Глава VIII. Экзамен
29 июня 2022 г., 17:11
Stereophonics — In a moment
Она не похожа на остальных. Возможно, я понимаю это по тому, как она третий день к ряду лупит этот бедный манекен для отработки ударов. Он напоминает мне меня: Ватсон так же скачет вокруг, пытаясь вбить в меня хоть немного жизни, хотя бы еще один лишний час, с таким же отчаянным остервенением решая собственную проблему. Вероятно также, что дело в покрасневших от слез глазах и том, как она отворачивается в спешке, заметив, что больше не одна в зале. Со стороны может показаться, что у нее вовсе нет никакой цели, кроме причинения боли, но с каждым точным попаданием ее промах становится только очевиднее. В голову, в грудь, в живот, — ее алиби годится лишь для испуганных трибутов вроде Саммер. Не за тем она пришла сюда одна, пока остальные из ее альянса еще спят. Стены вторят звукам ударов, напоминая мне о спортзале в школе. В каком-то смысле в ней мы существовали по тем же законам: главное — вовремя занять сторону. Если ты один, то должен быть очень сильным. Такой симулятор жизни в миниатюре. Чему удивляться, что закон выживания звучит так же. Я раскусил ее почти сразу — по тому, как она пытается слиться с шайкой Мориарти, всегда на вторых ролях. Они смеются — она вместе с ними. Они делают гадость — она оказывается рядом. Но каждый раз запаздывает ровно на такт для того, чтобы выглядеть искренней. Я научился определять такие вещи по Лестраду и его компашке: ему всегда был нужен этот лишний момент. — А, это ты, — бормочет она, возвращаясь к своему занятию. Я прохожу к секции с метательным оружием и пробую несколько луков, выбирая тот, что лучше сидит в руке и подходит мне по росту, — и, отложив его в сторону, беру первый попавшийся из тех, что остались. Оружие на Арене не будет подстраиваться под меня, так что стоит заранее учиться подстраиваться под обстоятельства. Кроме того, лук, что я взял, вряд ли хуже невидимого, так что привередничать было бы странно. На нем даже есть полочка для стрелы — мог ли я мечтать о большем? (Видел бы меня Шерлок: я сам с трудом представляю, что собираюсь делать). Я пытаюсь разобраться, как зарядить стрелу, параллельно вспоминая все, что услышал на уроках Лестрада, — надеясь, что мозг способен усваивать информацию, даже когда вся кровь находится в другой части тела. Еще раз сверяю позу. Заряжаю стрелу, помещая кончик между указательным и средним пальцами, при этом чувствуя на себе заинтересованный взгляд Антеи. О ней я не беспокоюсь. Уверен, мы оба достаточно умны, чтобы хранить секреты. Натягиваю тетиву и, замерев, убираю пальцы, — но в последний момент рука дергается, и стрела падает, даже близко не долетев до мишени. Плохо. Перебираю все, что говорил Лестрад, пытаясь понять, в чем проблема. Его голос начинает звучать в голове сам собой: Ты должен быть абсолютно спокоен, когда стреляешь. Между тобой и целью не должно быть сомнений. Смысл не в том, чтобы сильнее натянуть тетиву или прицелиться точнее, а в том, чтобы полностью владеть собой. Я не должен представлять, что он здесь, но, по странности, это придает мне уверенности и сил. Я снова натягиваю тетиву, целясь, как он учил вчера. Заряди стрелу. Представь выстрел. Медленно выпускай воздух из груди и, задержав дыхание, стреляй. Когда он говорит об этом, это звучит просто. Я смогу. Вторая стрела попадает в цель. Я закусываю губу, пряча улыбку, и почти готов обернуться, чтобы увидеть его самодовольное лицо и услышать «я же говорил», но его здесь нет. Я тренируюсь еще какое-то время, не давая первому успеху успокоить меня. Так и есть: получается не все, но я пробую разные луки и стрелы, надеясь ухватить принцип. Когда я заканчиваю, Антея все еще в секции борьбы, но теперь уже тренируется с голограммами. Те появляются в воздухе, выскакивают из ниоткуда и разбиваются, как только их дрожащих тел касаются ее нога или кулак. То и дело звучит противный сигнал о том, что одной из них удалось ее достать, и ее это злит. Наконец она выбивается из сил:«ВЫ МЕРТВЫ», — объявляет программа.
— Впечатляюще. — Для девчонки, — комментирует совершенно живая Антея недовольно. — Большинство из нас не умеют даже одной десятой от этого. Она на миг поднимает кукольные глаза от стола с инвентарем, но не спешит отвечать. — Почему ты не согласился на предложение Мориарти? — вместо этого спрашивает она, только подтверждая мое предположение о нашем молчаливом пакте. «Я знаю кое-что о тебе, ты знаешь кое-что обо мне». Будь здесь кто-нибудь из профи, мы бы так и не заговорили друг с другом. — Потому что победитель может быть только один, и я хочу, чтобы им стал я, а не он. — Не боишься? — спрашивает она, снимая с себя датчик. — Боюсь, но не его. Она усмехается: — Тогда я тебе завидую. — Ты сильная. И красивая. У тебя наверняка будут спонсоры. При правильной стратегии у тебя будут шансы справиться без него. Какие забавные диалоги мы ведем, зная, что в таком случае нам придется нацелить оружие друг на друга. — Это моя стратегия, — говорит она, отходя от стола. — Я не жду, что ты поймешь. Ты парень. — Да, и не умею и половину того, что умеешь ты. Мой ментор впал в депрессию, пытаясь научить меня драться. Мой напарник в свободное время жонглирует предметами, которые я не могу сдвинуть с места. Все еще думаешь, что я не понимаю? Меньше всего я ожидаю, что мой ответ ее развеселит. В депрессии Ватсона нет ничего смешного. — Подойди, — просит она, отступая назад, к матам, с загадочной улыбкой. — Что? — не понимаю я. — Мне нужен партнер для спарринга. Давай, — кивает она в сторону, — пока никто не видит. У нас еще полчаса. Поднимем твоему ментору настроение.***
