно на солому, не желая слушать. Мама никогда не бывает на его стороне, сколько бы раз он правду не сказал, и распыляться ради того, чтобы выслушивать, какой он плохой, раз соврал, не хотелось. Она пнула подошву его кроссовки ногой. — Ты чего разлёгся? Бери велосипед и вперёд к брату, рыба тебя ждёт. Тэхёну умереть хотелось, а не на велике через три деревни ехать, чтобы провести целый день за очисткой рыбы от шелухи. Потом будут все руки порезаны. — Сейчас, — хмыкнул он хрипло, прижимаясь ладонью к кадыку и болезненно сглатывая. Он хотел полежать ещё пять минут, но мама стояла над душой, подгоняя, и пришлось встать. Тэхён и умыться не успел, как мама выпроводила его под новую ругань. Педали крутились тяжело, ветер обдувал покрывшийся испариной лоб, а мышцы ног горели от того, сколько усилий приходилось Тэхёну прилагать. Он только и делал, что выставлял то левую руку, то правую, показывая направления водителям, но умудрился где-то ошибиться и чуть не пал жертвой автомобильной аварии. Гудок и свист шин немного отрезвили Тэхёна, заставив его сделать паузу неподалёку от вересковой пустоши. Ветер гулял среди фиолетовых цветочков и тёмно-зелёной травы, заигрывал с одиноким дубом на холме, что тянулся к самому небу. Покачивая могучими ветвями, он тоже указывал направление, а белые облачка катились по небу туда, куда гнулись ветки. — Не болит? — в сознание Тэхёна прокрался чей-то вкрадчивый голос, а когда он отвернулся от пустоши и одинокого дерева, крепче сжимая руль велосипеда, недоумение на его лице стало слишком очевидным. Если бы не последние несколько часов агонии из-за простуды, Тэхён решил бы, что сошёл с ума, но первой его мыслью был жар. У него сильный-сильный жар и галлюцинации. — Что, простите? — запыхавшись, спросил он, боясь моргнуть и развеять это наваждение. Перед ним стоял выкопанный Ким Уджи — его отец. Точно те же чёрные вьющиеся волосы, как на фото из гостиной, рабочая рубаха, влажная от пота, и комбинезон, который Тэхён только вчера постирал и вывесил на веранду сохнуть. — Голова, — мужчина чуть усмехнулся, поднимая кулак ко лбу и сам себя постукивая. Тэхён вдохнул поглубже щекочущий в носу холодный воздух и ощутил лёгкое покалывание в пальцах, которыми цеплялся за руль, но голова и правда не болела. Как и горло. Такое с ним случалось только после тонны лекарств, которые он принимал на ночь, а утром был как огурчик. Правда, это утро показало, что без медикаментов подобного чуда случиться не может. — Не болит, — он немного нахмурился, отталкиваясь от асфальта и вместе с велосипедом продвигаясь на пару сантиметров вперёд, к незнакомцу, чьи черты и голос были слишком знакомы. — Пап? Его неосторожное предположение вызвало у мужчины кривую усмешку — такую иногда Тэхён мог видеть в зеркале. — Да, Тэхён, — сказал он, переводя взгляд в сторону, к пустой трассе. Тэхёну ничего не оставалось, кроме как проследить за его взглядом и ахнуть, ужаснувшись собственному паршивому виду. Ким Тэхён и раньше ради своей семьи и её обеспечения был готов в лепёшку расшибиться, но ведь не буквально, как то, что сейчас оставалось от него и его велосипеда. Теперь понятно, почему голова не болела — непонятно, почему всё остальное не болело. — Я мёртв? — изумился он, взглядом следя за увеличивающейся красной дорожкой, утекающей в сторону вересковой пустоши. — Точно не живее меня, — весело ответил отец, тоже разглядывая последствия аварии. А Тэхён так глупо думал, что проскочил. — Меня уже никак не спасти? — в его голосе не было отчаянья, но он выглядел подавленным, даже хуже, чем после ложного обвинения. — Боюсь, что нет, — задумчиво протянул отец. — А тебе хотелось бы вернуться? — Не то чтобы… Но люди будут говорить, что я заслужил. Какой-нибудь господин Чон наверняка скажет: «Ну вот и кара Господня, наказание, достойное этого наглого вора». И пускай теперь кто-то попробует сказать, будто Господь справедлив. Тэхён хотел защитить свою губительную любовь, а теперь прослыл на всю деревню нехорошим человеком. Посмертно. — А