Останься со мной

Chvrches — Afterglow

— Куда ты? — спрашивает Тимбер, когда я поднимаюсь с места, закидывая на плечо колчан. — Он должен был уже вернуться. — Его нет всего минут десять… — Пятнадцать, — безошибочно поправляю я, потому что все это время не сводил глаз с циферблата. Отпускать его ночью, в такую погоду, одного было идиотской идеей. — Ты идешь? — Конечно. — Я с вами, — оживляется Сильван, но очередной порыв ветра, не перестающего задувать снежную крошку из стороны в сторону, останавливает его на половине фразы, заставляя закашляться в руку. — Нет, — одновременно отзываемся мы, и я оставляю их препираться, а сам выбираюсь из-под навеса; ночь встречает меня враждебно, но другого я от нее не жду. Даже тишина вокруг звучит обвиняя. Ночная Арена лишает чувства пространства, все равно что пустота, растянувшаяся на многие мили вокруг; одно это ощущение поднимает волосы на загривке. Закрывшись от колючей крошки, оглядываюсь вокруг: снег, хотя и не такой частый, не дает увидеть ничего дальше пары-тройки ярдов. Лестрада, конечно же, нигде нет. Сколько бы я ни внушал себе, что это лишь мои нервы и он вот-вот появится из-за снежной пелены, это вот-вот никак не настает. — Его следы, — говорит Тимбер, испугав. Он указывает на едва различимую дорожку в снегу, ведущую к истоку ручья, и мы следуем по ней. Сильван, хоть и завернутый в спальник, все-таки увязывается за нами, и я не знаю, чувствовать раздражение или благодарность. Если с Грегом что-то произошло… Но эта мысль, как и многие другие, остается запертой у меня в голове. Все трое, мы не можем сдержать удивленных возгласов, когда дорожка прерывается и следы поворачивают совсем в другую сторону. Не чувствуя себя, я уставляюсь на них, отказываясь понять… — Идем. Шаг, другой… Под жалостливые взгляды, которые бросают на меня мои спутники, мне приходится найти в себе решимость, которая сейчас так нужна нам обоим. Я и так потерял время, но корить себя за это буду позже. А пока, все что я могу — держать лук наготове, стараясь не обращать внимания на то, что следы становятся хаотичнее, словно идущий перешел на быстрый шаг, а затем на бег. В голове против воли вспыхивают картины одна мрачнее другой. Что могло заставить Грега бежать? В такой тишине, как мы могли не слышать? Стоит позвать его, тем самым выдав себя? Инстинкт выкрикнуть его имя почти непреодолим, но что-то говорит мне, что из нас двоих мне лучше не следовать инстинктам. Решившись, прикладываю палец к губам, все так же бесшумно двигаясь меж занесенных снегом стволов. Секунды утекают, не принося с собой ответов. Мог ли он попасть в ловушку распорядителей? Не уверен, что мы исследовали этот участок леса. Что, если мы прямо сейчас движемся ей навстречу? Что, если все это — ловушка для нас? Внезапный звук запускает сердце, как наконец поддавшийся механизм. — Это вы? Этот звук, только что, вы? — Я ничего не слышал, — но это не важно, потому что звук повторяется, и я срываюсь с места. Следы теряются у разросшейся вширь ели, и я чувствую облегчение, разглядев сквозь ее могучие ветви слабый подрагивающий огонек.

***

Отогнув ветки, я сразу вижу их, ярдах в пятнадцати от нас: Мейсона и Грега, точнее их темные очертания в пляшущем пламени воткнутого в снег факела, которого не хватает, чтобы осветить всю опушку. Рядом — уже дотлевающий костер. Порыв ветра приносит с собой слабый запах дыма, и я понимаю, что Грег попался в расставленный для него капкан. — Грег! — крик Тимбера заставляет Мейсона отвлечься от лежащего на снегу Лестрада и заметить мой вскинутый лук. Секунды замешиваются в хаос: крик, узнавание Мейсона, мой смазанный ветром выстрел и последовавшее за этим отчаяние, когда миг Грег пытается встать, но сообразивший Мейсон пережимает его шею рукоятью молота и, тяжело потянув на себя, прикрывается им как щитом. — Не так быстро, — предупреждает он, дергая Грега в сторону, как куклу, пока тот отчаянно цепляется за молот, ища при этом опору ногам. — Сказать по правде, думал выловить вас по отдельности, но так даже лучше… Вы, не лезьте, — рычит он, заставляя бросившихся к нему Седьмых замереть. — Стойте, где стоите. У нас тут личные счеты. Нужно закончить то, что мы начали с Восьмым. Как тебе мой подлый приемчик, Холмс? Напал на него сзади. Знал бы ты, какое это удовольствие наконец вернуть должок. — Отпусти его, — едва отдавая себе отчет, говорю я, не сводя взгляда с окровавленного лица Грега. Плохо. Так плохо. Все его попытки вырваться для Мейсона не больше, чем досадная возня, но вскоре и те сходят на нет. Тень от дрожащего пламени мешает разглядеть его раны, но, видя, как быстро слабеет его воля к сопротивлению, собственными глазами, я не могу сдержать потрясенного вскрика. — Я сказал не двигаться! — рычит Мейсон, дергая Грега на себя. Сильван медленно поднимает ладони, показывая, что понял, но не делает шага назад, готовый броситься на подмогу в любую секунду. Чувствуя вопросительный взгляд Тимбера, незаметно качаю головой. Нет. Сердце мечется в груди, пока я сам вынужден замереть на месте, боясь, что любое неосторожное движение может навредить Грегу. Прямо сейчас я должен мыслить как никогда здраво. Просто… я не знал, что видеть его беспомощным будет так больно. Удовлетворившись вырванным хрипом, Мейсон ослабляет хватку, давая Грегу вдохнуть, но лишь для того, чтобы сдавить его горло снова. Это не может продолжаться долго. — Отпустить, когда мы только дошли до самого главного? Ну что же ты застыл, Холмс? Или уже передумал стрелять? Я сглатываю стоящие в горле слезы, пытаясь подготовить себя к тому, что происходит прямо сейчас. Раздраженно дернув подбородком, я снова целюсь Мейсону в голову, но он почти полностью прикрыт Грегом. Если я не попаду… я не смогу. Нужно заговорить ему зубы. В тишине сдавленный голос Грега звучит тихо, но пугающе твердо. — Стреляй. — Видишь? Мы оба тебя просим, — изгаляется Мейсон, и затихший ветер на мгновение освещает их бледное и окровавленное лица рядом. — Майкрофт. Слова обрываются хрипом, когда Мейсон сильнее пережимает его шею, заставляя запрокинуть голову. — Стреляй… — повторяет Грег, а я готов закричать, лишь бы прекратить это глупое упрямство, которое будет стоит ему жизни! Разозлившись, Мейсон бьет его под колено, от чего его голова замирает в неестественном положении, а из горла выходят только хрипы, но это все то же слово: — Стреляй! Я знаю, что он делает. Нам обоим понятно: чем больше разозлить Мейсона, тем больше у меня шансов. Седьмые вскрикивают, тоже видя, к чему все идет. Он сейчас сломает ему шею. — Стр… Взвинченный, я натягиваю тетиву, чувствуя, как внутри дрожит раскаленная добела струна. Этого не может происходить. Все не может закончиться так. Это безумие. — Майкрофт, ты что?.. — приближается ко мне Тимбер, но я обрываю его. — Не подходи! — Майкрофт! Их испуганные голоса перекрикивают друг друга у меня в голове, заставляя паниковать, не давая думать. Прежний Майкрофт сделал бы это. Размышлял бы так: «Мейсону все равно не уйти. Но если ничего не сделать, он задушит его прямо сейчас». Я знаю это, потому что слышу его голос у себя в голове, — голос логики, фактов. Вот только теперь к ним примешивается что-то еще. И я… не могу. Так или иначе, я упускаю свой шанс. Словно насмехаясь, ветер наносит мне очередную пощечину из снежной крошки. Мы в том же патовом положении, с тем исключением, что терпения у Мейсона остается все меньше. Ослабив нажим, он тут же усиливает его, входя во вкус на наших глазах, оставляя нас с ужасом наблюдать за тем, как движения Грега становятся все менее осмысленными. — Мейсон, — пробую я, лихорадочно соображая, как выиграть себе время. — Ты сегодня умрешь. — Раздавшийся смех сквозняком забирается под ворот, но я игнорирую его укол. — Нас больше, ты знаешь это! Но ты можешь выторговать себе шанс, если отпустишь его сейчас… — Мейсон. Чего ты хочешь? — быстро спрашивает Тимбер, пока моя рука горит от плеча до кончиков пальцев. Ветер никак не уймется. — Мы отдадим тебе оружие и уйдем сами… — Я уже сказал, что мне нужно. За предательство платят тем же. Стреляй, Холмс, и попробуй сохранить ему жизнь, или я сделаю с ним то же самое что сделал с убийцей Пристес. Считаю до трех, — но у Грега нет и этих секунд, думаю я, глядя, как Мейсон в очередной раз дергает его наверх, заставляя перебирать ногами в поисках опоры. Ветер должен стихнуть. Пожалуйста. Ну же. Помоги мне хотя бы раз. — Один. — Дв… — Ты ошибаешься, — говорю я громко. — Пристес убил не Аврелий. Удивление даже не успевает отразиться на его самоуверенном лице. Но главное, что он смотрит. Забыв про все, смотрит на меня. — А кто же? — Я, — говорю я, дождавшись окна, и отпускаю тетиву. Вместе с ней внутри меня лопается натянутая струна, а следом. Мир погружается во тьму.

