Контроль боли

Джина любит Шэда. А ещё жить. Любит просыпаться самым ранним летним утром и ёжится от прохлады, пока ветер путается в волосах. Любит читать и представлять, что вот вот ее суженый предложит ей руку и сердце, или ее умирающая никому не нужная тетушка завещает ей свой огромный особняк с привидениями. Джина любит жить. Джина любила жить. Джина любит кошек. Жаль, что мисс Андерсон, хозяйка квартиры, совсем не разделяет эту «шерстяную» любовь. Ну и ладно, Джине это никогда не мешает подкармливать толпы уличных кошек, приводя их к подъезду и, словно детям, объяснять, почему они вынуждены остаться снаружи. Джина любит Шэда, а Шэд ее. Привыкнув друг к другу, они срослись своими телами, и невидимые нити не позволяют им оторваться друг от друга. Входя в комнату Джины, Шэд повсюду искал ее руки, ее ясные, но такие затуманенные болью серые глаза. Он привык слышать ее смех, но теперь, слушая беззвучный шум этой вселенной, Шэд старался слышать только его. Как жаль, что Джина больше не может чувствовать. Она не живет, она существует. В ее сердце больше нет крови, только бензин. Что-то пошло не так, оставив девушку в собственных мыслях о начале и конце. Она пыталась снова попробовать, заставить себя жить, выдергивая сознаете с того света. Пыталась завести друзей, пообщаться с родителями, но видимо им всем было не до неё. Остался лишь Шэд и боль, жаль, они не могут помогать ей справляться вдвоём. Пришлось выбирать. Джина любит боль. Любит так, что задыхается, царапая запястья. Джина любит этих бабочек в животе, что начинают порхать от одной улыбки или взгляда Шэда. И ей совсем чуть-чуть нравится та боль, разрывающая ее изнутри. Зачем она себя обманывает… Когда Шэд уезжает, все снова становится «по-обычному», бабочки превращаются в смертоносных убийц, которые кромсают внутренности своими крыльями — лезвиями. Джина любит лезвия, ведь они причиняют боль. Ей нравится ледяное спокойствие тонкого металла, совершенно обвораживающего и невероятного. И она держит его в руках. Девушка многое может сделать. Джина любит Шэда и боль за то, что они могут помогают ей почувствовать себя живой. Пусть и таким способом, но все же. Важно лишь продержаться день, лишь пережить его. Ей уже давно плевать, что подумают другие. Никто ведь не узнает. Джина ведь на самом деле думала, что никто не узнает. Все ведь действительно хорошо. День — порез. И так каждый раз. Никто не знает, и не должен. Она все контролирует, и все нормально. Замечает ли это Шэд? Нет, но он всегда говорит, что в глазах Джины читается лишь одна фраза: «Да, я в плену, но я не сломлена» Он был уверен, что она справится. Он поставил на ее победу. К сожалению, ничто не вечно, и любой секрет однажды всплывет на поверхность дохлой рыбой. Джина ведь просто забылась, позволила себе слишком много, потеряла контроль. Она как обычно сидит в ванной, прикладывает прохладный успокаивающий металл к коже, в ожидании новой порции жизни. Что-то пошло не так, рука соскальзывает. Она не хотела, правда. Лезвие проходит слишком глубоко, рассекая зеленовато-синие тонкие вены на нездорово бледной коже. Джина сильно испугается, что даже не чувствует боли, цепенея, не реагирует, теряя драгоценное время. Когда шок проходит, сил пережать порез почти нет, лишь наблюдать, как алая жидкость льётся и льётся, пачкая кафель в ванной. Попытка выбраться из ванной оставляет яркие разводы повсюду: на кафеле, на занавеске, на бортиках ванной. Джина все же садится на пол, пытаясь не паниковать. Лишь когда кровь потекла по ее рукам, капая в прозрачную воду, Джина поняла, что жива. Она хочет