После ланча нас закрывают в комнате при тренировочном зале, откуда по очереди вызывают на финальные испытания с распорядителями. Можно представить, каково это — собрать и без того нервничающих трибутов в небольшом помещении, — так что к тому моменту, как за Аврелием закрывается тяжелая дверь, отрезающая любые звуки из зала, атмосфера среди оставшихся оставляет желать лучшего. — Волнуешься, принцесса? — Отвали, Джаспер, — хрипло отвечает Сильван, продолжая смотреть на сложенные между ног ладони. Тимбер рядом — расхаживает из стороны в сторону, как маятник, начиная раздражать. Сильван останавливает его рукой, посылая понятный только им взгляд. Лестрад в противоположном углу комнаты стоит, прислонившись к стене, одну руку запустив в челку. Волнуется. Оно и понятно. Проходит десять минут, а Аврелий все еще не закончил. Напрашивается вывод, что он решил показать распорядителям все, на что способен. Нервничают все, даже Мориарти покачивает ногой. Поймав мой взгляд, он натягивает мрачную улыбочку и перестает. Я все еще думаю о том, что покажу распорядителям, чтобы набрать свои пять-семь баллов за вычетом тех очков, что у меня отняли за Парад. Если бы не это, я мог бы и дальше притворяться перед ними середняком, но теперь мне нужно их впечатлить. Показать какой-то талант. Ножи? Честно говоря, не вижу, что тут впечатляющего. Лук? Смешно: сомневаюсь даже, что попаду в мишень два раза подряд, тем более что с ним я явно проиграю на фоне Сильвана. Кроме того, лучше не раскрывать это умение, чтобы распорядителям не пришло в голову убрать лук с Арены. Что еще я умею, что могло бы произвести эффект? Напрашивается ответ: ничего. Если, конечно, я не собираюсь поразить их своими идеальными стежками. Могу представить их лица. — Не переживай так, — добавляет Джаспер. — Свою пятерку ты все равно получишь. В Капитолии любят жалких. По-моему, такие, как вы, их забавляют. На это Сильван лишь отводит назад упавшие на лицо волосы и смеряет его хмурым взглядом. — О, ради бога! — кривится Тимбер. — Можешь хоть на минуту закрыть свой поганый рот? Пожалуйста? Некоторые, нервничая, замыкаются в себе, другие, как Джаспер, становятся не в меру болтливы. Думаю, мы все испытаем облегчение, когда Аврелий закончит красоваться и наконец передаст эстафету. — Смотрите-ка, гному не нравится, когда обижают его Белоснежку. Ну сходи пожалуйся лесным зверям, может, они тебе помогут. — Что за чушь ты несешь? — искренне недоумевает Тимбер, даже забыв разозлиться, явно незнакомый со сказками, которые в Первом читают на ночь. Я начинаю думать, что проблема Джаспера вовсе не в украденных костюмах и даже не в науськивании Мориарти. Напряжение в воздухе так очевидно, что даже Джаспер в конце концов затыкается, прислонив лоб к стене. Проходит еще минут пять, прежде чем у Саммер, очередь которой в самом конце, первой сдают нервы. Она начинает плакать, хотя и пытается этого не показать, но мы все слышим, как она шмыгает носом. — Ну-ну, — приговаривает Сильван, опускаясь перед ней на колени. Все профи уставляются на них. — Все хорошо, — он протягивает ей платок. — Что я им покажу? Я же ничего не умею, — между всхлипами бормочет она. — Думаешь, они чего-то от тебя ждут? — встревает Джаспер раздраженно. Если этой репликой он планировал привести ее в чувство, то добился противоположного эффекта. Услышав это, Саммер начинает рыдать. Пристес цокает и отворачивается, закатывая глаза, но Антея не выдерживает и, наплевав на взгляд Мориарти, подходит к девочке. — Дыши, — говорит она, потому что Саммер начинает задыхаться. — Давай, медленно. Не слушай его. — Ну ты и придурок, — оборачивается через плечо Сильван. — Что? — оглядывается на нас Джаспер. — Какая разница? Дыши не дыши, ее все равно убьют первой. — Послушай сюда, — вдруг подскакивает к нему Эшли и, воспользовавшись тем, что Джаспер уж точно не ожидал атаки от слабейшего дистрикта, хватает его за горло. Джаспер начинает трепыхаться, глядя на него ошалевшими глазами, но, по-видимому, хватка у того что надо. Профи бросаются на помощь, но, к моему удивлению, трибуты из Девятого и Десятого встают стеной, преграждая им путь. — Скажешь еще хоть слово, хоть одно слово, скотина, и это будет твое последнее выступление. Поняв, что помощь не придет, тот хватает ртом и вспоминает сопротивляться: потянув обидчика за косу, вскидывает другую руку к его лицу, пытаясь добраться до глаз, но тот встряхивает его одним резким движением, выбивая из него весь дух. — Ну что, не на многое ты способен без своего копья и группы поддержки, а? Саммер продолжает задыхаться. — У нее астма? — спрашивает Эшли, повернувшись. Антея передает слова девочке, и та кивает, испуганная. — У меня в кармане ингалятор, возьми. — Он снова поворачивается к Джасперу, пока Антея обшаривает его куртку, не удостоив союзника и взглядом. Профи отходят, но неожиданно за Джаспера вступается Мориарти: — Ладно, ребята, давайте будем людьми… — пробует он, примирительно выставив ладони. — Людьми? — вдруг ревет Эшли, снова тряхнув Джаспера, которого, по виду, в сознании держит один только ужас. — Да разве вы люди?! — Ладно, Эш, отпусти его, — говорит Лестрад, в отличие от меня, не удивленный таким поворотом событий. Секунду спустя Джаспер падает на пол, судорожно пытаясь вдохнуть и держась за горло, но Эшли, Эша, это не успокаивает. — Людьми?! — повторяет он, надвигаясь на Мориарти, пока рядом с тем не вырастает Моран. Эш оглядывает остальных профи, весь альянс. На его смуглом, хищном лице отражается ненависть, которую испытывает большинство из нас. — Посмотрите на себя! Ради чего вы здесь? Пока другие в ужасе за свою жизнь, вы здесь ради денег и славы, развлекаетесь за их счет! О каких людях ты говоришь, — ревет он, обращаясь к Мориарти, — вы, смеющиеся скоты? О себе, когда ты только и делаешь, что стравливаешь остальных? О нем — он кивает на Мейсона, — который смотрит на нас как на мясо? («Полегче со словами, Эш!») Или может о ней — он переводит взгляд на недовольную Пристес, — той, в ком не найдется даже капля души, чтобы пожалеть девочку? Мы — люди, — тычет пальцем он, — а вы — животные на привязи у капитолийцев. Так что не тебе, — цедит он в лицо Мориарти с бешеными глазами, — призывать меня к человечности. В тишине слышно лишь тяжелое дыхание Джаспера и редкие всхлипы Саммер. — Ты за это поплатишься, — бормочет профи, все еще держась за горло. — Не сомневаюсь, крыса, что я за это поплачусь, — шикает Эш. — Очень проникновенная речь, — комментирует Руди. — Вспомни о ней, когда Арена нас всех сделает животными. Профи тоже не выглядят впечатленными его словами. — Посмотрим, — вздергивает губу Эш, перед тем как вернуться на свое место, подальше от них. После этого все, не сговариваясь, расходятся по своим углам. Джасперу повезло, что его напарник по дистрикту отнимает у распорядителей еще несколько минут, так что к моменту, когда загорается лампочка, оповещающая о его очереди, он более-менее приходит в чувство. — Саммер, — говорю я, когда за ним закрывается дверь. Сильван и Антея все еще сидят возле девочки. — Ты здорово справилась с ядовитыми грибами. Уверен, никто из нас так не смог бы. Покажи им, судьи обязательно это оценят. — И в маскировке ты хороша. Ты же легкая, как перышко! И такая же тихая! — подхватывает кто-то. — А какой ты разводишь костер? Даже Сильван так не умеет. — Я так не умею, — подняв