***

Стрела не попадает в него. Не попадает она и в Грега. Долетев до цели, та сбивает накренившийся факел, и поляна погружается в темноту, а растерянную секунду спустя я слышу рев Мейсона и по звукам понимаю, что Грег, сделав фирменную подсечку, опрокидывает их обоих в снег. Напрасно я пытаюсь разглядеть происходящее — сейчас они не больше, чем театр теней, наложенных друг на друга на черном полотне леса, — и новая волна ужаса захлестывает меня с головой. Что я наделал? Во мгновение я оказываюсь в самом ужасном кошмаре, где слышу все, что происходит, но отрезан от них, скованный ледяной паникой по рукам и ногам. Рык, затишье, удар — и крик, без сомнения принадлежащий Грегу, разносится над лесом и остается у меня в голове, заменяя собой остальные звуки. И затем все начинается с начала, и, может, прошла секунда, а может, вечность, а может, я закольцован в своем персональном аду, но это повторяется снова и снова, а мир не предлагает мне других вариантов, переворачиваясь с ног на голову. Не знаю, в какой момент я оказываюсь на снегу, но, лишь краем зрения заметив две промелькнувшие тени, начинаю приходить в чувство. Крики не смолкают, перемежаясь с глухими отзвуками ударов. Каждый из них добавляет паники, пока я слепо оглядываюсь вокруг, ища лук, а потом все же вспоминаю про спрятанный в ботинке нож и встаю с колен. Одна нога, вторая. Крик, стук и треск сломанной ветки. Сперва я двигаюсь почти наощупь, но потом… луна выходит из-за облаков, позволяя различить силуэты, открывая взгляду происходящее на поляне. Стряхнув с себя Тимбера, как надоедливую помеху, Мейсон разворачивается, встречая кинувшегося на него Сильвана замахом молота, который тот блокирует топором, одновременно отпихивая Мейсона ногой. Пока профи пытается сгруппироваться, Тимбер прыгает ему на спину, цепляясь за лицо, но Мейсон должен быть силен как бык, если может справиться одновременно с двумя. Двумя. Грег лежит на снегу, даже не пытаясь встать. Я бросаюсь к нему, но… — Ну что? Кого теперь больше? — обращается ко мне Мейсон с неизменным азартом, в одной руке молот, в другой — нож. Сглатываю. Ситуация не на нашей стороне. Сильван на коленях в приступе страшного кашля, Тимбер — глядя на него, пытается подняться, но, сделав шаг, валится на четвереньки. Темные пятна на жемчужно-сером снегу — кровь, и она повсюду. Сделав шаг, Мейсон пинает обессилевшего Тимбера носком ботинка, переворачивая его на спину, как полудохлого жука, и снова поднимает голову на меня. — Говорил же, не стоит со мной шутить. Зря ты не слушал, — но все, о чем я могу думать — как подобраться к Лестраду. — Никто из вас. — Грег! Тимбер пытается подняться, но удар ботинком в лицо опрокидывает его навзничь. — Кричи громче, но сомневаюсь, что он услышит тебя после встречи с ножом. — Грег! — снова напрасно пытаюсь я. — Так что ты там говорил о Пристес? — он снова отпихивает Тимбера ногой. — Хватит, — просит Сильван сквозь раздирающий легкие кашель. Его раскатистый голос, поражающий силой в другое время, звучит тихо и жалко. — Прекрати. — Только я решу, когда хватит… — начинает Мейсон, но воспользовавшись моментом, Сильван находит силы для рывка. Заставив профи отпрянуть, он снова и снова замахивается топором, оттесняя того назад. Поначалу блокируя каждый удар, Мейсон начинает терять скорость, пока очередная атака не застает его врасплох. В последний момент ему удается отклониться, и лезвие чудом не рассекает ему лицо, тогда как Сильван, напротив, теряет равновесие и, ведомый инерцией, оказывается на снегу. Мейсон издает довольный смешок, возвышаясь над ним так, словно уже победил на Играх. Словно после этого боя уже ничто не встанет у него на пути. И именно в этот момент, когда он поднимает голову, собираясь посмотреть на меня, выпущенный мной нож вонзается ему в грудь, расставляя все точки над i. Следующие пара секунд тянутся как вечность, но, когда все кажется уже решенным — Мейсон кажется решенным, — тот с яростным рыком впечатывается в поднявшегося Сильвана и, упав на колени, поднимает молот над его головой. Я застываю в ожидании страшной развязки. Но она приходит с другой стороны. Взявшийся из ниоткуда Тимбер успевает схватить топор и наносит один точный удар. Казалось бы, после такого Мейсону уже не жить, но, несмотря на страшный хруст, тот остается стоять на коленях, все так же держа молот в поднятых руках. Удар раскраивает ему череп. Мейсон открывает рот, и я с ужасом понимаю, что эти странные звуки, от которых все переворачивается внутри, должны быть человеческой речью. Что-то непоправимое произошло со всеми нами. Он продолжает говорить, кричать, и эти секунды тянутся бесконечно. Молот падает в дюймах от головы Сильвана. Тот кричит от ужаса, но на грудь Мейсона приходится еще два удара, прежде чем он наконец заваливается на бок. До Игр я не подозревал, как легко и сложно может быть лишить человека жизни. — Он мертв? — Да. Да, кажется да. Все конечно. Все кончено. Едва путь оказывается открыт, я бросаюсь к распластанному на снегу Грегу, падая на колени, бестолково шаря по этой чертовой куртке в поисках замка. Даже сквозь пелену слез глаза безошибочно находят отверстие, оставленное ножом Мейсона. Распахнув куртку, я сперва недоумеваю, а затем понимаю, что готов разрыдаться от облегчения. Ну конечно, конечно. — Говорю тебе, Восьмой просто так не возьмешь, — никогда еще я не был так рад его глупым шуткам. Просто слышать его голос кажется чудом, за которое мне не расплатиться, даже если бы у нас впереди были еще пятьдесят лет жизни. И он еще смеет улыбаться. Поборов первое желание закончить то, что начал Мейсон, я отворачиваю лицо. Жив. Расколотый медальон, на который пришелся удар ножа, хранит тепло его тела, тепло его жизни, и я крепко сжимаю его в ладони. Грег касается моего локтя. — Хэй, ты в порядке? Я киваю, отрешенно. Если я когда-нибудь буду в порядке после того, что сейчас пережил. — Почему нет пушки? — Должно быть, кто-то из нас повредил его датчик. Эй, там! Слышали?! Он умер. Я слушаю их разговор вполуха и не вздрагиваю от пушки, выстрелившей сразу после слов Тимбера. — Майкрофт, — зовет Грег и шипит, пытаясь подняться, и затем снова — когда я надавливаю ему на плечо. «Лежи». — Мне нужно осмотреть твои раны, — говорю я бесцветно. Только такой идиот, как он, мог поступить так беспечно — отправиться в лапы Мейсона в одиночку. Пусть теперь даже не думает, что, как пострадавшему, ему положены поблажки, — я самолично убью его… как только удостоверюсь, что он в порядке. — Сколько я пролежал в отключке? Прости, что заставил волноваться… За это время небо успевает слегка просветлеть, предвещая приближение рассвета. Оживающий лес кажется враждебным — его резкие звуки бьют по и без того расшатанным нервам, лишний раз тревожат вымотанное тело волной забытого холода. Мысль о том, что где-то рядом лежит мертвый трибут приходит запоздало, и я встречаю ее без эмоций. Во мне самом сейчас осталось не больше жизни, чем в нем. Ужас прошлых минут кажется кошмаром, от которого мне в последний момент удалось очнуться, и я не уверен, что когда-нибудь смогу посмотреть правде в глаза и принять, что это не сон. Грег собирается что-то сказать, но снова шипит, морщась, когда моя рука случайно задевает его грудь. — Злишься, что я испортил твою куртку. — Это не смешно, — отрезаю я, но в следующий момент он открывает рот, беззвучно кривя лицо, и я останавливаюсь, вопросительно, перед тем как задрать верх от его костюма, — уже готовый к тому, что увижу. Но, может быть, не к тому, что ему пришлось пережить. — Ах, — не сдержавшись, разочарованно выдыхаю я, глядя на его ребра, сплошь покрытые свежими гематомами. При виде месива, в которое Мейсон превратил его грудь, все остальное разом вылетает у меня из головы. Я слегка касаюсь самой страшной на вид подушечками пальцев, и он с шипением втягивает воздух сквозь зубы. — Очень больно? — смягчаюсь я, зная, что его мучения неподдельны. У него наверняка сломано ребро, и, наверное, не одно. Почему же чертов Ватсон не шлет лекарства? Я повторяю просьбу в воздух, но ответом мне служит лишь надрывный кашель Сильвана и чертыхание Тимбера, оказывается, все это время стоявшего у меня за плечом. — Ты как, приятель? — Моя мать на это сказала бы «до свадьбы заживет», но откуда ей знать… — бормочет Грег и даже пытается рассмеяться, но у боли на это другие планы. — Серьезно? — вскидываю бровь я; впрочем, глядя на его мучения можно сказать, что он отомстил себе сам. — Простите, Элейн. Он не соображает… Грег, что не так? — спрашиваю я, нахмурившись, заметив, что он бледнеет на глазах. — Не знаю. Просто… чувствую себя странно. Я касаюсь его щеки ладонью, и он прижимается к ней, выглядя при этом так, словно не совсем отдает себе отчет в том, что делает. — Холодно, — бормочет одними губами. — Так холодно. Я застегиваю его куртку и отвожу хромающего Тимбера в сторону. — У него почти наверняка сломаны ребра. Нужен еще бинт, и по крайней мере обезболивающие. Как Сильван? — Не нужно ему было в это лезть. Говорит, что ему лучше, но жар так и не прошел. — Что с твоей ногой? — Нахер мою ногу! — не выдерживает он. — Почему они ничего не присылают? Разве не мы только что убили профи? Эй, вы там, жирные ублюдки! Пришлите нам гребаные лекарства, я что, о многом прошу?! — требует он, озираясь по сторонам в поиске камер; загораясь быстрее, чем вата от спички, но сейчас его можно понять. Без лекарств Лестрад потеряет сознание от боли, если я только попытаюсь сдвинуть его с места. Именно этими мыслями я занят, возвращаясь к нему под ласкающую слух тираду Тимбера, и, кажется, они слишком явно написаны у меня на лице: — Прости. Не хочу быть для вас балластом. — Не говори ерунды. — Тимбер, хватит. — Думаешь? Я только начал. Хотя бы намекните, в какую камеру смотреть, чтобы меня наконец заметили ваши лоснящиеся рыла! — Лоснящиеся рыла, — повторяет Грег одними губами, стараясь не закрывать глаза. — Парень мог бы писать поэмы. Как ни странно, метод Тимбера и правда работает — хотя его с громкостью, не сомневаюсь, его и без микрофона слышно во всем Панеме, — и на рассвете на поляну опускается парашют. Его появление заставляет нас вздохнуть с облегчением, но то, что я вижу, открыв контейнер, оставляет меня в мрачном недоумении. Это… Я пропускаю кровавую ленту шелка меж пальцев. Материал уже не хранит запах прошлого владельца, но у меня нет сомнений, кому он принадлежал. Найденная на дне записка, которую я читаю мельком и которая, впрочем, никак не объясняет этого странного подарка, заставляет меня свести брови. Что бы это ни значило, я подумаю об этом позже. — Что это? Это все? — спрашивает Тимбер, увидев шарф. — Они что, мать вашу, издеваются над нами?! — Тимбер, — просит Сильван устало, прежде чем закашляться в рукав. — Не важно, — очнувшись от тяжелых раздумий, говорю я, стараясь не встречаться взглядом с Грегом, когда тот понимает, что именно у меня в руках. — Это шелк, он все равно греет. Берите. У Мейсона наверняка остались лекарства, нужно лишь найти, где он зализывал раны. — Я пойду с тобой, — вызывается Тимбер; оно и понятно — они до сих пор воспринимают меня как беспомощного в лесу, но я не собираюсь ничего и никому доказывать. У нас просто нет выбора. — Не смотри на ногу, я смогу идти. — Кто-то должен остаться с ними. Не думаю, что здесь понадобятся услуги следопыта, — говорю я немного грубее, чем должен. У меня не осталось ни сил, ни нервов на споры: в эту увлекательную игру они могут поиграть на пару с Сильваном. — Раненый, он все равно не мог далеко уйти от ручья. Он кивает. — Будь осторожен. Как будто мне теперь нужно об этом напоминать.