жить и любит жизнь. Время бежало быстро, слишком быстро. Джине так страшно. Она изо всех сил хватается сознанием за реальность, пытаясь не вывалиться из неё, не заснуть. Но так хочется закрыть глаза, веки такие тяжелые и уставшие. Джина цепляется за отголоски реальности и размытое изображение крови на светлом кафеле. Она что, умрет так просто? вскрывшись на полу? Джина не хотела. На самом деле не хотела. Но разве это будет волновать кого-то из ее родственников, когда им сообщат о самоубийстве? — Нора? Что случилось? — спрашивает Шэд, прижимает плечом к уху телефон, наливая в стакан немного отельного отвратительного виски, чтобы хоть немного расслабиться после работы. — Шэд… Шэд, присядь. — голос подруги его девушки звучит уж как то слишком трагично. В душе парня серым ядовитым цветком распускалась тревога, — Джина, она… Джина вскрылась, — кидает девушка и глубоко дышит, пытаясь справится с эмоциями. — Что? Нора, это не смешно. — Какие шутки, Шэд?! Миссис Андерсон нашла ее в ванной, когда не смогла докричаться до неё с первого этажа. У Шэда из рук выпадает стакан, звонко разбиваясь он деревянный пол. Это что, правда? Джины… Джины больше нет?.. Самоубийство? Почему? Из телефона слышится голос девушки: — Джина не оставила даже записки. Потому что так и не было задумано. Это была случайность. Она даже не попрощалась с ним. Джина ведь не хотела, на самом деле не хотела умирать. Она просто хотела почувствовать себя живой, испытать хоть что-то. Джина контролировала ситуацию, но все всегда идёт не так, как хотелось. Шэда разрывают рыдания, он сидит на полу, обхватив колени руками, сжимая телефон, рыдает. На другом конце провода, слыша всю эту боль друга, тихо плачет и Нора. О Джине, о Шэде, обо всем, что сложилось не так. Как они не заметили раньше? Почему не спасли? Как, черт возьми, они не увидели, как их родной человек рассыпался, медленно уничтожая себя? Они были так слепы. Не видели состояние Джины. Со дня похорон прошёл почти месяц. Шэд не может спать — перед глазами Джина. Парень не спит ночами, заливая в себя тонны кофе, по выходным алкоголя. Он все срывается, плачет, обнимая руками колени, как в первый раз, покачиваясь в темноте. — Ты даже не попрощалась…-Шэд смотрит в стену и говорит в пустоту, но, почему то ему кажется, что если говорить одно и тоже вслух ежедневно, то нужный человек обязательно тебя услышит. — ты даже не попрощалась… Почему, черт возьми?! — выкрикивает Шэд и снова плачет, задыхаясь в слезах. — Я не хотела… — у Джины внутри все буквально разрывается, при виде своего, родного человека в таком состоянии. Она кладёт ему руку на плечо, жаль, что Шэд ничего не чувствует. — Я не должна была прощаться. — Шэд не слышит и не знает, несмотря на то, что Джина продала бы душу дьяволу, королю Ада, Сатане, если то нужно, чтобы он услышал. Она ведь не специально. Шэд всхлипывает, кутается в одеяло, сворачиваясь в клубок. Похож на кота. Джина тоже плачет. Плачет от бесконечной любви. К Шэду, к котам, к жизни… но не к боли. Девушка плачет рядом с ним, затем наклоняется к парню, убирает за ухо тёмные кудри, прилипшие ко лбу, то ли от слез, то ли от пота, и целует его, ненадолго прижимаясь губами ко лбу, но вместо привычного тепла есть лишь холод. Шэд, будто что-то чувствуя, подаётся вперёд и закрывает глаза. Его дыхание успокаивается, становится ровнее, хотя и все равно подрагивает. Джина проводит рукой по его курчавым волосам, улыбается сквозь слёзы и ложится рядом, кладя голову на ладони. Она смотрит на Шэда, и тот засыпает, проваливаясь в сон. — я не собиралась уходить. Но теперь, прощай…