ты заслужил? Тэхён неуверенно качнул головой. Он не думал, что сделал в своей жизни что-то настолько плохое, чтобы в свои девятнадцать оказаться на обочине пустой трассы, так и не доехав до пункта назначения. Он, разумеется, совершал плохие поступки, и злился на брата и мать, даже на Говон, когда она так стыдилась их отношений, но теперь стыд испытывал именно он. Но кого это беспокоило? Ещё день назад он был примерным фермером, сыном, братом и парнем, как ему казалось. А десять минут назад, после лжи, свалившейся на него, он оставался всё тем же для самого себя, вне зависимости от того, что думали о нём господин Чон или какой-нибудь другой сосед. После смерти его мнение о самом себе не поменялось, но чужое мнение, по сути, обесценилось. — Тогда тебе, пожалуй, не о чем жалеть, — огласил отец, подходя к велосипеду сзади и усаживаясь на багажник. Тэхён не почувствовал ни малейшего изменения с тех пор, как он сел. Возможно, в этом было преимущество смерти — никакой тяжести, никакой боли. — И куда нам? — Вперёд. Вересковая пустошь пританцовывала, перешёптывалась, а Тэхёну всё казалось, что в этом шёпоте он различает знакомые слова. По привычке он вытягивал руки, объезжал машины, которые ни ему, ни его отцу не грозили, усиленно крутил педали, ни капельки не утомляясь по пути. Должно быть, Тэсон у себя дома прямо сейчас задавался вопросом, почему Тэхён добирается так долго, и понятия не имел, что доехать ему вообще не суждено. С одной стороны Тэхёну хотелось задержаться на дороге, чтобы узнать, кто заметит первым, кто решится пощупать пульс, кто вызовет скорую и сопроводит его до больницы; как отреагирует мама, как братья, как Говон. У Тэхёна был только нездоровый интерес, — если таковой у мёртвых имелся, — к тем живым, что его знали. Глупо, наверное, но он до последнего больше всего верил в Говон. Её оплошность с украденными у отца деньгами — ерунда, она слишком боялась, что её накажут, и солгала. Господин Чон наверняка сам решил обвинить Тэхёна, просто потому что больше некого было. — Остановись здесь, — папа легонько коснулся его плеча, и Тэхён ощутил его призрачное прикосновение. Они проезжали неподалёку дома Чонов, как раз минули перекрёсток, у которого прошлым вечером Тэхён караулил. Там же он бросил велосипед, а сам поспешил к дому, чуть не пробегая мимо приоткрытой дверцы олдскульного автомобиля господина Чона. Отец успел его окликнуть как раз вовремя, чтобы Тэхён поднял взгляд карих ясных глаз на лобовое стекло, за которым мелькала макушка Говон. — Что она делает? — с искренним непониманием спросил он. Тэхён сделал несколько неуверенных шагов к машине, чтобы солнце, отсвечивающее от стекла, свои лучи сместило на чёрную крышу, давая увидеть улыбчивое лицо Говон. Оно вспыхивало оранжевым и потухало, вновь вспыхивало в свете горящего огонька. Он лился из серебристой зажигалки с журавликом. — Прекращай играть с огнём в машине, — пробурчал недовольно её старший брат. Он попытался отобрать у Говон зажигалку, а она захлопнула её, как это частенько делал Тэхён, притворяясь крутым. Вдобавок она высунула язык, дразнясь. — Злишься, что она досталась мне? — игриво спросила она, не выглядя и вполовину такой же смущённой, как тогда в сарае, когда лгала о том, что Тэхён взял деньги. — А ты сам не хотел говорить той старухе, что Тэхён мне её проиграл. — Не говори так о несчастной женщине. Имей хоть немного уважения, она — госпожа Ким. И Тэхён не проиграл, — недовольство в тоне парня достигло пика, и он заговорил полушёпотом, такой же разочарованный, каким сейчас был Тэхён. — Ты очень жестока, Говон. Она слегка пожала плечами, как бы говоря: «Ничего личного». — Между прочим, это ты мне проиграл, — нараспев произнесла она, вытягивая пустую ладошку в сторону брата и щуря глаза: — Помнишь, как на ярмарке ты сказал, что мне ни за какие деньги мира не выкупить зажигалку Тэхёна? Я достала её бесплатно. — Из кармана мертвеца, — буркнул парень. — Кто же знал, что так выйдет? — Говон выдохнула. — Тэхён такой чертовски надоедливый! Я