***

К счастью к этому моменту весна в лесу уже полностью входит в свои права, и найти лагерь Мейсона не составляет труда. Я чувствую отвращение к самому себе, словно какой-то отголосок прошлой жизни, когда я и помыслить не мог, чтобы рыться в чужих вещах. Приходится с раздражением напомнить себе о всех тех случаях, когда я совал нос в чужие дела, прикрываясь благородными целями, потому что, как я уже успел понять, у меня сложилось не совсем адекватное представление о самом себе. Игры все равно разрушат его подчистую, так почему бы не сделать это за них? Так что да — я разбил лед на Роге, выстрелил в Пристес, дважды ранил Мейсона и убил Деметрия — в общем счете, приложил эти руки к смерти большинства выбывших трибутов. И когда теперь они тормошат чужой рюкзак в поисках таблеток, я, пожалуй, могу позволить себе не чувствовать ничего вдобавок к тупому оцепенению, охватившему меня после убийства его хозяина. Я сказал себе, что не вернусь без лекарств, но, когда они и правда находятся, не могу не выдохнуть с облегчением. Это избавляет меня хотя бы от части давящего на плечи груза. Это хорошие капитолийские медикаменты, с ними не сравнить те, что в ходу у нас в дистрикте. — Если бы мы могли достать такие лекарства в Восьмом, Вика, возможно, удалось бы вылечить, — не скрывает горечи Лестрад. Я понимаю, но игнорирую любые чувства по этому поводу. Просто не могу сейчас думать еще и о судьбе его брата, и не хотел бы, чтобы этим занимался он. Так что я хмыкаю, неопределенно, потому что, по правде говоря, как никогда близок к тому, чтобы наговорить ему лишнего. Но он замечает все равно. — Прости, — якобы виновато пробует он, вглядываясь в мое сосредоточенное лицо, пока я продолжаю разбирать то, что осталось от аптечки Мейсона. Якобы, потому что я прекрасно знаю, что ему ничуть не жаль — более того, при случае, он сделал бы то же самое снова. Подошедший Тимбер на время отсрочивает его кару. Но предложение, с которым тот обращается ко мне, заставляет мои внутренности сжаться. — Нужно дать им забрать тело. Помоги мне оттащить его. — Майкрофт, прости, — снова пробует Грег, но одного моего взгляда оказывается достаточно, чтобы он замолчал, спрятав лицо в ладонях. Мейсон весит не меньше небольшого кабана. Чертов портной, думаю я, ухватив его под мышки. Мастер по закройке костюма. Ножницы и наперстки. С самого детства у меня была четкая идея о том, что мне предстоит и чем я буду заниматься, и убийство людей в нее точно не входило. Ни Тимбер, ни я не обсуждаем этого ни во время, ни после, как если бы он попросил перетащить бревно. Гул зависшего над нами планолета единственное, что может выдать правду, но я игнорирую и его тоже. За последние годы я здорово поднаторел в отрицании очевидных вещей, а здесь, на Арене, овладел этим искусством в совершенстве. — Скажи что-нибудь, — просит Грег, когда я возвращаюсь. Он безропотно принимает от меня таблетки, но молчание гнетет настолько, что заставляет забыть о боли. — Нечего говорить, кроме того, что я никак не возьму в толк, зачем ты это сделал. Мы ждали, что ты вернешься с лекарствами, а вместо этого лекарства теперь нужны тебе. — Я не зол, но не могу игнорировать, насколько его ранение ослабило наши позиции. Господи, да мы теперь буквально привязаны к этому месту, которое я уже ненавижу всей душой. — Я почувствовал дым и решил посмотреть, кто там. Что, если бы на лагерь напали, а мы даже не были бы к этому готовы? — его слова в свете свершившихся событий звучат жалко, если не смешно. — Мне не так больно, правда… Скоро пройдет. Лекарства уже действуют. Клянусь, Майкрофт, все не так плохо как выглядит… Он пытается встать, и я едва не вскрикиваю, ловя его на полпути — каким бы наигранно бодрым ни было его лицо, бледность и испарина выдают реальное положение дел. Зашипев, наклоняю его к себе, чтобы дать себе возможность перевязать ему ребра. — Перестань строить из себя героя. — Если я последую твоему совету, ты первый перестанешь меня уважать. Моя держащая бинт рука замирает на полпути. Я мог бы не заметить этот укол в сторону Сирила, не будь он слишком явным. — Мне не нужно, чтобы ты был героем. Мне нужно, чтобы ты оставался жив, со мной. И если для этого тебе придется побыть трусом, мне все равно. Будь кем угодно, просто оставайся жив. Все остальное я смогу пережить. Пусть я и стараюсь быть аккуратным, каждое лишнее движение, пока я обматываю его грудь, заставляет его дергать щекой. — Мейсон сильнее меня. Но если бы он не напал со спины, — начинает он, словно возвращается к недодуманной мысли. — И как я мог вообразить, что ты слушаешь, что я тебе говорю… — Ты не понимаешь, — шепчет он, после того как я помогаю ему улечься на импровизированную постель из веток и сложенного спальника. — Ничего не понимаешь. Я всех подвел. — Только самого себя, но теперь уже поздно об этом думать. Попробуй поспать. Распорядители, похоже что, решают повременить со своей идеей сжить нас со свету — к полудню я констатирую, что мы вернулись на прежнее расписание смены сезонов — каждые шесть часов. Когда я говорю об этом, никто не скрывает облегчения: еще одной бури мы бы не выдержали. Меж тем, жизнь на Арене продолжается и нам нужно думать о том, как быть, имея на руках двоих больных союзников. И еще одна проблема… — Это вся оставшаяся еда? Я молчу, продолжая заранее обреченную попытку придать вчерашней дичи аппетитный вид — но при всем желании выдать это заветренное холодное нечто за блюдо не смог бы даже лучший повар Капитолия, что уж говорить обо мне. — Ты не собираешься есть? — спрашивает он у меня. — Я не голоден. — Отлично, я тоже, — легко говорит он, но от меня все равно не ускользает раздражение в его голосе. Я говорю себе быть терпеливым. — Тебе нужно откуда-то брать силы, чтобы выздороветь. Я не собираюсь спорить еще и об этом. — А я не собираюсь есть твою еду. — И облегчать нам жизнь, по-видимому, тоже. Я правда не хотел выставлять его виноватым, но так или иначе он воспринимает мои слова именно так, как они звучат. Он забирает еду из моих рук, а мне внезапно нечего сказать. Часть меня до сих пор не смирилась с тем, что он так подставил себя под удар: я должен думать о том, что будет дальше. — Не могу, — говорит он наконец, так и не притронувшись к еде. — Прости. — Если кому и стоит извиняться, так это мне. Я требую от тебя невозможного. Быть хуже, чем ты есть, — отшучиваюсь я, разделяя мясо на равные доли, надеясь, что этого хватит, чтобы хоть на время избавиться от головокружения и слабости — верных признаков того, что, что бы я себе ни думал, у меня тоже есть предел. — Ты бледный, — замечает он, дотрагиваясь до моей руки, и, сжав губы, качает головой. — Все это слишком для тебя… — Для всех нас, — замечает Тимбер, подходя ближе. Он серьезно припадает на правую ногу, но выражение его лица заставляет забыть про жалость, если это чувство во мне еще осталось. — Майк. Нужно проверить ловушки, пока не стемнело. Будет идиотизмом зачахнуть от слабости, когда вокруг полно еды. Сильвану лучше, он присмотрит. Пошли. Грег выглядит недовольным, но возразить нечего. Мы не отходим далеко и то и дело оборачиваемся на лагерь, и все же не могу не признать, что чувствую себя лучше просто уйдя с того места и заняв руки. — И… с прискорбием сообщаю, что к нам в ловушки попалось одно большое ничего, — честное слово, больше всего мне сейчас не хватает его иронии. Голод меня не беспокоит, но больным нужно откуда-то брать силы. И две галеты, оставшиеся у меня в рюкзаке, вряд ли им в этом помогут. — И что будем делать? — И это говорит человек, у которого лук растет прямо из руки. Попробуем подстрелить кого-нибудь, если, конечно, для тебя это не слишком мелкая добыча, — поигрывает бровями он. От этого предложения меня начинает мутить, но я не хочу говорить ему, что вряд ли еще когда-нибудь возьму в руки лук. По правде говоря, Тимбер и сам в печальном положении, хоть и делает вид, что нога не доставляет ему дискомфорта, — можно только представить, какими крепкими должны быть кости, чтобы их не сломал удар молота. Мой взгляд неосознанно останавливается на его спине, пока он высматривает нашу будущую добычу. Несгибаемый — первое слово, которое приходит на ум. Остается лишь порадоваться, что мы не ошиблись на их счет. — Я бы никогда не справился с ним без вас, — если я не называю имени, то только потому, что предсмертные секунды Мейсона до сих пор стоят у меня перед глазами. Можно ли благодарить за убийство? Я все еще не свыкся с новой для себя ролью. — Считай, что мы просто вернули долг, — отвечает он равнодушно, но вдруг оборачивается, подмигивая. — Но ты прав, ты бы не справился. Как насчет той дикуши? — он указывает на ель, где в укрытии хвои притаилась птица. — Видишь? — Да. — И?.. Будешь ждать пока стемнеет или все-таки пристрелишь ее? — Я? — Ну, учитывая, что я едва стою, не вижу здесь других кандидатов. Слушай, я знаю, Грег тебя оберегает, и, может, в этом есть смысл, но мы в Седьмом люди простые — если ты не поймаешь еду днем, вечером тебе нечего будет поставить на стол. Так что вперед, Майкрофт Холмс, лес в твоем распоряжении. И лучше бы тебе быть точным, если не хочешь искать свои стрелы по темноте. Но я промахиваюсь — птица успевает вспорхнуть с ветки прежде, чем я отпускаю тетиву. — Долго выцеливаешь. Все, что я думаю о попытках окружающих учить меня, в этот момент написано у меня на лице. — Если бы взглядом можно было убивать, приятель, у тебя не было бы конкурентов, но, к сожалению, приходится использовать стрелы. И, кстати, они не возвращаются в колчан сами. За следующие полчаса мне еще не раз приходится закатить глаза от его шуток, тем более, что те не способствуют успешной охоте. Ничего, ноль. Я вспоминаю, как Ватсон высмеивал непрактичность профи, и понимаю, что умереть от голода в окружении еды куда проще, чем я думал. Я снова думаю о Ватсоне — когда Тимбер начинает чертыхаться под нос. Если быть честным, ментор все чаще посещает мои мысли. Задним умом все наши просчеты видны как на ладони. Чудо, что ни один из них еще не стал для нас фатальным. — Брось это, — усталый голос Тимбера вырывает меня из невеселых раздумий. — Если поторопимся, еще успеем собрать что-нибудь до темноты. Кажется, я видел тут землянику. — Я вдруг понимаю, что все это время он держал топор в левой руке, и до сих пор не забрал у меня лук только потому, что не в состоянии держать его правой. Наверное, поэтому, заметив движение в нижних ветвях ели, я без подсказки заряжаю лук, обнаружив своей целью ту же дикушу, и почти злюсь на нее за глупость. К сожалению или к счастью, промазать с такого расстояния не смог бы даже я. Стрела немилосердна и пронзает птицу насквозь, пригвождая ее к земле. Она делает последний взмах крыльями, еще не зная, что уже никогда не сможет взлететь, а у меня опускаются руки. Победный клич Тимбера бьет по ушам. Он хлопает меня по спине. — Знал, что сработает, — ухмыляется он и, вскинув перед моим лицом правую руку, принимается поигрывать совершенно здоровыми пальцами. — Всего то и нужно было, что не оставить тебе выбора. Странно, согласен, но работает как магия, — пожимает плечами он. — Мне просто несказанно везет на учителей, — бормочу я с понятным только мне сарказмом, равнодушно разглядывая мертвую птицу. Дома, когда мать ощипывала соседских кур, я всегда спешил убраться подальше от тошнотворного запаха. Теперь я сам прикончил одну из них, но после смерти трибутов это не вызывает никаких эмоций. Тимбер прав, у меня нет выбора. И сколько бы Грег ни беспокоился о том, чтобы «сохранять мой рассудок здравым», мы оба знаем, что это самообман, который вскроется в самый неподходящий момент. — А то. Когда я взялся учить Сильвана, он не попал бы даже пальцем себе в глаз. Видел бы ты, каким он заявился на лесопилку — длиннющий, нескладный, и двух шагов не пройдет, чтобы не снести что-нибудь по дороге. Мы с белками чуть со смеху не лопнули, пока я пытался сделать из него охотника, потому что сперва пришлось учить его переставлять ноги, чтобы чего доброго не убился. И посмотри на него сейчас: сама грация. Правда белки теперь обходят его за милю… Я не могу не улыбнуться, но не столько на юмор, сколько на то, с какой нежностью он говорит о нем. Интересно, он сам себя слышит? Ответ на этот вопрос находится почти сразу. На обратном пути он вдруг окидывает меня задумчивым взглядом, в его исполнении успевшим стать назойливым, так что при всем желании проигнорировать его невозможно: — Как ты понял? — тихо спрашивает он, явно все еще в мыслях о длинных ногах Сильвана. — Понял что? — недоумеваю я не совсем искренне, потому что вопрос застает меня врасплох. — Ты знаешь что, — фыркает он. Что ж, может я и не лучший выбор собеседника для подобных разговоров, но в данных условиях выбирать не приходится… А в свете открывшейся информации ему может быть очень нужен этот разговор. — Не знаю, какого ответа ты ждешь, но я всегда знал. И ты тоже знаешь. В большинстве случаев сомнение — не знак того, что у тебя есть выбор, — пожимаю плечом я. — Когда ты слышишь этот тихий голос, у которого всегда найдется аргумент против, в тебе говорит страх. Глубоко внутри ты уже знаешь, что тебе по душе. Даже такой расчетливый человек, как я, проверял это на себе множество раз. — Да чтоб меня. А ты и правда тот еще умник. А вот это заставляет меня рассмеяться. Его восторг глуп, но неподделен. — Я больше не боюсь, — говорит он, когда мы останавливаемся, чтобы собрать землянику. — Но я не уверен, что после всего… что он все еще думает так же. Я сделал все, чтобы он понял, что этого никогда не случится. Все, понимаешь? Я ранил его столько раз, что на его месте любой давно бы смирился. — И он смирился, — киваю я. — Я слышал их с Грегом разговор и могу сказать, что ты своего добился… — Да? — разочарование проявляется на его лице, лишая его всяких красок. — …и все равно ты не смог заставить его чувствовать иначе. Можешь быть уверен, это не то, что можно запросто в себе подавить. — Я знаю это, как никто другой. — Уж ты должен знать. И пусть мои слова ранят меня самого, видеть, как с его лица сходит это отчаянное, пристыженное выражение стоит моего дискомфорта. В какой-то момент мне даже кажется, что, вдохновленный, он прямо сейчас бросится в лагерь, но он остается, чтобы убедиться, что вечером нас ожидает самый сытный ужин за эти дни. — Так… Ты уже делал это? О, боже. Его вопрос заставляет меня пожалеть о том, что я позволил втянуть себя в этот разговор. Он невыносим — и его наглое выражение красноречиво сообщает мне о том, что он прекрасно об этом знает. — Ты правда думаешь, что я отвечу, — снисходительно парирую я, потому что это единственное оружие против его насмешливой беспардонности, которое у меня есть. — С Грегом? — О, ради бога! — не выдерживаю я, и, закатив глаза, выдвигаюсь в сторону лагеря. — Это вместо «спасибо, Майкрофт»? Ответом мне служит смех за спиной.