три пальца, подтверждает тот. Сквозь слезы, Саммер все же начинает смеяться. Она вытирает лицо. Пристес закатывает глаза, но никто из присутствующих не обращает на нее внимания. Джаспер заканчивает ожидаемо быстро. Пристес — Мейсон — Антея. Мориарти задерживается: видимо, чтобы облизать всех распорядителей с ног до головы необходимо время. Быстрее всех пока справляется Моран, чего не скажешь о его напарнике по дистрикту. Проходит десять-пятнадцать-двадцать минут, а Вольта все нет. — Похоже, среди распорядителей нашлись поклонники головоломок, — комментирует Руди. Когда загорается его лампочка, атмосфера разряжается, но не для меня. Уже Шестой дистрикт, а все еще не знаю, что собираюсь показать. Мы с Лестрадом обмениваемся взглядами. Все заняты собой, поэтому я позволяю себе незаметно пожать плечами. Он возводит глаза. За завтраком все больше обсуждали, что может показать он, а я, как водится, могу разобраться сам. И вот теперь, пожалуйста, у меня ни одной идеи. Я вскидываю бровь. Лестрад опускает голову, делая вид, что поглаживает лоб, но задерживает руку у виска и пару раз постукивает по нему пальцем. Что это значит? Показать мозг? Уверен, головоломок Вольта распорядителям будет более чем достаточно. Если только… О, выдыхаю я. Идиот. Я улыбаюсь себе под нос, но, когда поднимаю глаза, натыкаюсь на поднятые брови Тимбера. Приходится ответить ему взаимностью, взглядом, который никто не выдерживает слишком долго. Он отворачивается. На двоих у Седьмых уходит больше получаса. Я знаю, что Сильван впечатляюще орудует топором, а Тимбер, помимо этого, хорош в рукопашном бою (очевидно), но предполагаю, что к этому времени распорядители уже не столь внимательны к происходящему. — Я пойду первым, — объявляю я, хотя мы и договаривались об обратном. Если судьи заскучали, понадобится что-то, чтобы вернуть их фокус. — С чего вдруг? — спрашивает Лестрад. — С того, что я так решил, — отвечаю я, захлопывая дверь перед его нахмуренным лицом. По краям зала расставлен тот же инвентарь, что и во время тренировок. В глубине — передвижные манекены и мишени для демонстрации навыков. Я не притрагиваюсь к ним, останавливаясь в центре, и поворачиваюсь к балкону с распорядителями. Наверху, на подиуме, для них накрыт стол, откуда они оценивают трибутов, не отвлекаясь от пира. Только вот многое ли можно увидеть, вгрызаясь в свиную рульку? Грубо. Главный Распорядитель, взирающий на меня со своего наблюдательного поста у перил, кажется единственным, кто замечает мое появление. — Майкрофт. Ты должен использовать инвентарь, чтобы показать свои навыки, — напоминает он немного озадаченно. — Я знаю, — отвечаю я. — Он мне не нужен. — Нет? — распорядитель поднимает аккуратную бровь. На холсте мертвенно-бледного лица его фигурно выбритая борода смотрится как творение кисти. — Я не собираюсь ничего показывать. — А что же ты собираешься делать? — Поговорить с вами, — отвечаю я, замечая, что наш разговор привлек внимание пожилой дамы в высоком парике, остановившейся у перил с бокалом в руках. — Интересно о чем? — кажется, мне удалось удивить Главного Распорядителя; мне даже удается прогнать с его лица это мученическое выражение, уступившее место вежливому любопытству. — Думаю, вы как никто другой знаете, что не навыки владения оружием обеспечивают превосходство на Арене. Он сдержанно кивает, понимая, о чем я. — Как интересно, — высокомерно протягивает дама, лицо которой кажется мне смутно знакомым. — А что же тогда? — Прежде всего — владение этим, — отвечаю я, постучав по виску пальцем. — Насколько я помню, — вмешивается третий распорядитель, опираясь на перила, — ваш ментор выиграл, одолев соперника в бою. Я окидываю присоединившегося взглядом: его невзрачный, неряшливый вид, не говоря уже об этих залысинах под тонкими прилизанными волосами. На фоне богато одетых, щедро сдобренных модификациями коллег он смотрится почти скандально. Дама косится на него так, будто оскорблена одним его присутствием рядом. — Да, но до этого момента он почти две недели выживал в пустыне. И в том бою победил лишь проявив волю и, с позволения сказать, находчивость. Никто другой на его месте не додумался бы использовать проволоку как оружие. — Что ж, может быть, — нехотя соглашается дама. — Джон и правда умный молодой человек. Молодой. Сколько же лет должно быть ей? Украшения дорогие, но старомодные, и такой фасон, должно быть, не носят уже лет двадцать. И тут я вспоминаю, где ее видел. — С вашим ментором все понятно, но что насчет тебя? Не думаю, что ему каким-то образом удалось вложить тебе в голову свои мозги, — замечает Главный Распорядитель. — Нет, но, к счастью, у меня есть свои. И уверяю вас, они превосходят мозги все остальных трибутов вместе взятых. — Хорошенькое заявленьице, — громко гнусавит третий, но я своего добился. У нас появились зрители. — Но сомнительное. А вы не любите мелочиться. Если бы мы оценивали дерзость, вы бы, пожалуй, получили высший балл. — Сомнительное? Отнюдь. Уверяю вас, сомнения не по моей части. Вот скажем, как бы я узнал, что вы делаете ставки на трибутов, хотя это запрещено правилами? — Что? Это возмутительно! — не сразу реагирует он. — Молодой человек! Вы пришли нас оскорблять? К моему удовлетворению, как бы он ни возмущался, вокруг раздаются смешки. Что ж, возможно, это не такая уж тайна. — Терций прав, — несмотря на тень улыбки, напоминает о себе Главный Распорядитель. — Проявляя неуважение, ты вряд ли многого добьешься. — Напротив, мистер Крейн. Что есть правда, как не высшая форма уважения? Вы в Капитолии приняли нас как равных, я лишь готов ответить вам тем же. Дернувшийся уголок губ Сенеки Крейна сигнализирует о том, что он уловил мою иронию. — Именно из уважения к вам я хочу развеять ваши сомнения: это ваш муж пытается вас отравить. И, судя по вашему состоянию, ему это удастся. В воздухе проносится судорожный вздох. Собравшиеся у перил поворачиваются к Крейну, чтобы увидеть его реакцию. Но тот молчит, выдавая смятение, лишь едва заметно закусив губу. — Неслыханная дерзость! — комментирует дама, нервно теребя цепочку на шее. Остальные распорядители уже столпились на балконе и перешептываются, как слетевшиеся на сладкое мухи. — Дерзость? Мадам, дерзостью я назвал бы то, как они поступили с вами. — Я делаю паузу, ожидая, пока мои слова осядут у нее в голове. — Вы, прославленный модельер, представительница славного дома Де Кутюрье, были вынуждены уйти в тень, потому что они, видите ли, считают ваши идеи устаревшими.«Ах!»