даже не думала, что он заступится за меня. Надеялась, что папа просто не поверит ему, когда он скажет, что не брал. Таким как он никогда не верят… — И у тебя даже сердце не ёкнуло, когда он сказал, что взял, чтобы не подставлять тебя? — всё сильнее хмурился её брат. — Зато у него ёкнуло, суицидник хренов… Тэхёну сложно было взгляд оторвать от этой парочки, такой невероятной ему казалась эта картина. Говон не просто обманула отца, она обманула ещё и Тэхёна. — Нет, — шёпотом сказал он, — нет, она не могла… — Но сделала, — возник из ниоткуда почивший господин Ким. Тэхён опять вперился взглядом в Говон. Она смеялась и щёлкала зажигалкой перед лицом брата, а тот отмахивался от обжигающего огонька. — Она знает? — Тэхён встрепенулся, сглатывая нервно скорее рефлекторно, нежели из-за нужды. — Да, — отец виновато поджал губы, — вышло очень удачно: господин Чон вернулся после встречи с полицейским, которому как раз сообщили об аварии. Так что Говон знает. И твоя мать тоже. А Тэхёну повезло избежать ещё большего позора — было бы классно вернуться вечером домой и столкнуться носом с полицейским, которого на него натравил бы господин Чон. Но теперь это будет проблематично — он уже столкнулся носом с асфальтом. — А теперь знаешь и ты, — на выдохе проговорил папа, снова выглядя виноватым в том, что показал сыну то, что ему категорически запрещалось видеть с уже разбитым сердцем. И опять же. Его знание было полезным при жизни, но после смерти ничего не стоило. — И что мы можем предпринять? — стиснув руки в кулаки, спросил Тэхён. Он ещё никогда и никому не хотел отомстить. Ему было в большей степени сносно, когда братьям доставалось всё, а ему — ничего, когда кто-то унижал его из-за бедности или недооценивал важность его работы. Но обман Говон был просто отвратительным. И ради чего? Ради зажигалки. — Вроде написать жалобу высшим силам или нечаянно устроить возгорание от украденной зажигалки? — предположил отец и сразу же всё опроверг: — Мы не можем. По эту сторону всё бессмысленно и мы бессильны. Ты можешь только наблюдать, знать и переосмысливать. — А как же озлобленные духи? Двигающиеся предметы? Дома с привидениями? — Ты комиксов начитался, — с неловкой улыбкой сказал отец. — Иначе, ты думаешь, я бы ни разу не помог тебе, наказав распоясавшихся старших? Или не подсказал о намерениях Говон? Тэхён опустил плечи, сдаваясь. — Тогда какой смысл знать, если я ничего не могу исправить? Уж лучше бы он ушёл, думая, что Говон будет за ним плакать, чем увидел её высмеивания. Он чувствовал себя таким пустым долгое время, но из-за желанной любви, которой ему так не хватало в семейной жизни, тянулся к Говон и с удовольствием поглощал всё, что она давала, неважно, в каком виде. Говон была его первой последней любовью, а на деле иллюзией, в которую он безоговорочно верил. — Горькая правда как микстура: быстрее выпьешь — быстрее выздоровеешь, — туманно ответил отец, глядя куда-то вдаль, куда им только предстояло выдвинуться. — Тэхён, нам пора. Тэхён с трудом отвёл взгляд от машины, теряя из виду как Говон, так и отцовскую зажигалку, и сам как-то моментально перегорел. Он снова чувствовал себя пустым и лёгким — излишки бытия призраком. — Куда мы едем? — спросил он, мысленно возвращаясь к велосипеду, брошенному у обочины, и это как-то мигом откинуло его к воспоминанию о собственном теле, истекающем кровью где-то там, у вересковой пустоши. — Вперёд, — повторился отец, то ли подразумевая под этим долгое путешествие в Чистилище, то ли дорогу с остановками в других местах, с другими людьми, о которых Тэхёну ещё предстояло всё узнать. Но в действительности оказалось, что быть пустым — лучше, чем переполненным. Если бы Тэхёна сдерживал океан чувств, ему захотелось бы сделать больше остановок, и у него осталось бы много сожалений. А так он уходил с маленьким камушком на сердце, от которого, так или иначе, должен был избавиться, потому что в смерти это ничего не значило. В смерти вообще ничто ничего не значило. И это была её лучшая часть.