***

Нас осталось двенадцать. Это значит, что мы миновали половину пути, но мы обсуждаем это лишь вскользь, пытаясь предположить, где могут быть сейчас остальные. Что до финальной восьмерки, до которой всего ничего, — видно, что никто из нас не уверен, воспринимать эту новость как хорошую или плохую. Никто, кроме Сильвана. Взгляд, которого он не сводит с пламени костра, говорит сам за себя. Он не может не чувствовать, что наше время утекает сквозь пальцы. — Прожжешь в нем дыру, — подает голос Грег, заметив, что я не свожу с того взгляда. В тусклом свете костра алая ткань шарфа, плотно намотанного на его шею, кажется багряной. За всеми переживаниями эта тема отошла на второй план, но теперь, после ужина, посреди расслабленного вечера, когда опасности дня остались позади, а до гимна еще далеко, мысли о том, что происходит в мире за пределами Арены, снова напоминают о себе. И мы не можем просто замолчать это. И записка, вспоминаю я, задев ее край в кармане. Всего два слова, значение которых мне еще предстоит понять. — Когда Сатин пришла тебя проводить, перед Играми. Она что-нибудь сказала? — спрашиваю я как можно равнодушнее, как если бы его можно было провести такой чушью, но я слишком устал, чтобы действительно что-то из себя изображать. — С чего ты взял что она приходила меня провожать? — Мена… — Меня провожал Ватсон. Майкрофт, что происходит? Выходит, Мена солгала мне и явно сделала это не просто так. И теперь нам на Арену присылают этот шарф, бывший визитной карточкой Сатин, сколько я ее помню. Да и тебе ли не знать, ехидно подсказывает внутренний голос. После всех тех раз, когда ты хотел затянуть его у нее на шее. — Я знаю не больше тебя, — говорю я, стараясь не показать смятения, хотя мы оба в состоянии сложить факты и сделать вывод. — Мне все это не нравится. Я наклоняюсь, чтобы запахнуть на нас спальник. Температура продолжает падать, но без снега и ветра это райский контраст по сравнению с тем, чтобы творилось вчера. Тяжело быть здесь и не знать, что происходит за пределами этого купола, но, если мучить себя мыслями, можно сойти с ума. К счастью, Грег не настаивает на продолжении темы. Он все еще слаб, но уверяет, что таблетки творят с ним чудо, и мне как никогда хочется ему верить. Мы больше не говорим об этом. Я ухожу в свои мысли, но не могу не заметить, что морщинка меж его бровей становится глубже, когда пейзаж перед нашими глазами меняется радикально. Что ж, этого следовало ожидать, но я все равно чувствую себя странно в самом «странном» понимании этого слова. — Я знал, что этим все кончится, — шутит он, прогоняя набегающую на лицо тень. — Боюсь, если эти двое продолжат в том же духе, у нас есть все шансы снова увидеть пупок Тимбера. Эй! Полегче на поворотах, парень! Чтобы ты знал, Майкрофт особенно любит смотреть. — Да, и ты не поверишь, но я предпочел бы, чтобы ты не заявлял об этом на весь Панем. — Почему нет? Зрителям стоит узнать тебя получше. Нет, ну ты только посмотри на них. Эй, эй! Никакого петтинга в моем лагере! — Ты не мог бы заткнуться?! — не выдержав, почти взмаливается Тимбер. — Пожалуйста! — Как же ты тогда поймешь, что делать? — бормочет Грег, отстав от них, но я замечаю, что выражение его лица далеко от веселья. — Тебе больно? Вместо ответа, он лишь качает головой. Тимбер поднимается, утягивая Сильвана за собой, и он провожает их взглядом. Когда в лагере воцаряется тишина, изредка прерываемая смехом Сильвана, его рука находит мою, переплетая наши пальцы, но он так и не произносит ни слова. Может, это лишь моя фантазия, но мне кажется, я знаю, о чем он думает. Потому что не могу не думать об этом тоже.

***

Tasmin Archer — Sleeping Satellite

Он знает, как сделать сложные вещи простыми. Тот день перед Интервью, подаренный нам с любезного предложения Мены, мы провели, не думая об Играх, не думая о Капитолии, Жатве и нашей роли во всем этом. Не было виноватых, мыслей, кому и почему не повезло, — ничего, кроме нас и ускользающих моментов, которые так хотелось удержать и одновременно поторопить, чтобы скорее узнать, что будет дальше. С нами. Это была его идея. Мы играли в шахматы на нарисованной на полу доске, и в роли фигур выступали шоколадные конфеты, когда он сказал: — В детстве мне всегда очень хотелось обыграть тебя. Он сказал: — Но, когда доводилось, я всегда расстраивался, думая, что ты просто поддавался мне. Спросил: — Мне интересно, изменилось ли что-то с тех пор. Ты собираешься выиграть на этот раз, Майкрофт? И, видит Бог, речь шла вовсе не о Голодных Играх. Я посмотрел на доску и прирастающую кучу конфет возле него, чувствуя себя голым. И, самое главное, не чувствуя при этом ровным счетом никакого стыда. Он смотрел на меня, как сквозь начищенное до блеска стекло, и видел свое отражение. Мои мысли были для него прозрачны, и даже я сам уже не испытывал сомнений на этот счет, но, если до этого мне самому они казались чем-то грязным, тот день показал мне, что в них еще оставалась чистота. Мы говорили, много. Смеялись, вспоминая события и поступки, которые раньше не показались бы нам смешными. Я почувствовал облегчение, правда. Отпуская сожаления о несказанном и несделанном, я почувствовал себя чуть менее придавленным к земле. И эта разница — нам нужно было так мало… Поздним вечером мы засиделись в комнате отдыха. Яблочный сидр убывал, время близилось к полуночи, но никто из нас не заговаривал о том, чтобы пойти к себе. По телесети шло какое-то кричащие шоу, где участники издевались над собой за голоса зрителей; не помню, я мало обращал внимание на экран, вспомнив о нем, только лишь когда звук резко пропал, обнажая кричащую тишину. Разочарование, должно быть, отразилось на моем лице. Но потом все тело прошиб электрический разряд. Он не спешил уходить. Я поднял голову, глядя на то, как он откладывает в сторону пульт, и понял, что главная партия доигрывается прямо сейчас с объявлением мата королю. Проследил взглядом за тем, как он подходит ко мне. Отклонился назад, когда он забрался мне на колени, видя свою безотчетную панику в его расширяющихся зрачках. — Ты… — Шш… — выдохнул он, положив пальцы мне на губы. — Я знаю, ты тоже этого хочешь. В его словах было сомнение, и все, что я мог, лишь дать ему свою реакцию. Скользнул ладонями по его бедрам, запустил их под футболку, почувствовав, как он поддался, когда они легли ему на поясницу. И поцеловал его пальцы. Тогда он отнял руку, и мгновение спустя ее заменили губы. Все мои инстинкты, разом поднявшие тревогу, улеглись волосок к волоску, когда стало понятно, что для нас обоих больше не будет пути назад. Тогда… Содрогнувшись от прошедшей по телу волны, я подался навстречу, чувствуя движение мышц под ладонями и нежное скольжение его языка на своем языке. Он отклонился назад, выискивая лучшее положение, и засмеялся мне в губы, когда я обхватил его спину, не давая сдвинуться с места. Никуда больше… Это было затмением, но мне не хотелось его отпускать. Вода спокойно переливалась за стеклом, огораживая нас от остального мира, но все внутри меня дрожало в предвкушении шторма. — Если бы ты только знал, как сильно я хотел этого весь день, — прошептал он с улыбкой, очерчивая мою нижнюю губу большим пальцем, и улыбнулся еще шире, когда я коснулся его кончиком языка. Его глаза загорелись, и я знал это выражение — оно всегда появлялось в них, когда я соглашался на его проделки. В поезде по пути сюда мы согласились стать заговорщиками. Здесь, на восьмом этаже в самом сердце Капитолия, только приводили наш заговор в исполнение. Если я и позволил себе немного сомнений, то лишь чтобы понять, что без раздумий отдал бы любое из них в обмен на такую его улыбку. Он обхватил мое лицо, продолжая целовать, все больше распаляясь, пока все, что я думал о нас, без моего участия переворачивалось в моей голове. Вскоре его пальцы скользнули вниз, пока не оказались у меня на поясе, от чего мой вставший член заныл, прося немедленного контакта. О, нет. Это был я. — Грег, Грег… — выдохнул я, отрываясь от него, только чтобы чуть не застонать от взгляда на его припухшие влажные губы. — Если кто-нибудь войдет?.. — Их нет, — ответил он, возобновляя свое занятие. Ширинка поддалась сразу. — Они ушли, здесь никого нет. Его твердая ладонь на моем члене; не то чтобы я был убежден, но в тот момент я вообще перестал думать, по очереди дразняще прихватывая его губы. Мне хотелось всего, но одновременно только этого. Я просунул руку между нами. Он с шумом втянул воздух. — Вот что бывает, когда ты выигрываешь, — прошептал я, очерчивая его член по все длине через ткань. Безумие; я никогда в жизни так не горел от возбуждения. — Это то, что бывает, когда ты поддаешься, — ответил он, не переставая улыбаться мне в губы, но, когда я забрался ему под пояс, замер, опалив их горячим дыханием…