— Никакого уважения, — отводит глаза дама, неохотно, но соглашаясь со мной. — Чего они не понимают, так это того, что классика вечна. Она вскидывает подбородок. Я замечаю в ее глазах слезы. — Шепчутся за вашей спиной, — продолжаю я, — тогда как большинство из них не больше, чем расхваленные бездарности. Однодневки. Сколько таких уже сменилось на ваших глазах. — Что бы они понимали, — говорит она. Ее губы дрожат. — Они не знают, как тяжело вам было после смерти вашей супруги. Не понимают, что такое творить от сердца. Она была вашей единственной музой… Дама энергично кивает, промокая глаза протянутым Сенекой шелковым платком под сочувственные вздохи остальных. — Все верно, молодой человек. Не знаю, кто мог рассказать вам об этом… — Никто не рассказывал мне об этом, мадам, мне достаточно одного взгляда на человека, чтобы сделать выводы. Любой, кто учился портновскому делу в Восьмом, узнает лицо Дианы Де Кутюрье из учебников. Я заметил, что вы имеете привычку касаться цепочки с обручальным кольцом, тогда как ваше собственное на пальце, и сделал вывод, что оно когда-то принадлежало вашему супругу или супруге. На вас костюм собственного пошива; такой фасон вышел из моды два десятилетия назад — но вы не признаете одежду чужого авторства. Примерно в то время вы перестали творить: вы были среди стилистов на Пятьдесят Пятых Играх, но с тех пор пропали с экранов. Виной какое-то потрясение, а именно — смерть вашей половины. Вы до сих пор носите кольцо, все еще не пережили ее уход и расстроились, когда я напомнил о ней. О ней, о вашей супруге, если учесть размер кольца и то, что вы прославилась, создавая одежду для женщин. Вы перестали творить, потому что она была вашей музой. Поверьте мне, я прекрасно вас понимаю.«Ох, а ведь и правда!»
«Откуда он знает?»
— Все так, — тихо говорит женщина. — Выводы, — встревает гнусавый распорядитель. — Я тоже могу сказать, что сделал выводы — вы трюкач и выскочка, каких мы еще не видели! И уж поверьте, я тоже определил это с одного взгляда! — Действительно, Майкрофт, все это интересно, но, положим, про судьбу мадам Де Кутюрье вы могли узнать откуда угодно. Как быть с остальным? Есть ли у тебя какие-то доказательства? Потому что пока это только голословные обвинения. — Разумеется. Чтобы вы не думали, что я наговариваю, я с удовольствием объясню ход своих мыслей. Вы, Терций, стали одним из первых, кто обратил на меня внимание, когда я вошел. — И что с того? — ворчит он. — Разве мы здесь не затем, чтобы оценивать вас? — Да, но ради этого вы прервали очень оживленный разговор с соседом по столу: делаю вывод, что моя персона интересовала вас особенно. Хотя, после того, что было на Параде, я бы не назвал это удивительным. — Допустим. Все еще не понимаю, к чему вы клоните. — Однако вы также были в числе тех, кто наблюдал за нашими тренировками. И видели, что я не показал ничего, заслуживающего внимания. С чего такой интерес к обычному трибуту? — Как я уже сказал, вы трюкач. За двадцать лет работы у меня накопился богатый опыт наблюдения за людьми вроде вас. — Может быть, вам просто хотелось меня обличить? — подсказываю я. — Скорее всего. — Вы все еще хотите, чтобы я продолжал? — Уж будьте добры! — Что ж, вы сами попросили… Не сочтите за оскорбление, но по сравнению с своими коллегами вы выглядите непритязательно, что лично я нахожу довольно странным, учитывая ваш обширный опыт, о котором вы сами упомянули. Неужели никто до сих пор не признал ваших заслуг? Но может быть, — поправляю себя я, — вы просто не любите хвастаться, что, признаюсь, довольно необычно для капитолийца. Особенно для того, кто строит себе особняк за городом. Вижу, никто так и не сказал вам, что вы испачкали рукав в строительной пыли, а к вашей штанине прицепились частички чертополоха — учитывая, как ответственно в Капитолии относятся к лужайкам, я делаю вывод, что утром вы ездили за город, проверять строительство своего нового дома. Не говоря уже о ваших пальцах… — Какой фантастический бред мы только что прослушали. Ну-ну. Пальцы. С ними тоже что-то не так? — едко спрашивает он, на всякий с случай складывая руки за спиной. — На них все еще виднеются отпечатки драгоценных перстней, которые вы носите в обычное время. Напрашивается вопрос: зачем человеку пытаться выглядеть скромнее в месте, где принято сиять? Мужчина не спешит отвечать, но багровеет на глазах. Коллеги откровенно потешаются над ним. — Может быть, они мне жмут, — наконец выдавливает он. — Неудивительно, ведь, судя по тому, что некоторые следы отчетливее других, вы продолжаете прибавлять в весе. Честное слово, по вашим пальцам можно проследить историю ваших махинаций, как возраст дерева по годичным кольцам. Так когда же вы встали на скользкий путь? Я бы сказал, — прикидываю я, — лет восемь назад. Остается удивляться, как ваши руководители еще не догадались, что, оценивая трибутов, вы уже давно преследуете свои личные интересы. Думаю, спонсоры не очень обрадуются, когда узнают, что их водят за нос. Если только вы не в сговоре с некоторыми из них. С тем как я говорю, гнев на лице распорядителя сменяется страхом и обратно; наблюдать за этими метаморфозами — своего рода удовольствие. — Это… впечатляет, — признается Главный Распорядитель в озадаченной тишине. — Впечатляет? Сенека, прикажите убрать этого наглеца отсюда, сейчас же! В жизни не слышал большего бреда! — Замолчите, Терций. А что насчет меня? Ты сказал, что меня пытается отравить мой собственный муж. Довольно дерзкое заявление для того, кто и так все время ходит по тонкому льду, не находишь? Я смотрю на