Мёртвая роза

— Чонгук, ты же сам должен осознавать, что это ненормально. В кабинете повисает тишина, и только настенные часы делают «тик-так», «тик-так». От Юнги ничего не скроешь. Юнги видит синяки; видит усталость в глазах и кричащее отчаяние, но помочь не в силах. Он играл роль зрителя. Также разговаривал с экраном, раздавал персонажам советы и орал о том, что они поступают неправильно, но что делают люди в телевизоре? Правильно, они тебя не слышат. Мину оставалось наблюдать за тем, как его друг рушится на глазах, словно песочный замок, построенный ребёнком. А ведь когда-то он таким и был: интересный, простой, прячущий в глубине башни-души доброго принца. Улыбка не сползала с его лица и некоторые знакомые даже часто шутили, что он самый настоящий вечный ребёнок, но повзрослеть Гуку пришлось быстро и неожиданно.  — Юнги, пожалуйста, — с тяжелым вздохом говорит младший, прикрывая лицо руками. Мин знает, что тому просто невыносимо слушать его нравоучения, невыносимо, когда его тыкают носом в собственное дерьмо, как нагадившего дома кота, потому что согласен с каждым юнгиевым словом и предложением. Согласен, но перед собой бессилен. Жизненного ресурса в последнее время хватает лишь на то, чтобы плыть по течению, путаясь в выброшенном в море мусоре, и ждать конца. Время идёт медленно, еле-еле переставляя свои тощие ножки. Или тянется, как жвачка. У него так много обличий. На улице пасмурно, на улице холодно. В душе холодно, дома холодно. Он будто застрял во временной петле, где всё повторяется раз за разом, прокручивая дни, как старую пластинку. Иногда хочется верить, что всё это плохой сон, и ты вот-вот откроешь глаза и спокойно вдохнешь, ощутив спокойствие всем телом, но единственное, чем ты награждён — дуновение холодного ветра, забирающегося под куртку своими ледяными руками. Машины, снующие толпы и мигающие вывески. Вон та девушка, ждущая своё кофе, её же наверняка кто-то ждёт. Встретит, обнимет и поцелует. Скажет, что любит за просто так. Чонгук бледный, как нетронутый художником мольберт. Только под одеждой на ребре скрывается целая галактика, оставленная любимыми руками. У него грязные отросшие волосы, собранные сзади в маленький хвостик и очень тонкая кожанка. Благо, от офиса Юнги к квартире недолго идти. Юнги он жизнью обязан. Тот всегда был рядом. Остался один из огромного круга друзей. Единственный, кто выслушает и обнимет, разрешая измазать свой дорогой костюм слезами и соплями. Он поддержит и всегда даст дельный совет, но если бы только Чон их слушал. Подъезд старый и задрипанный. С зелёных стен сыплется краска, а лифт изрисованный и исписанный, с мигающей лампочкой. Приходить сюда приходится уже год, но каждый раз страшно, как в первый. Что его ждёт сегодня? Возможно, этот вечер станет одним из немногих, когда сердце заколотиться сильно-сильно, а губы опухнут от нежных поцелуев. А может, как обычно. Это как азартная игра. Только вместо азарта в Гуке говорит зависимость. В квартире никого. Только на кухне открытое окно пропускает звуки с улицы, перемешанные с холодом. Чонгук закрывает его, замечая на столе букет красных роз. Его любимые цветы. Банально? Возможно, но они действительно самые красивые и лучше всех пахнут. Тэхён всегда ассоциировался именно с ними: такой же красивый и привлекательный, но ранящий своими острыми шипами до крови. Влюблённые мы слепнем. Видим лишь идеальную картинку, любуясь каждым движением и лаская слух любимым голосом, а когда зрение возвращается, то уже поздно. Боже, как же поздно, когда привязанность встаёт у штурвала, не давая здоровому рассудку даже рядом подышать. Чон ставит цветы в красивую вазу и добавляет в воду ложечку уксуса, чтобы те дольше жили. Приготовить что-нибудь? Нарисовать? Сил нет, а ведь сейчас только пол пятого. Он находит в старом холодильнике трёхдневный суп и несколько ложек становятся его ужином, а дальше сон, такой нужный и облегчающий. Тэхён приходит поздно ночью, с громким грохотом сбивая с полок вещи. Чонгук открывает глаза, когда что-то громко разбивается. Он кутается в простынь, натягивая огромную футболку на худые бёдра и идёт на звук, надеясь, что парень трезвый. Ким стоит спиной, разглядывая содержимое морозильное камеры в поисках пива.  — Тэхён? — тихий голосок проходится по комнате, заставляя старшего обернутся. Гук хочет сделать шаг навстречу, но тут же одёргивает ногу, болезненно заскулив. Пятку что-то проткнуло. Они схватился за раненую голою ступню и опустил глаза на пол, пытаясь в полумраке разглядеть, что же это такое. Ваза. Та ваза, где красовались розы, сейчас покоится на плитке в виде мелких осколков, а сами цветы валяются рядом. Тэхён смотрит будто с насмешкой, глумясь над мальчишкой.  — Что? — спрашивает Ким, ловя на себе грустный взгляд. — Ты сам их на такое место поставил. Ты вечно должен что-то запихнуть в жопу, чтобы я потом спотыкался, — еле понятно мямлит парень, ступая на остатки вазы ботинками с толстой подошвой. Его шатает, как на корабле, но он всё ещё может прижать Гука к твёрдой и ледяной стене.  — Но ведь они были на столе, — шепчет Чонгук, всхлипывая, потому что ему пришлось встать на больную пятку, размазывая на полу выступившую кровь. От Кима так противно воняет. Ужасная солянка из женских духов, дешевого коньяка и табака забивается Чону в нос, вызывая отвращение.  — С чего ты вообще взял, что эти цветы были для тебя? — голос его приглушённый и хриплый, он липко ощущается на оголённой шее и ушке. Младшему перестает хватать воздуха. — Разве такому можно подарить цветы? — хмыкает парень, хватая мальчика за лицо большой ладонью. — Посмотри сначала на себя в зеркало, блять. Вот что это? Ты когда последний раз голову мыл? А одевался красиво? В общем бы себя в порядок привёл, а то ходишь как псина ободранная, мне тебя в люди стыдно вывести, — кричит ему в лицо Ким, выплёскивая всё больше и больше желчи с каждым словом, но перед мальчиковыми глазами сейчас точно не эта картина. Наверное, это защитная реакция мозга, чтобы он не взорвался слезами перед человеком, перед которым это делать опасно. Он смотрит сквозь Тэхёна, будто того здесь нет, а чужая слюна не брызжет во все четыре стороны. Вот они год назад: счастливы, красивы и утонувшие друг друге. Увязший в Киме Гук. — Кот, ну чего же ты, сейчас тебе булочек твоих любимых купим, а? — улыбается старший, заправляя чёрную прядь за розовое от смущения ушко. Чонгук смеётся, поедая мучное. С особым аппетитом он запихивает булки себе в рот, половина начинки которых валится на лавочку под ним, а Тэхён кажется таким радостным и милым в свете вечернего солнца. Он достаёт телефон и делает пару снимков своего мальчика на память. Чон тогда был действительно прекрасным. Его чёрные локоны ерошил ветерок, глазки светились, как огоньки, а, сжимающиеся в попытке словить салфетку, ляжки ещё были мягкими и подкачанными.  — Мне даже трахать тебя противно! — Гук приходит в себя, когда орут ему прямо в ухо.  — Т-Так чего ты ещё здесь?! Почему не уйдешь от меня?! — неожиданно для самого себя выкрикивает Чонгук, со всей силы отпихивая пьяное тело. Да так, что тот аж ударяется головой о навесные кухонные шкафчики.  — Да? А ты хочешь этого? С кем же ты тогда останешься? Тебя же кроме меня не полюбит никто, я тебе клянусь, — зло произносит Тэхён, сощурив глаза, — Ты никому нахуй не сдался, так что посиди и подумай над своим поведением. После этих слов парень снова уходит, громко хлопая дверьми. Чонгук, наконец, дает волю своим эмоциям. Он скатывается по стене вниз, натягивая на себя упавшую в ноги простынь. На ней кровь уже застыть успела. Он содрогается в рыданиях, жадно глотая воздух, чтобы наполнить им лёгкие, ведь кажется, что те со скоростью сжимаются и мальчик вот-вот задохнётся. Он обнимает себя, взвывая так надрывно и жалко, что к самому себе ненависть растёт в геометрической прогрессии. А в чём Тэхён не прав? Друзей у него нет, выглядит он хуже трупа, а родителям он больше не сын, потому что нормальные люди не могли воспитать «гомика». Юнги? Да, друг всегда примет и успокоит на какое-то время, но ведь у него своя жизнь. У него свой любящий и радостный Хосок, встречающий его с работы с конфетами и мягкими игрушками, словно ребёнка. Даже если бы Мин и взял его под свое крыло, то Гук лучше убьёт себя, нежели станет такой обузой и так много сделавшему для него человеку. Чуть успокоившись, он собирает себя в кучу и идёт в ванную, чтобы перемотать ступню и вынуть кусочек стекла из неё же. Сделав это, шипя от боли, он набирает ванную холодной воды, потому что горячей нет, и лезет в неё прямо в футболке и трусах, чтобы смыть с себя запах перегара, исходящий от Тэхёна, и отрезвится, оставляя больную ногу на бортике. Гук чувствует себя натуральным наркоманом. У него больши нет целей, внешности и нормальной жизни, только дикое пристрастие к тому, что его убивает. Он закрывает веки и медленно погружается под воду с головой. Завтра ждёт ещё один тяжелый день.