«Уверен? — Ммм…»

…после чего, смяв мой рот в полуосмысленном поцелуе, опустил глаза вниз, наблюдая за нашими руками. Очень скоро о какой-либо мысли не могло быть и речи; застонав, он безвольно опустил руку, позволив мне продолжить за нас двоих без него. Вместо этого, он снова вовлек меня в поцелуй, и его бессвязный шепот после показал мне, что я все делаю как нужно. Я имею в виду, когда твое имя употребляют рядом с именем Бога, это неплохо задает направление действий. — Что ты со мной делаешь… — прошептал он и зашипел, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, когда я смочил ладонь и обхватил блестящую от смазки головку. Одна его реакция могла и сводила меня с ума. — Ты не представляешь, — добавил он, снова смыкая пальцы на моем вертикально стоящем члене. — Бог знает, я хотел этого с того момента, как увидел тебя голым перед Парадом. Ты ведь даже не догадываешься, какой ты… Я уловил общий смысл, хотя и признался, что слышал раньше не все из произнесенных им слов, за что в ответ получил его рык и самый сладкий поцелуй, теряясь в ощущениях от его языка и ладони. Он повторил сказанное, вырвав у меня стон. Поняв, что нащупал нужное направление, он потянулся к моему уху, сопровождая движения руки комментариями в том же духе, но в конце концов добился лишь того, что я рассмеялся, и вся серьезность момента лопнула как мыльный пузырь. — Тебе нужно поработать над уместностью, — заметил я почти любовно. — Прости, прости. Ты прав. Я больше не… — Шш, — перебил я, прерывая его самоуничижительную тираду поцелуем. Совершенно очевидно, что нервничал в ту минуту не один он, даже если казалось, что это не так. — Я знаю. — Идем ко мне? — остановившись, попросил он. Наспех заправив одежду, мы поднялись с дивана и, так и не найдя в себе сил оторваться друг от друга, направились к нему через балкон, собирая все выступы на своем пути. В один из таких моментов я прижал его к стене, и его руки обхватили мои плечи, а мои — сами по себе сомкнулись у него за спиной, и мы замерли, не выпуская друг друга из объятий. В ту минуту между нами происходило то, чему я при всем желании не смог бы подобрать слова. Это чувство всегда было во мне, и оно все еще здесь. — Что бы ни случилось, я буду вспоминать этот момент. Я ни о чем не жалею, — сказал он, прижимаясь к моей щеке. — Ты ведь делаешь это не из отчаяния? — спросил я, как будто кто-то из нас мог дать точный ответ на этот вопрос. Я был жесток, но мне хотелось услышать что-то, чего я еще не знал. — Это отчаяние, но другого рода. На нем… твое имя, Майкрофт. Эта фраза осталась запечатана на его губах. Когда за нами закрылась дверь, все вокруг перестало иметь значение и форму, цвета, запахи. Только запах его загорелой кожи и очертания вздрагивающих мышц под подушечками пальцев, когда мы избавляли друг друга от одежды в полумраке залитой лунным светом спальни. Он раскинулся на кровати, утягивая меня за собой, — лучше любого видения о нем, которое у меня было. И снова, как и всегда, у меня перехватило дыхание от его вида. Нагота не была для нас чем-то новым, но мне хотелось проследить губами тот же маршрут, который до этого, тогда, перед Парадом, я исследовал взглядом. Может быть, он вспомнил о том же, когда заметил:

«Тебе так нравится смотреть…»