него с жалостью. — Вы бледны как мел, но это не макияж, у вас стремительно редеют волосы, брови, и вы не знаете, что с этим делать. Вы время от времени хватаетесь за живот, как от резкой боли, которая накатывает волнами. Может быть, виной тому язва, но определить ее ничего не стоит, и местная медицина уж точно знает, как ее вылечить. Но нет, ваше состояние ухудшается уже давно, а прописанные лекарства не помогают. Делаю вывод, что ваш врач либо неумеха, что при ваших возможностях странно, либо дурит вас в сговоре с кем-то из вашего ближайшего круга, кем-то, кто медленно травит вас уже долгое время, — судя по кольцу, я предположил мужа. — Мужа? — Кольцо на правой руке вместо левой. — Не может быть, — отрезает он и стискивает зубы. — Он никогда… — Я вам верю, — говорю я, — забудьте, что я сказал про вашего мужа, он здесь ни при чем, теперь, когда я располагаю большим количеством данных. Вы протянули мадам Де Кутюрье платок с вензелем, но в инициалах совпадает лишь буква фамилии — кто еще, как не любящий муж, зная о вашем состоянии и о том, что вы слишком заняты, чтобы думать об этом, позаботится, чтобы платок всегда был с вами? Его, а не ваш — он довольно сентиментален, не так ли? Не похож на циничного типа, который будет столь продуманно обманывать вас в лицо. Значит, не муж, кто-то еще, кому выгодна ваша смерть. Сui bono. Кто-то, — ваш близкий или поверенный, — кто вызвался найти вам врача. Вряд ли семейный врач стал бы вас обманывать, так что, скорее всего, этот кто-то заставил вас поверить, что знает специалиста лучше. У Крейна приоткрывается рот. — Дело за малым — найти того, у кого есть возможность. Исполнителя. Вы ведь чаще всего обедаете на работе. И в этот раз вам стало хуже сразу после еды, — краем глаза я замечаю, что с тем, как я говорю, от толпы отделилась тень, и теперь незаметно крадется к выходу. — Для начала я бы поставил на того, кто все время рядом. Вы ведь проверяли еду на яды, но ничего не нашли? На этих словах Крейн и остальные оборачиваются в поисках его слуги, который уже успел дойти до двери. Поняв, что раскрыт, тот бросается в коридор.«Держите скорее!»
— Охрана! — командует Крейн, нажимая на какую-то кнопку на браслете. — Задержите его! Не проходит и десяти секунд, как двое миротворцев заводят сбежавшего обратно.«Какой кошмар. Собственный слуга»
«Казался таким милым!»
«Разве не он должен был проверять еду?»
Сенека Крейн смеряет его взглядом. Ему стоит усилий держать себя в руках, но, надо сказать, справляется он превосходно. Меня это даже восхищает. — Уведите его и не спускайте глаз, пока я не приду. — Он оборачивается ко мне. — Ты все это понял по одному лишь взгляду? — Сенека, опомнитесь, неужели вы верите в его трюки? — Успокойтесь, Терций, с вами мы поговорим позже. — Никаких трюков, простая наблюдательность, — отвечаю я скромно. Если б мне однажды сказали, что я по собственной воле окажусь в роли шута, я бы ни за что не поверил. За то время, что я здесь, мне пришлось не раз напомнить себе, зачем я это делаю. — В таком случае, прими мою благодарность. И не могу не заметить, что это довольно впечатляющий талант. — Очень впечатляющий! — поддерживает какая-то дама с собачкой на руках. — Но позволь уточнить, Майкрофт, как ты надеешься применить его на Арене? — Не его, а свой ум. Это лишь эффектная демонстрация. — Ты не ответил на вопрос, — улыбается Главный Распорядитель. — Мой ответ зависит от того, что вы для меня приготовили. — А, — он предупредительно поднимает палец, уловив мою хитрость. — Кто же раскрывает свои карты раньше времени? — Только плохие игроки, — отвечаю я и, кивнув присутствующим, направляюсь к двери. Их взволнованные голоса еще какое-то время звучат у меня в голове.***
Дверь выходит в холл, прямо к лифтам, но я не спешу вернуться на этаж. Нужно понять, где здесь обитают слуги: другой возможности остаться незамеченным в подземных помещениях, чтобы найти Нарцисса, у меня не будет. Посмотреть в конюшне? Но тогда, на ланче, Атала сказала позвать авокса, и Нарцисс пришел почти сразу… Значит, они должны обитать неподалеку от столовой, а это справа от зала. Пробравшись мимо, я сворачиваю за угол и попадаю в длинный полутемный коридор со множеством дверей. Я уже готов поверить, что забрел не туда, когда до моего слуха доносится приглушенный звон посуды и громкие голоса, лишенные капитолийских интонаций — значит, там, в самом конце, кухня. Но где же авоксы? Я едва не пропускаю момент, когда одна из дверей открывается, оглашая коридор женской бранью: — Думаешь, здесь свиньи работают и мыть не надо? Я тебе покажу, кто тут свинья! Я дергаю первую попавшуюся ручку — слава богу, комната отказывается открыта. Комната. Скорее каморка. В темноте я наступаю на какую-то палку, которая бьет меня по лбу. Не сильно, но заставляет задуматься о своих поступках. Что я здесь делаю? Ватсон же сказал… — Тряпку в руки, и живо отмой тут все! Бестолочь капитолийская! Хлопает дверь. Я замираю, но из коридора больше не доносится ни одного звука. Хмурюсь, прислушиваясь. Шаги… Внезапно загорается свет. Мы — я, в обнимку со швабрами, и Нарцисс смотрим друг на друга. Случившееся с ним лишило его прежнего лоска: пшеничные волосы, прежде спадавшие на бровь изящной волной, превратились в безжизненную паклю, — но тот, кто хоть раз видел эти ярко-голубые глаза, не спутает его ни с кем. Я резко тяну его на себя, захлопывая за ним дверь. Он смотрит на меня во все глаза и начинает мотать головой из стороны в сторону, и в какой-то момент мне приходится закрыть ему рот ладонью. Потревоженные, швабры валятся