…в то время как я, склонившись над его лицом, свободной рукой прослеживал путь от открытого горла до трепещущего сердца и вниз — туда, где под тонкой кожей его биение отдается горячим многоточием пульса. — Мне нравится все, что так или иначе связано с тобой. — Это правда? — спросил он, потому что скорее рухнет мир, чем он перестанет дразнить меня хотя бы на минуту. Предсказуемо, я отомстил ему поцелуем. Он застонал мне в рот, и мы продолжили начатое, медленно, но неизбежно доводя друг друга до разрядки. Ему нравились губы — я дал ему их, пальцы — я нашел им применение, слова — я шептал их без разбора. Мне нравилось чувствовать, как он выгибается подо мной, беззастенчиво говоря о своих желаниях, потому что… в этом было что-то от меня самого. Чего бы ему не хотелось, я все принимал как вызов. Он дотянулся до моего уха, прихватывая мочку зубами — я мазнул губами по его горлу, оставляя темный след на ключице. Он впился мне в плечи пальцами — я качнул бедрами, усиливая контакт, наслаждаясь тем, как он с готовностью подался навстречу этому движению. — Кто-то нетерпелив… — поддразнил я, отстраняясь. У нас впереди была целая ночь. — Черт, Майкрофт, — он приподнялся на локтях, наблюдая за тем, как я устраиваюсь у него между ног, и откинул голову, сдавленно застонав, стоило мне продолжить. Я несколько раз провел вдоль его члена, наслаждаясь его тяжестью в сомкнутой ладони и остановился на головке, размазывая выступившую смазку большим пальцем. Меньше всего мне хотелось спешить. — Больше, чем смотреть, мне нравится только владеть тем, на что я смотрю. — О, слава богу, — бездумно выдохнул он, сводя брови, и я только сейчас заметил, что у него закрыты глаза. Мне тут же захотелось сделать что-нибудь, от чего они удивленно распахнутся, и я коснулся головки губами. Неудивительно, что это сработало. — Черт. Это так сексуально. Черт, — услышал я и метнул в него насмешливый взгляд. — Без шуток. Я могу кончить просто глядя на… Я не могу думать. Я провел по стволу влажными губами, вырывая из его рта очередной сладкий для ушей звук. Его реакция заводила меня не хуже прикосновений; хриплое дыхание и его дрожащее «ах», когда кончик язык с нажимом прошелся по уздечке и очертил головку по кругу. Когда я взял ее в рот, точно зная, что именно ему понравится, он сдавил мое плечо. Мой собственный член изнывал, требуя внимания, но еще больше мне хотелось продолжать делать все, чтобы эти звуки не кончались. Поэтому, когда в какой-то момент он затих, я удивленно поднял глаза и наткнулся на его серьезный взгляд. — Иди ко мне, — позвал он. То, как он сказал это… Я подался вперед, но он нашел мои губы первым и застонал, почувствовав на них собственный вкус. В тот момент я четко осознал, что никогда и ни с кем не был так близок. Я опустился на постель рядом, и он повернулся на бок, обхватывая наши члены одной рукой. Я тут же потянулся к его губам, со всей ясностью осознавая, что у меня пункт на поцелуях с ним, на нем, на том, что он делает со мной. Это безумие, что я так завишу от собственной реакции на него. Он будит во мне столько чувств, которые на меня не похожи, — и в то же время это и есть я. И даже сейчас, когда он вызывает во мне столько нежности, я чувствую себя цельным, хотя я, в общем-то, не нежный человек. Такими были мои мысли, пока я не перестал думать вовсе, охваченный волнами возбуждения, которые его касания посылали по моему телу, наблюдая за тем, как наши влажные головки то появляются, то исчезают, накрытые его ладонью. Я застонал — то ли от ощущений, то ли от зрелища, то ли от всего вместе. Его загорелая кожа на фоне моей, бледной, — мы, такие разные, всегда хотели одних и тех же вещей. — Посмотри на меня, — сказал он. — Мне нравится, когда твои глаза останавливаются на мне и только на мне. Ты знал, что серый — мой любимый цвет? Я знал, что таких болтунов больше не бывает, но, боже мой, как же мне это нравилось. Поэтому я сделал как он просил — я смотрел на него, пока мы не потерялись в хаосе из поцелуев и стонов, время от времени срывавшихся с губ, как бы мы ни старались их заглушить. Мы сплелись ногами, пытаясь быть еще ближе. Он сказал много слов, из которых я запомнил только это ощущение жажды: что бы он ни делал, хотелось еще и еще. Еще одно касание. Еще один такой стон. Еще одно слетевшее с его губ мое имя. Он не выдержал первым, горячо изливаясь мне на живот, но звук, с которым он кончил, выстрелил мне прямо в пах. Я уткнулся ему в плечо, переживая оргазм, а потом, передумав, поцеловал, пока его рука все еще была на моем члене. — Чувствую себя безнадежным романтиком, — пробормотал я. Он толкнул меня в плечо и рассмеялся, падая на спину и распластываясь на постели звездой, а затем, вытерев нас краем простыни, прижал меня к себе. Мы зашептали, переговариваясь, но вскоре снова целовались. Я был абсолютно счастлив. — Я сумасшедший, — признался он вдруг, потягиваясь. Я наблюдал за его ленивыми движениями сквозь опущенные ресницы. Он взял меня за подбородок, поглаживая щеку, и рассмеялся, когда наши взгляды встретились. Его зрачки были как два темных тоннеля — два черных провала, в которые я рисковал упасть — всегда знал, что рисковал. Но сейчас впервые за долгое время мне было все равно. Что он видит в моих глазах? Лишь только он знает ответ на этот вопрос. — Любой другой на моем месте бежал бы от тебя, но я. Я хочу… — Чего? — Всего, — прошептал он, и привычная уверенность в его голосе превратилась в вопрос. — Ты уже делал это? Мне показалось, он задержал дыхание, ожидая что я отвечу, но что я мог сказать? Все, что касалось него, происходило со мной впервые. Вместо этого я поднялся на руках и потянулся за поцелуем — в тот момент во мне было столько чувств, что держать их в себе было невозможно. Не знаю, почему он так мне доверяет. Не знаю, почему из всех людей он выбрал доверять именно мне. Я этого не заслуживаю, но в тот момент мне хотелось — для него и для себя, — показать, что он не ошибается во мне. — Ты уверен? — Нет. Но я правда этого хочу. Я отвел влажную челку с его лба. — Я никогда не сделаю тебе больно, — проговорил я почти по слогам. В ответ он прижался ко мне холодной кожей. — Послушай, — сказал он, прикладывая мою ладонь к своей груди, — как колотится. Иисусе, Грег. Ты нелеп. — Вовсе нет. Я очень тебя хочу, Грег, но если ты чувствуешь, что не готов… — К черту. Давай просто сделаем это. Я едва не рассмеялся. В этом был весь Лестрад. — Тебе нужно расслабиться, — попросил я. Он перевернулся на живот, и я сел между его ног, опуская пальцы в принесенное из ванной масло. — Я не сделаю ничего, что тебе не понравится. Просто останови меня, если захочешь, чтобы я перестал. Он, конечно, как обычно пытался храбриться, но, скользнув ладонями по его спине, я не мог не почувствовать, как напряжены его мышцы. Я направил пальцы вниз, разминая его поясницу, и он вздрогнул и вздрагивал еще не раз, пока в какой-то момент я не почувствовал, как он расслабляется под моими руками. Я шептал всякую бессмыслицу, только что-то успокоить его. — Знаешь, — сказал я, наклоняясь и целуя его между лопаток, — когда мне страшно без причины, я всегда думаю о том, каким глупым и незначительным это будет казаться после. Он снова задрожал под моими пальцами — но уже от смеха. Я улыбнулся. — А помнишь, кто меня этому научил? — Ты знаешь, как говорить с парнями, — поспешил поддразнить он. — У тебя такой красивый голос. — Я знаю, как говорить с тобой, — парировал я, и в следующий миг в тишине раздался его прерывистый стон. — Это хорошо или плохо? — поднял бровь я, но он промолчал, и я принял это за поощрение, снова успокаивающе прослеживая ладонями очертания его поясницы и спускаясь вниз. Он застонал, на этот раз вполне определенным образом. Я потянул его за бедра, заставляя приподняться, и скользнул по его члену, тут же дрогнувшему у меня в руке, другой не переставая массировать напряженные мышцы, пока в какой-то момент он не подался назад, прося о большем контакте. — О, черт, — выдохнул он, почувствовав палец, и, даже не видя его лица, я мог представить, как он закусил губу. Он застонал, сжимаясь вокруг меня, и задрожал, когда я оставил поцелуй у него на спине. Я старался действовать так медленно, как только мог. — Все еще плохо? — Когда мы закончим, я хочу сделать то же самое с тобой, — огрызнулся он, заставив меня рассмеяться, но, когда моя рука в отместку несколько раз прошлась по его члену, перешел совсем на другие звуки. — О, черт, это так хорошо, — прошептал он на одном дыхании. — Не останавливайся, — попросил он, но я и не думал. Постепенно, все больше понимая, что ему нравится, я почувствовал, как напряжение покидает его тело. А, как оказалось, нравилось ему почти все. К тому моменту, как я добавил палец, он начал изнывать от нетерпения, так что мне пришлось воззвать к собственной выдержке. — Я готов. Я остановил его, прижимаясь щекой к бедру. Каким-то образом это все превратилось в мучение для меня. Я должен был догадаться, что он не сможет играть по правилам дольше пяти минут. Когда я убрал пальцы, он не сдержал разочарованного вздоха, но то, как он задержал дыхание, когда их заменил язык, стоило любых слов. Внезапно в спальне стало очень тихо. Он завел руку назад, и я продолжил двигать языком, одновременно скользя ладонью по его члену. Никогда не делал этого раньше, но каким-то образом это имело смысл. Каким-то образом все, что касалось него, имело смысл. — Стоп. Стоп-стоп, — вдруг попросил он шепотом. — Майкрофт. Я сейчас кончу. Я убрал руку с его члена и вернул пальцы, чувствуя, что он больше не сопротивляется мне. Но я не собирался спешить, потому что хотел быть абсолютно уверен, что мы оба хотим этого. Когда я согнул палец, массируя чувствительное место, он застонал. — Я думал, что люблю твои ноги, но твои пальцы… Он спешно повернулся, и я потянулся вперед, оставляя на его губах смазанный поцелуй. — Я говорил, что боюсь? Забудь об этом, — пробормотал он и завел руку за спину, приближая мои бедра к своим с намеком. — Ты же не серьезно, — прошептал я, мазнув губами по коротким волоскам на его шее, чувствуя, как покрывается мурашками кожа. В один момент нам обоим стало не до шуток. — Давай, — ответил он едва слышно. — Хочу тебя. Одно его слово могло свести меня с ума, а он использовал целых три, гарантированно заставив меня потерять голову. Я обнял его поперек груди, входя так осторожно, как только мог, но он медленно подался мне навстречу, интуитивно подстраиваясь под нажим. — Это самая сексуальная вещь, которую я когда-нибудь видел, — тихо проговорил я, вырвав у него нервный смешок. Когда я вошел в него полностью, мы оба замерли. Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к ощущениям, настолько они ошеломляли. — Двигайся, — прошептал он. В нем было больше уверенности, чем во мне, потому что, по правде сказать, я никогда не боготворил его больше, чем в этот момент. Можно подумать, это была не лучшая поза для первого секса, но все случилось естественно, и мы не думали дважды. Когда дело касалось него, я следовал не подсказкам разума, а голосу сердца, который так долго отказывался слушать и который до этой минуты меня не подводил. Если я и хотел сделать все правильно — то только до той степени, чтобы ему было хорошо, и он ответил мне взаимностью. Ночной воздух проникал в открытое окно, холодя покрытую потом кожу, пока мы поджигали друг друга изнутри. Мои губы не раз повторили маршрут того первого взгляда и побывали повсюду. — Я собираюсь запомнить это, и не хочу, чтобы ты забывал, — предупредил он, целуя мое запястье, оставляя на нем след, который, я знал, не исчезнет с утра. Я опустил ладони ему на грудь, начиная двигаться, слишком поглощенный новыми для меня ощущениями, чтобы собраться с ответом. — Посмотри на меня. — Что? — Посмотри на меня, — прошептал он, перехватывая мой взгляд. То, что происходило между нами, было потрясающим и печальным, но мы оба знали, что многие барьеры были сломаны нами нарочно и раньше времени. Единственное, что до сих пор позволяло мне держаться — то, что мы делали это вместе, и мне хотелось, чтобы у него было мое заверение. Потому что сам я чувствовал, что он никогда, никогда не отпускал меня. В какой-то момент он сплел наши пальцы в замок и уже не выпускал до самого конца. Мне было так хорошо, как могло быть только с ним. Позже, лежа в плену его горячего тела и скомканных, влажных от пота простыней, я думал, что, может быть, лучше этого со мной уже ничего не случится, и, сглатывая ком в горле, пытался заставить себя наслаждаться моментом, не думая о том, что будущее, где есть он и я, больше не наступит. Я поддался слабости, пока у меня еще был этот шанс. Он знал, о чем я думал, — конечно, знал, понял это по тому, как я избегал смотреть ему в глаза. Но потом он потянул меня на себя, и его поцелуй напомнил мне о том, что еще не потеряно. Что надежда остается там, где мы в нее верим. Что мы больше, чем просто люди, пока не позволяем всему остальному стать больше нас. В этом все дело — его губы для меня как лекарство. Как средство от внутренней пустоты, темноты и загнанного, испуганного «я». Как маяк, ведущий корабль сквозь мрачные, враждебные воды. Никогда, никогда не отпускал меня. Мог ли я отказаться от альянса, от дружбы с ним? Сейчас этот вопрос кажется незначительным, глупым. Он перевернул меня на спину и запретил отводить взгляд. Могло ли все выйти иначе? Теперь, когда половины из нас уже нет, я больше не питаю иллюзий по этому поводу. Мы бы никогда не смогли продвинуться так далеко в одиночку. Может быть, нам просто суждено быть этими маяками друг для друга.

***

Когда я проснулся, было еще темно — лишь свет луны падал на лицо Грега, и я дал себе несколько минут, чтобы понаблюдать за ним, спящим, запомнить его безмятежные, не омраченные происходящим черты. Одна его рука была сплетена с моей — легко, не удерживая, но в то же время прося остаться. И это правда: в тот момент самое последнее, чего мне хотелось, это покинуть наш горячий кокон из подушек и простыней. Но это я — и, как мы уже выяснили, я не всегда делаю то, что мне нравится. Осторожно, чтобы не разбудить, я освободил руку и выбрался из постели, — на секунду замерев, когда показалось, что прогнувшийся матрас выдал мое бегство. Но, лишенный моей тени, Грег все так же спал безмятежным сном — и, бросив последний взгляд, я бесшумно направился к двери. — Майкрофт Холмс, — произнес голос у самого уха, и я зажмурился, мысленно проклиная Ватсона, сделавшего это нарочито громко. — Снова спешит унести ноги. И что они в тебе находят? — Я не… — поспешил возразить я. — Тогда какого черта ты делаешь, не скажешь, хм? — его плохо запрятанное раздражение легко читалось по вскинутым бровям, нетерпеливому вопросу, ответа на который он не ждал. Это официально: я его достал. Если бы он мог, то сейчас же разобрался бы со мной своими руками — настолько я порчу ему вообще все. Я расправил плечи. Не новое для меня чувство. — Смотря на что это похоже. — А, теперь ты доволен собой. Зря я думал, что в тебе есть хоть немного здравого смысла. — Не знаю, что вы думаете, но это все не так просто… — Для тебя или для него? — переспросил он с намеком, заставив меня захлопнуть рот вместе с недосказанной фразой. У него уже сложилось обо мне бог весть какое мнение и, что ни говори, мне его не поменять. — Я не собираюсь перед вами оправдываться. Я уже все решил. — И поэтому теперь удираешь в полчетвертого ночи? Он ушел, любезно позволяя мне не трудиться над ответом, а я промолчал о том, что сам он появился не иначе как из комнаты Мены. Он уже пережил свои Игры, и не в моем положении было в чем-то его обвинять. Разумеется, я не мог не разозлиться, что Ватсон сует нос не в свое дело, не говоря уже о том, что ни черта не смыслит в происходящем. Убегаю! Если бы он хоть немного соображал, то понял бы, что я делаю, как лучше для нас… «Для тебя или для него?» — снова прозвучал в голове его вопрос. Он был прав, и я знал это. В глубине души и на поверхности мыслей: я знал, что пытаюсь защитить себя от разочарования. Его тоже, но больше себя. Если я буду выглядеть как обычно, закрытым и недоступным, он, конечно, все поймет — и будет даже лучше, если он все поймет не так, разозлится, подумает, что я воспользовался обстоятельствами… От мысли, что он может так обо мне думать, мгновенно стало тошно от самого себя. Конечно, я не собирался быть такой сволочью; конечно, думал, что все объясню ему утром, когда воспоминание о предыдущих сутках немного померкнет, а ко мне вернется мое обычное самообладание. Когда ситуация станет чуть более удобной для меня. Тут же другая мысль вмешалась в эту выдуманную картинку, нарушив мой стройный план: я просто не смогу смотреть ему в глаза. Я не собирался отказываться от альянса, если только он сам об этом не попросит, но в таком случае — Ватсон прав, — я здорово усложню наше пребывание на Арене… Майкрофт, Майкрофт. Сколько лишних слов только для того, чтобы оправдать, что хочешь вернуться к нему. Не думая дважды, я нажал на ручку, отступая в комнату, где меня ждала еще не остывшая постель. Бросив один взгляд на Грега, я опустился рядом, подбираясь ближе и забираясь рукой под его простынь, — и лишь только тогда осознал, насколько продрог. Насколько мне нравится чувствовать его спину под своей ладонью, слушать размеренное дыхание у самого уха. — Вернулся? — пробормотал он посреди тишины; так что сперва я даже решил, что он говорит во сне. — Не смог уйти. Прости, — ответил я, целуя его сонные губы. В следующий раз я проснулся уже утром. Он все еще спал, но хмурился чему-то во сне, и я задумался, стоит ли разбудить его, но он избавил меня от тяжелого решения сам. Затрепетали ресницы — освещенный утренним багрянцем, он сощурился, посмотрел на меня сонно, а затем, почти сразу, серьезно. — Будешь говорить со мной, — не вопрос. — Грег. Не хочу, чтобы ты неправильно меня понял. Ты очень много для меня значишь… — Но? Всегда есть это чертово «но», — нахмурив брови, поморщился он. — Без «но». Ты должен понимать, что мы не можем взять это с собой на Арену. Это — нас. Если мы привяжемся друг к другу, это будет катастрофой. — Если? — вскинул брови он, совсем как Ватсон в нашем ночном столкновении. — Не знаю, как ты, Майкрофт, но я уже достаточно к тебе «привязан». — Тогда представь меня мертвым и не будешь задавать глупых вопросов. Он смягчился, и я тоже — под его теплым, неизбежно сглаживающим мои углы взглядом. — Не то что я хотел сказать, — прошептал я, проводя тыльной стороной ладони по его щеке. — Ты все понимаешь. — И что теперь, снова сделаем вид, что ненавидим друг друга? Я устал, Майкрофт. — Я знаю. И даже не думал просить тебя об этом. Просто пообещай, что мы оставим наши… — я осекся, подбирая лучшее слово, — то, что могло быть между нами, здесь. Это все, о чем я прошу, правда. Он сглотнул, отводя взгляд. Было видно, как ему не нравится эта идея, но в то же время он не мог сказать, что в ней не было смысла. И в том как болезненно сжалось мое сердце при виде его расстроенного лица не было никакого смысла тоже. — Ладно. Не знаю, о чем я думал. Наверное, в глубине души, надеялся, что он откажется, потому что в тот момент испытал горькое разочарование его ответом. Самим собой. Но, в противовес сказанному, он тут же придвинулся, стирая горечь на моих губах поцелуем, и я позволил себе откликнуться с той жадностью, которой не мог заглушить своими разумными планами, и забыть обо всем с ним. У нас еще было время… А теперь. У нас его больше нет.

***

— Именно таким был сегодняшний день для Айсмена и союзников… Или, может, теперь лучше называть его Купидоном? — подмигивает Юпитер. — Даже не знаю, какое из прозвищ Майкрофта Холмса нравится мне больше. — Боюсь, Юпитер, что стреле Купидона было бы не по силам выбить из соревнования такого игрока, как Мейсон. Да, дорогие зрители, для тех из вас, кто не смотрел нас с самого начала: пятый день Игр ознаменовался прощанием с нашим горячо любимым трибутом из Второго дистрикта, на которого, я знаю, многие из вас возлагали большие надежды. Спи спокойно, Мейсон, наш доблестный воин. Завтра все мы будем скорбеть, а пока предлагаю снова взглянуть на эти захватывающие дух кадры. Едва картинка переключается на видеоряд, в студии начинает кипеть работа.

«Где этот идиот? Сколько раз просил не засвечивать Цезаря!»

— Безумие, — бормочет Юпитер, обмахиваясь карточками в ожидании сигнала. Ну и какой прок от известности, если после дня в студии все равно потеешь как какой-нибудь рабочий с рудников? — Я насчитал четыре граффити, пока ехал сюда. Не считая тех, что уже успели закрасить. Вот что: делай со мной что хочешь, но этот мальчик совсем не прост. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Цезарь, подставляя свою «рабочую» сторону под манипуляции гримера. — Ты как хочешь, а лично я не верю в такие совпадения. Сын мэра дистрикта оказывается на Играх, да еще в компании не кого-нибудь, а невесть откуда взявшегося отпрыска прошлого победителя, смерть которого, — он бросает недовольный взгляд на снующего рядом гримера, — до сих пор вызывает вопросы. Нет, дорогуша, что-то затевается прямо под нашими носами, и лично я жду не дождусь развязки! — На твоем месте я бы поостерегся… — Ах, Цезарь! И кто меня выдаст? Неужели эта? — брезгливо покосившись на девушку, закатывает глаза Юпитер. — Ну, милочка, прежде чем раскрывать рот, помните, что это всегда мое слово против вашего. А все почему? Да потому что кто угодно скажет, что это вшивое производство только и держится, что на нас двоих! — Не обращайте внимания, дорогая, вы же знаете нашего Юпитера, он не со зла… Смягчив слова коллеги приторной улыбкой, Цезарь останавливает руку с кистью, давая понять, что больше не нуждается в гриме. — Скажи-ка лучше вот что: неужели ты и правда считаешь, что он еще может выиграть после того, что произошло с их сопровождающей? — Твоя правда, — с отвращением морщится Юпитер. — Тяжело тягаться с мухоловкой, будучи запертым в банке. Но посмотрим, ты как хочешь, а я не верю что все может закончиться так просто. Ведь не хуже меня понимаешь: за столько лет узнаешь победителя с одного взгляда. — Что ж, пожалуй, с этим не поспоришь. Но если все так, как ты говоришь, дорогой Юпитер, это может означать лишь одно… — Так-так? — Что в скором времени распорядители возьмутся за них как следует.

***

«Потому что кошке нравится играть с мышкой», — шепчет он, не сводя расфокусированного взгляда с экрана, на котором встретились двое трибутов, явно имеющих старые счеты друг к другу. — Сколько ни танцуй, все равно не уйдешь, — играючи переступая длинными ногами с одной кочки на другую, скалится Джаспер. Получив от впечатленных (а может, и отчаявшихся увидеть от профи что-то вразумительное) спонсоров новое копье взамен утопленного — подарок неслыханной щедрости, — он выглядит здорово воодушевленным. Здорово воспрянувшим духом, лучше, чем когда-либо до этого на Арене, и уж точно в лучшем положении, чем Эшли Джеймс, угодивший в ловушку распорядителей как раз перед тем, как пересеклись их дорожки. — Я ведь обещал, что ты за все мне заплатишь. Пытаться искать отходные пути бессмысленно — он уже нашел один, когда забрел в эту низину, в темноте не сразу поняв, что земля под ногами размокла вовсе не от дождя. Но, как и бывает на Арене, озарение пришло к нему слишком поздно, когда обе его ноги уже крепко засели в трясине. Однако стоит отдать Эшу должное — даже после того как он осознал промах, ни капли страха не отразилось на его резком, словно выточенном из камня лице. Только лишь увидев Джаспера, опустившегося на корточки почти перед самым его носом, — и все же слишком далеко, чтобы можно было ударить киркой, — он вздергивает губу. Не от страха. От отвращения. О, как бы он хотел поквитаться. И это желание понятно — более чем. Как и то, что малейшее лишнее движение заставит его увязнуть еще сильнее, — но он не глуп, и не шелохнется, и можно лишь представить, каких усилий ему стоит пришпорить свой нрав. — Я мог бы помочь тебе, — говорит Джаспер спокойно. Смена положения вернула на его по-мальчишески несуразное лицо прежнее выражение наглого превосходства. Теперь он выглядит даже старше. Выглядит как один из пары оставшихся на Арене профи, переживших своих более сильных, но менее удачливых коллег. — В других обстоятельствах… мы могли бы поладить. Я так и сказал в первый день — ну и что, что чумазый. У всех свои недостатки. Это замечание, насмешка над беднейшим дистриктом шахтеров, заставляет Эшли ощериться в оскале и дернуться вперед — только лишь чтобы обнаружить для себя и остальных, как крепко увяз в трясине. На мгновение на его лицо находит тень — не страха, нет. Понимания. Пытаясь поднять одну ногу, он глубже утопает другой. — Если бы ты не раскрывал на меня пасть, я бы сейчас взял тебя в союзники, — говорит Джаспер, расчерчивая влажную землю наконечником копья. — Я мог бы помочь. Что бы тогда сказали в Капитолии? Золото и уголь. Первый и Двенадцатый заодно. Говорят, профи не знают пощады, но если так подумать, вы, отребье, ничем не лучше нас. Так? Делаете вид, что выше происходящего, но посмотри на себя. Месть. По одному лишь взгляду на самодовольное лицо Джаспера понятно, какое сладкое это чувство. Ах, сколько бы он отдал, чтобы ощутить ее вкус самому! — Точно, — словно отвлекшись на эту идею с альянсом, он вдруг вспоминает, о чем говорил. — Я мог бы помочь. Но ты же никогда не попросишь. — Пошел к черту, гаденыш, — щерится Эшли. — Будь уверен, из всех выродков на Арене ты последний, с кем бы я согласился иметь дело. Идея плюнуть Джасперу в лицо может показаться блестящей, если не знать, что скорее всего она же и станет последней. И все же жаль, что он не попадает. Как известно, на Играх добро почти никогда не побеждает зло. Не то это место. Ответный выпад не заставляет себя ждать — только вот укол копья приходится точно в цель. Можно только представить, какая это боль, но Эш не кричит. Ненависть, с которой тот смотрит на своего противника, могла бы сжечь этот лес дотла. Он хватается за древко копья, но профи оказывается быстрее. Из открывшейся раны начинает толчками хлестать кровь. В наступившей тишине она хватается за рот и прижимается к ветке, лишь волей случая не выдав себя. Джаспер оглядывается на раздавшийся звук, но, должно быть, решает, что услышал птицу. Кирка Эшли лежит в грязи, но он не выпускает ее из руки, дергаясь на месте из последних сил. На мгновение кажется, что ему даже удается продвинуться вперед, но это лишь иллюзия, потому что в следующий миг его тяжелая фигура резко уходит вниз, утопая в грязи по пояс. Глянцево-черная, пузырящаяся жижа, напоминает битум, и, сидя у экрана, он чувствует, как этот запах заполняет комнату; ловит себя на мысли, что ждет, пока та не начнет застывать…