друг на друга, и мы замираем, вслушиваясь. — Тихо. Нарцисс, быстро, мне нужно знать. Папка Сирила была у тебя? Он уставляется на меня глазами на пол-лица. После чего медленно кивает. — Ты знаешь, как она оказалась у Сатин? «Нет». Но не похоже, чтобы это было для него новостью. И поступок Сатин, взявшей мой эскиз, тоже. — За ней кто-то стоит. Ты знаешь, кому могло понадобиться вредить мне? Он продолжает смотреть на меня, после чего его глаза вспыхивают каким-то новым выражением, и он начинает энергично мотать головой. Не знает или не хочет говорить? Черт возьми, времени выяснять это нет. — Почему с тобой так поступили? Из-за наперстков? «Нет». Конечно, нет. — Мне сказали, так наказывают предателей. Почему Сноу считает тебя предателем? Он смотрит на меня долго, сомневаясь, а потом бросает взгляд на дверь. — Еще секунду. Пожалуйста, Нарцисс. Пожалуйста. Мне очень нужно знать. — Я достаю из кармана сложенный лист бумаги и карандаш и вкладываю ему в ладони. В какой-то момент мне кажется, что я слышу в коридоре шаги, но он начинает что-то писать и… Он роняет бумажку и карандаш и, схватив ведро, выключает свет и выскальзывает за дверь. — Чего так долго? — спрашивает тот же голос. — Как за смертью тебя посылать. Выдыхаю. Еще немного, и я подставил бы нас обоих. Наклоняюсь, наощупь подбирая бумажку и карандаш, и приоткрываю дверь. Никого. Быстро добравшись до конца коридора, я уже собираюсь завернуть за угол, переживая это приключение со стучащим сердцем. — Ты что там делал? — спрашивает Атала, выросшая передо мной, как стена. Я отшатываюсь, вспоминая все богохульства, которые когда-либо слышал, и времена, когда любимой забавой Шерлока было пугать меня до смерти, выскакивая из-за угла. Зря я думал, что приобрел иммунитет к подобным выходкам. — Искал кабинет врача, — отвечаю я первым, что приходит в голову, хватаясь за сердце. Это немного успокаивает ее подозрительность. — Переволновался? — ухмыляется она, истолковав мое волнение по-своему. — Бывает. Медпункт слева от зала. Я провожу. — Не нужно, правда, я сам. Не хочу отнимать ваше время. Со мной ничего серьезного, — отвечаю я, потирая грудь. — Как знаешь, — хмыкает она. Атала уходит, а я спешу убраться оттуда. Лифт на Восьмом — сколько же я здесь шатался, если Лестрад уже успел вернуться? Рассказать ему? Нет, он и про авоксов-то не знает, если Руди не разболтал. Несложно представить, как он это воспримет. Лишь оказавшись под обманчивой защитой своего этажа, я раскрываю кулак с сжатой в нем запиской и хмурюсь. «Милвертон». Легче не становится. Кто это? Что это?***
Нужно взвесить все за и против. Если я спрошу у Ватсона, кто такой Милвертон, он захочет знать подробности, а значит, в перспективе убьет меня за то, что я его не послушал. Владеет он информацией или нет, от него я ничего не узнаю. Спросить у Мены? Может рассказать Ватсону — скорее всего, так и сделает. Кроме того, она не любит, когда ее беспокоят, — а судя по тому, что сделали с Нарциссом из-за этого Милвертона, в то, что это невинное любопытство, не поверит даже она. Может быть, Ватсон был прав, и я только занимаю свою голову лишней проблемой. Два события — произошедшее с Нарциссом и назначение Сатин необязательно связаны напрямую. Я заставляю себя выкинуть это из мыслей, но потом: что, если это даже не имя, а какой-то код?.. Мой мозг просто не умеет останавливаться. Проходя мимо комнаты Лестрада, я замечаю, что дверь приглашающе открыта. Хотя, может, стоило постучать — когда я вхожу, он никак не дает понять, что заметил мое присутствие, не отвлекаясь от альбома, в котором что-то яростно заштриховывает карандашом. Я прохожу вглубь комнаты и уже было хочу позвать его, когда мой взгляд падает на картину на стене, там, где в моей комнате висит зеркало. Несколько секунд мы смотрим друг на друга — я и он, нарисованный, жуткий, заточенный в раму, отгороженный от остального мира слоем стекла. Художник навсегда лишил его черт, оставив лишь пронзительные глаза с двумя размытыми дорожками слез на щеках. Их взгляд пробирает, но, даже если отвернешься, куда бы ты ни пошел, они все равно продолжат следить за тобой. Я знаю это без допущений. Это мои глаза. — Ты знал, что… — Я, может, и глупый, но не слепой, — бросает Лестрад неожиданно резко. Все же наблюдал за мной с самого начала. Я оборачиваюсь к картине. Стоит потревожить глубину, и стыд, злость, вина — все самое неприятное, что есть во мне, поднимается на поверхность. Выходит, в этой комнате, а не в моей, жил Сирил. В его рисунке я вижу любовь, обиду, агонию, и не могу успокоить происходящую во мне борьбу: словно все инстинкты восстали против меня. Я хочу кричать, громить, бежать, но могу лишь молчать, подчиниться, остаться и замереть, пригвожденный к месту под весом этого взгляда. Пока шторм не утихнет и не придет время собирать то, что от меня осталось. Я просто… — Я хотел разбить ее. Много раз, — говорит он глухо. — Так и не поднялась рука. Не из-за него. Что-то во мне считает, что я не могу так с тобой поступить. — Грег, я… — Я его ненавижу. Сама мысль о нем мне противна. Хочу, чтобы ты знал. Я смотрю на него в шоке. Никогда не думал, что он способен на такие слова, не говоря уже о чувствах. Пожалуйста, пусть в нем говорит ревность. — Ты не всерьез. Почему ты так поступаешь со мной? — Ты можешь хоть на секунду подумать о ком-то, кроме себя? — раздражается он, но, видя мое растерянное лицо, осекается и роняет лоб на сложенные руки. Я думал, что вчерашний шторм позади, но выходит, что мы лишь попали в глаз бури и нас все еще швыряет из стороны в сторону. — Прости, — стонет он, — я не знаю, что говорю. Я так зол, боже! Я… кажется, я провалил испытания. — Что случилось? — Когда я вошел, они все еще не успокоились после тебя. Просто… Почему ты пошел первым, Майкрофт? Мы же договаривались? — Потому что понял, что к тому моменту они уже перестали следить за происходящим. Все заняло больше времени, чем я думал. Они не обращали на тебя внимания? Можно бесконечно смотреть, как сменяются эмоции на его лице вместе с тем, как он осмысливает мои слова. — Не то чтобы, но… — Но? — Не знаю. Как я должен был впечатлить их после тебя? Я и пяти минут там не пробыл, когда они попросили меня на выход. Только и успел что бросить пару молотов. Аргх, — он снова падает головой, но уже на рисунок. — В смысле один за одним? — В смысле одновременно. А что? Рассмеявшись, я опускаюсь рядом и протягиваю руку к его носу, который теперь измазан карандашом. Он морщится, ища, во что бы посмотреться. — Что это за место? — спрашиваю я, поднимая рисунок. На нем изображена пещера с подземным озером, но детали так точны, будто нарисованы по памяти. Удивительно, как ему удалось передать все оттенки и блики с помощью одного простого карандаша. Вода кажется живой. Он пожимает плечами. — Видел его во сне, оно показалось мне таким умиротворяющим. Подумал, может быть, меня это успокоит. Очевидно, нет. — Когда ты перестал спать на уроках рисования? — Я и не переставал. Именно поэтому школе не удалось загубить мой талант, — смеется он и откладывает альбом в сторону. Я сглатываю, чувствуя, как вокруг меняется воздух. — Так… что ты им показал, что они так возбудились, — он смотрит мне в глаза с невинной улыбкой, меняя тему, и меня обдает жаром. В голову тут же лезут картинки вчерашнего поцелуя. Взгляд следит за мной от стены. Слишком поздно я понимаю, что попался на какой-то трюк. Напомни, Майкрофт, как ты сюда попал?***
— Ты что? — восклицает Мена поздно вечером, когда мы собираемся в гостиной, чтобы узнать наши баллы. По такому случаю она переоделась в короткое платье, главная деталь которого — огромный воротник, выполненный в виде пестрого карточного веера, начинающийся на бедре и закрывающий почти все лицо. В жизни не видел более непрактичной вещи, но, может быть, она берегла ее именно для этого случая. — Поговорил с ними. — Поговорил, — повторяет Ватсон, как будто я не трепался с распорядителями, а жонглировал ручными гранатами. Без чеки. — А что? — Ничего, кроме того, что после разговоров с тобой впору пить успокоительное, — ворчит он, явно все еще недовольный тем, что на сегодняшней тренировке мне впервые удалось дать ему отпор. И это я еще промолчал, что всего полчаса с девчонкой из Третьего научили меня большему, чем он за три дня. Вот тогда ему бы точно понадобилось успокоительное. — Намекните хотя бы, чего нам ждать. — Не уверен, что судьи поставят мне десятку, — говорит Лестрад, все еще сомневающийся в том, как прошел для него экзамен. — Один из молотов пролетел чуть правее центра. — Пролетел? — переспрашивает Ватсон. — Так, тихо! Начинается! — мельтешит Мена, гася свет и превращая электронные панели в огромный телеэкран. Смех ведущих раздается как гром, настигший нас в западне темной гостиной. Я даже вздрагиваю, пока картинка не оживает цветом. Те же карикатуры на людей извлекают из накрашенных ртов те же самые фразы и, цепляясь за настоящие воспоминания, проецируют на экран ретроспективу моей жизни. Вот я маленький — в шесть лет я так же пугаюсь при виде этих чудиков, и мама закрывает мне глаза. Сложно поверить, но когда-то их появление в телевизоре было для меня самым большим кошмаром — еще до того, как я начал понимать, что будет происходить дальше. Когда мне исполнилось двенадцать, после первой Жатвы, я сказал отцу, что теперь должен смотреть Игры наравне со всеми, потому что чувствовал, что так правильно. Это слово всегда имело большое значение в моей жизни и всегда, всегда было связано с существованием Голодных Игр. Теперь мне Восемнадцать, и я смотрю начало своих собственных Игр из гостиной Тренировочного Центра. Я все еще пугаюсь, никто не закрывает мне глаза и я все еще хочу поступать правильно. В ответ на мои мысли ведущие только гогочут, заваливаясь друг на друга, как пластиковые манекены. Можно подумать, что их десятикратно увеличенные головы обсуждают судьбу племенных лошадей перед скачками, но нет — это они о нас. — Ставка, что она переживет бойню, сегодня утром была 1 к 5! Господа, обращаю ваше внимание. Легкие деньги. — У, — качнув подбородком, вытягивает губы Цезарь. — И мы ведь еще даже не объявили ее оценку. — По-моему, несправедливо, — притворно хмурится Юпитер, что вкупе с торчащими из рыжих волос антенками смотрится лишь комично, — на кое-кого из профи вообще перестали принимать ставки. А меж тем… — Не раскрывай наших секретов! — предупреждает его Цезарь. — Ладно, ладно! Я и не собирался. Не могу испортить такое веселье, — фальшиво улыбается его соведущий так, словно знает самый главный секрет на свете. — Тем более, что осталось уже не долго, но сначала… — Ну что еще, — сдув от лица пажа мечей, заговаривает экран Мена, сжимая мое запястье обеими руками. — Невыносимо! Ну давайте, Первый дистрикт, ноль баллов! Глядя на то, как она волнуется больше нас, невозможно не засмеяться. — Что? Ненавижу, когда они так тянут. Так бы и поотрывала ему его… рожки! — Спокойно, женщина, — предупреждает ее Ватсон. — Без насилия. Они уже почти закончили. И действительно, вскоре ведущие заканчивают болтать и переходят к объявлению оценок так неожиданно, что я едва успеваю включиться. — Дистрикт 