«Уже и думаешь, как они»

— В одном ты не прав, — следом отзывается Джаспер на экране, легко вскакивая на ноги и закидывая окровавленное копье на плечо. — Я не последний ублюдок на Арене и даже не самый мерзкий, но знаешь что… Самое время оставить тебя здесь, чтобы ты сам в этом убедился. Если, конечно… кто-то из них захочет иметь с тобой дело. И, так же играючи, как пришел, он перескакивает с кочки на кочку, пока не исчезает за прикрытием деревьев. — Эшли, — свесившись с ветки, шепчет она. Он вскидывает голову — ни дать ни взять готовое к броску животное, но это лишь Саммер. Из его горла вырывается звук не то облегчения, не то предостережения, и он тревожно оглядывается на лес. Девчонка, эта малявка из Одиннадцатого, что в первый день тряслась от любого шороха, вытирает глаза рукавом и решительно спрыгивает с дерева на оставленное Джаспером место. — Я помогу. — Что ж, похоже, у нас вот-вот появится новый альянс, ты так не думаешь? Да, дорогие друзья, порой на Арене умение заводить правильных друзей может дать тебе лишний шанс. — Пожалуй, если Эшли выживет, на это будет даже интересно посмотреть… — …и мы, в свою очередь, непременно будем держать вас в курсе событий, — умело подводит к концовке Цезарь. — Обязательно возвращайтесь к нам завтра. Шестой день Игр обещает быть не менее богатым на сюрпризы, а пока предлагаю напоследок взглянуть на любопытные кадры из стана Джима Мориарти. — …наша эпопея с паролем?.. О-хо, Вольти, на что это ты пялишься? — усмехается Мориарти, проследив за взглядом парня, который тот все это время не сводил с их пленницы. Привязанная к дереву, пусть и вымотанная, Мермейд все же в сознании и прекрасно слышит весь разговор. Изрядно поблекшая после выпавших на ее долю мучений, она все еще приковывает взгляд. Вольт поспешно опускает глаза на капсулу, но покрасневшие щеки и виноватый вид говорят за него. — Еще не готово. Это все не так быстро, — огрызается он, но у остальных это вызывает лишь усмешку. Заметив, он добела сжимает губы. — Если ты говоришь, что деталей пять… — Значит, и букв в пароле должно быть пять. Неплохо, но я ожидал от тебя чего-нибудь поумнее. — Если ты уверен… — Я всегда уверен, — обрывает Мориарти надменно, утихомиривая вскинувшего голову Вольта одним взглядом. — Вот что, Вольти, — он оглядывает Мермейд и, решив что-то, меняется в лице, расцветая знающей ухмылкой, но никто из присутствующих уже давно не удивляется этим переменам. И не рассчитывает на них слишком сильно: — По-моему, стоит дать тебе стимул, что скажешь? Мы здесь пытаемся вести тактическую игру и загадываем наперед, но никто ведь не мешает нам в процессе немного поразвлечься с нашей гостьей? Так что, давай — разгадаешь пароль, и она в твоем полном распоряжении. Я даже перевяжу ее для тебя бантиком. Ой, ой, Куколка — не смотри на меня так, как будто хочешь убить. Если хотела сама позабавиться с ней, сказала бы сразу! А теперь, боюсь, придется вам, детки, встать в очередь… Папочка всего лишь старается быть добрым ко всем! — Это отвратительно… — Да? А вот наш Вольти, похоже, не разделяет твоего мнения… — Я… не хочу так, — бросив один быстрый взгляд на испуганную пленницу, бормочет тот. Мориарти усмехается. В три шага преодолев расстояние до девушки, он поднимает ее за подбородок и натыкается на полный ненависти взгляд. — Т-т-т. Ну это ты сейчас не хочешь, но со временем она станет более сговорчивой, вот увидишь. — Он проводит пальцем по перепачканной скуле, грубо оттягивая кожу. — Ну что за мордашка. Всего-то и нужно было, что выбрать сторону с умом. А ведь я предлагал, — тихо говорит он, приближая лицо, но она дергает подбородком, стараясь не касаться его кожи. Мориарти отвечает беззвучным смехом, крутя ее голову как на шарнире. Наконец наигравшись, он проводит пальцем по ее губам, словно она не больше, чем неодушевленный предмет, с которым можно делать все что пожелает душа. Особенно если у тебя ее нет. Он знал больных, совершенно безумных трибутов, но никогда не видел, чтобы происходящее на Арене настолько развлекало кого-то из участников. — Развяжи ей руки, иначе она не доживет до утра, — требует Антея, но в этот самый момент, дождавшись, пока Мориарти отвлечется, Мермейд вонзает острые зубы ему в палец. — А! — с трудом вырвав руку, он наотмашь бьет ее по щеке. — Развязать такую змею? Да она уползет быстрее, чем ты успеешь моргнуть ресницами! Он хватает Мермейд за лицо, но высмотрев в злых глазах что-то, известное ему одному, брезгливо отпихивает ее от себя, потеряв всякий интерес. Дверь в библиотеку открывается бесшумно, и он понимает, что в комнате кто-то есть, лишь услышав голоса снующих внизу слуг. Он не боится, но инстинктивно бросает взгляд на бутылку — и на мужчину, — лишь только для того, чтобы убедиться, что тот заметил. Конечно, заметил, как и десятки раз до этого; его жизнь уже давно превратилась в повторяющийся спектакль с тем исключением, что зрители больше не заботятся об аплодисментах. Один единственный зритель. Хозяин, судья и палач. — Я велел прятать от тебя эту дрянь. — Дрянь, — глупо и не совсем четко повторяет он, поведя плечом, но, несмотря на алкоголь, картина в его голове еще никогда была такой ясной. Появившийся в дверях слуга — или лучше сказать надсмотрщик? Они всегда появляются как черт из коробки, — с ужасом уставляется на бутылку, но он оказывается быстрее, обхватив ее длинными пальцами раньше, чем тот успеет дойти до стола. — Господин… — Исчезни, — приказывает он без выражения, и слуга повинуется, напоследок бросив испуганный взгляд на мужчину в дверях. — Ты еще не добился, чего хотел? Мне интересно, у всего этого есть какая-то цель? — спрашивает тот спокойно; на удивление, учитывая сколько раз им доводилось держать один и тот же разговор. — Цель? — повторяет он, от смеха захлебываясь в глотке, и, фыркая, вытирает рот рукавом. — Какая цель может быть у, — он прерывается, икнув, — собаки, кроме того, чтобы служить хозяину? Ты как всегда говоришь нонсенс… — Собаки? Этого я никак не возьму в толк: ты мог бы иметь все что пожелаешь… — начинает мужчина, но замолкает, когда слова тонут в смехе — фальшивом, как и все происходящее вокруг. Он смеется — и смеется, и смеется: наигранным, проржавевшим от времени и слез смехом, но другому попросту неоткуда взяться. Наконец замолчав, делает глоток и смотрит на своего тюремщика сквозь упавшие на лицо волосы полубезумным взглядом. Намеренно провоцируя того подойти ближе. Потому что боль это тоже чувство. Но он не получит даже его, ведь любую подачку нужно сперва заслужить. — Ты пьян, — говорит мужчина без выражения, и это даже смешно: то, насколько они похожи. — Отправляйся спать, — добавляет он, пробуя поднять его с места, но управлять манекеном было бы куда проще. — Удивляюсь только, когда ты успеваешь так надраться. — Возьми меня, — говорит он, спотыкаясь и сшибая угол стола. — Ты сходишь с ума… — Возьми меня как свою собственность, — повторяет он, прижимаясь и проникая ладонями под ворот, но добивается лишь того, что мужчина разжимает руки, позволяя ему упасть обратно в кресло. — Как будто твое бездыханное тело может быть кому-то интересно. Проспись и поговорим утром. И побереги бутылку — уверяю, для тебя она последняя, — говорит тот безо всякой реакции, спеша к двери, ретируясь, как последний трус до того, как, знает, непременно ему поддастся. Недопитая бутылка летит вслед, разбиваясь о косяк через миг после того, как за ним закрывается дверь. Он сползает в кресле, закрывая лицо ладонями, и не отнимает их, пока картинку не сменяет серый экран.

***

Звуки гимна до сих пор звучат у меня в ушах, но никто из нас так и не поднял головы, чтобы посмотреть в небо. — Никогда, даже в мыслях, я не мог подумать, что окажусь тем, кто всех подведет. Если уж на то пошло, я думал, что это будет кто-то из них, но никак не я. — Ты никого не подводил. В конце концов, Мейсон мертв и это все, что имеет значение. И ты был прав, если бы он напал на нас ночью, все закончилось бы куда хуже. — В моей голове это звучит не так складно, как когда об этом говоришь ты, — замечает он отрешенно. — Куда уж хуже. Знаешь, раньше я думал, что скорее умру, чем позволю Играм превратить меня в кого-то еще, но видеть, как ты становишься этим жестким и закрытым человеком… не в последнюю очередь из-за меня. Это какой-то следующий уровень пытки. — Это началось не вчера. — Не вчера, — подтверждает он. — Но я не помогаю. Мы оба видим, что я только добавляю тебе проблем. — Грег… — Скажешь нет? Ты не произнес сегодня и двух слов… Хотя, откровенно говоря, я вполне понимаю, почему ты предпочитаешь говорить с Тимбером, а не со мной. Из него гораздо лучший напарник, чем из меня или даже из Сильвана. Я смотрю на него не веря, чувствуя подначивающие желание свести все к шутке, — заметить, что избыток свободного времени плохо на него влияет, — но отчего-то знаю, что в его состоянии он этого не оценит. — Мне жаль, что я заставил тебя так думать. Я прекрасно знаю, что бываю несправедлив, и меньше всего мне хочется, чтобы он сомневался в себе из-за того что я сказал или сделал. В этом нет его вины. Он не понимает, что я пытаюсь уберечь его от лишних переживаний, хотя сам делает то же самое для меня. — «Берегись тумана?» — переспрашивает он, когда я передаю ему содержимое записки. Я должен был сделать это раньше или не делать этого вообще. — Это что еще значит? Зачем кому-то давать нам подсказки? Очевидно, менторам запрещено подсказывать трибутам, так что записка могла быть отправлена только кем-то из организаторов напрямую. Не говоря уже о том, что Ватсон не стал бы посылать нам шарф Сатин. Никто бы ему этого не позволил. — Этот шарф сводит меня с ума, — признается он, продолжая мои собственные мысли. — Что все это значит? Думаешь, она… — Мертва, — договариваю я за него то, что он не решается произнести вслух. — Из-за меня. И это предупреждение нам, что она может быть не последней. Ватсон больше не помогает нам, Грег, — я не могу ничего с собой поделать, но выкладываю то, что беспокоит меня уже не первый день, — и я боюсь, что вовсе не по своей воле.