1… Аврелий — объявляет ведущий, и на экране появляются фотография трибута и цифра под ней. — Девять. Неплохо. Из двенадцати возможных баллов высший не присуждали еще никому, но профи обычно получают от девяти до одиннадцати. На экране возникают вихры Джаспера. «Семь» — объявляет ведущий, улыбаясь так, словно уже предвкушает нашу реакцию. С учетом баллов, которые с него вычли за драку, и того, в каком состоянии тот был перед экзаменом, его оценка не удивляет, но все же… — Ну и ну, — реагирует Ватсон, без злорадства. Уж если у профи такие невпечатляющие баллы, то что сказать о нас? Впрочем, следующие за ними Пристес и Мейсон быстро восстанавливают баланс сил. Оба получают по десятке. Мой взгляд останавливается на его довольном лице. Приходится даже вспомнить, как он упал на задницу вчера, чтобы не было так горько. Антея получает восемь. Мориарти. Девять? Что он с ними делает? Гипнотизирует? Мермейд и Ил-о получают по девятке. Вольт удивляет тем, что зарабатывает за свои головоломки семерку, Моран… — Десять. Следом за ним, на контрасте, у тощего парня из Шестого тройка. Руди за умение махать киркой получает только шесть. Тимбер… получает пять с учетом тех баллов, что у него вычли за Парад и драку с Джаспером. Сильван — семь. В отношении спонсорства такой результат можно назвать катастрофой. Чертов Мориарти знал, кого нужно выбить из борьбы до начала Игр. — Мда, — комментирует Ватсон, потирая бровь. — Не завидую я их ментору. Спонсоры явно ожидали от них большего. Наконец настает наша очередь. Мое многократно увеличенное лицо смотрит на нас так, как будто чья-то оценка — самое последнее, что меня волнует. Восемь. На балл больше той границы, которую я себе отмерил. Я злюсь на себя: «Придерживайся роли середняка. Не выпендривайся, но и не теряйся», как же. Ватсону стоило узнать меня получше, прежде чем давать мне невыполнимые задания. — Просто поговорил с ними? — напоминает тот, только подливая масла в огонь моего раздражения собой. Лестрад тычет меня в бок, подбадривая. Мена уговаривает, что я слишком строг к себе. — Ладно тебе. Всего один балл! Никто не может предсказать оценку наверняка. — Я могу, — отвечаю я, когда на экране возникает лицо Лестрада, и тот получает десять. — Видимо, тот последний молот все-таки попал в центр, — пихает его локтем Мена. Он отвечает вялой улыбкой, в которой читается больше облегчения, чем самодовольства. В Девятом и Десятом есть пара восьмерок. В Одиннадцатом Саммер удивляет тем, что получает шесть — на балл больше, чем Деметрий; в Двенадцатом под фотографиями Альмы и Эша загораются 4 и 9 соответственно. После объявления баллов ведущие начинают захлебываться эмоциями, но мы молчим, переваривая увиденное. — На интервью тебя спросят, что ты такого показал распорядителям, — предупреждает меня Ватсон. — Подумай об этом. И не сидите тут допоздна. Тебе нужен сон, — добавляет он, уходя. — Я тоже пойду спать, — поднимается Мена. — Обсудим все утром. Мы остаемся одни. — Ты правда расстроился из-за того, что получил на один балл больше, чем рассчитывал? — подняв брови, с иронией интересуется Лестрад. — Тебе не понять. — Ну конечно, куда мне понять твоего внутреннего перфекциониста, — он закатывает глаза и подкалывает: — А утром ты, наверное, расстроился, что попал в мишень не с первого раза. После двух-то дней тренировок с невидимым луком. Некоторое время мы сидим молча: я — бездумно наблюдая за жизнью цифровых деревьев, он — развалившись на диване и вытянув ноги, наблюдая за мной. В конце концов ему, видимо, надоедает смотреть на мой неподвижный профиль, и он протягивает руку, тыча меня в бок. — Я не очень силен в математике, так что не убивай меня, ладно? Но, судя по баллам остальных, ты вполне справился с заданием оказаться где-то посередине. — Он замолкает, но вскоре возвращается с новой идеей: — Но дело ведь не в этом, правда? — Мы не просто так придумали план. Все из кожи вон лезут, ты так стараешься. А если я даже не могу следовать собственным указаниям, какой от меня толк? Заметив его улыбку краем глаза, я оборачиваюсь, удивленный. — От тебя очень много толка, — говорит он, — особенно для меня. В первый день, вспомни. Я даже не думал бороться. Серьезно, Майкрофт, без тебя я никогда бы не собрал себя по частям. Без тебя, думаю я. Если бы ты знал, как проще все было бы, не будь здесь тебя. Он отворачивается. — Звучит, как будто я рад, что ты здесь, — добавляет он без эмоции, но я понимаю. — Знаешь, Майкрофт, когда вызвали брата, я думал, что скорее умру, чем допущу это. Потом, когда ты вышел за Шерлока, я понял, что значит, когда перед глазами рушится мир, а ты связан по рукам и ногам. Но вчера вечером… я поймал себя на мысли: если все так ужасно, как я могу чувствовать себя счастливым? Счастливым, понимаешь? В гостиной не раздается ни единого звука, кроме стрекота лампы над водоемом и гулких ударов моего сердца. — Ты сказал, что хочешь поступать правильно. Я думал об этом. — И?.. — с непонятно откуда взявшимся волнением спрашиваю я. — И я тоже хочу поступать правильно. Но, по-моему, мы вкладываем в это противоположный смысл. Спокойной ночи. С этими словами он встает и, поцеловав меня в щеку, уходит к себе. Есть только моя правда и его, но может быть, где-то между ней пролегает наша? В этот момент все, чего мне хочется, — задержать его за руку. Я дотрагиваюсь до щеки, еще не зная, что буду думать об этом, пока меня не настигнет яркий, полный волнующих видений сон, в котором никому из нас не нужно будет оглядываться или думать о своих поступках на несколько шагов вперед.
