Останься со мной

Dire Straits — Your latest trick

Когда я вхожу в его комнату, он старательно выводит что-то в альбоме, подперев щеку рукой, — и эта картинка кажется такой знакомой и родной, что у меня невольно перехватывает дыхание. Мне нравится — как он хмурится, обдумывая очередную деталь, как постукивает карандашом по щеке, оценивая получившийся результат. Его чистота, его обезоруживающая честность. Моему изувеченному сердцу так этого не хватает. Он мой дом; только с ним я вспоминаю, как это быть живым. Он поднимает глаза, встречая меня смущенной улыбкой. — Ты сегодня какой-то другой, — замечает он, но я не знаю, что на это сказать. Наверное. Да. Я другой, когда смотрю на него. Он откладывает альбом в сторону и хлопает ладонью по постели. Я не спрашиваю, что он рисовал, потому что теперь он почти всегда рисует пережитые на Играх сцены. Это его способ справиться с тем, что произошло. Мы не говорим об этом. Мы решили жить дальше. — Я скучал, — его шепот скользит по коже как прикосновение шелка, вызывая дрожь. — Черт, — выдыхаю я. — Остановись. Нас ждут на ужине. — Просто хочу получить еще один поцелуй, прежде чем наши родители снова объявят нас вне закона, — шепчет он, продолжая целовать мою шею, пока я из последних сил пытаюсь держать себя в руках. — Кто знает, какие препятствия мне придется преодолевать сегодня… и все ради любви к тебе, — добавляет он, кружа губами по чувствительной коже за ухом. — Боюсь, твоей маме все-таки придется сковать меня цепями, как она обещала. Неожиданно вопреки словам он отодвигается, и к моему протестующему стону примешивается его смех. — Кажется, ты куда-то спешил? Раскрасневшийся, в слабом вечернем свете он выглядит особенно прекрасным. Как и всегда при взгляде на него у меня захватывает дух; и каждый раз, когда это происходит, мою голову покидают разумные мысли. Как, например, сейчас. К черту ужин. К черту мнение остальных. Я подаюсь навстречу, притягивая его за шею. Поцелуй выходит горячим и тягучим как расплавленный сахар. — Выходи за меня, — выпаливаю я, выпустив его нижнюю губу из плена. — Что? — выдыхает он со смешком, не воспринимая меня всерьез. Несколько мгновений проходят без моего ответа, и он останавливается — глядя на меня удивленными глазами. — Ты слышал меня. Недоверие на его лице читается так же ясно, как моя собственная решимость. — Ты не станешь шутить на такие темы, — блекло говорит он. Он не спрашивает, но это не та реакция, которой я ждал. Если я не был серьезен до, то буду сейчас. — Выходи за меня. Поженимся. Неужели тебя это так удивляет? — добавляю я, не в силах скрыть внезапную нервозность при виде его непроницаемого лица. Неужели ему так нужно меня мучить? — Так ты не шутил? Тогда, в гроте? Его вопрос совершенно сбивает меня с толку. Я даже не сразу понимаю, о чем он. — Разумеется, шутил. Кто в здравом уме захочет взять твою фамилию, — несмотря на попытку уколоть, мой голос дрожит. Как ты мог подумать, что он согласится? Какой же я нелепый. — Знаешь что, забудь, — отвечаю я, наконец придя в себя и отодвигаясь. — Это глупо. Я живу под влиянием момента. Господи… Я закрываю лицо, надеясь, что смогу стереть с него этот позор. — Почему это глупо? Он останавливает меня, отнимая мои руки от лица. Я не открываю глаз, позволяя теплу его ладоней стать единственным ощущением в моем теле. Вся эта ситуация сводит меня с ума, но я не сумасшедший. Не сейчас. — Ты сам видишь, что происходит, — говорю я, встретившись с ним взглядом. — Я говорил, что найду выход. Это наш выход. Больше никто не встанет между нами. Еще до того как он меняется в лице, я понимаю, как прозвучали мои слова — даже если это именно то, что я хотел сказать. Пока это в моих силах, я никому не позволю разлучить нас — будь то Сноу, Милвертон или сам господь Бог. — Что ж… — немного растерянно говорит он. — Спасибо за честность. Наверное… Он выглядит… разочарованным? — Ты бы… хотел этого? — глупо переспрашиваю я, как ребенок, удивленный слишком щедрому подарку. — По-настоящему? Он отворачивается, явно жалея о том, что позволил мне прочитать это в своем лице. — Не бери в голову. Конечно, ты прав, это выход. Уверен, если ты так говоришь, то уже все продумал. Нет. Нет-нет-нет. Говори что хочешь, но я не готов отпустить эту тему — только не теперь. Не могу поверить, что был таким идиотом. Придвигаюсь ближе и нерешительно обнимаю его со спины. — Я бы сделал это, — положив подбородок ему на плечо, обещаю я. — Знаю, что сейчас не время и что это все слишком, учитывая, сколько на нас навалилось. Но, честно говоря, в этот раз мне не пришлось слишком долго думать. Видишь ли, Грег, мне слишком нравится эта идея. Он поворачивается, садясь рядом со мной. — Да? — с сомнением спрашивает он. — Я не шутил тогда и не шучу сейчас. Эта сцена, где мы были нашли счастье в самый темный момент наших жизней, захватывает меня, как спрут, но я не даю ей отравить мои мысли. Только не сейчас. — Ты выйдешь за меня? — спрашиваю я, глядя ему в глаза. Он напуган, и я тоже. Мы молоды, и это пугает, но одновременно придает смелости. Никому не дано знать, что будет впереди, но одна вещь не вызывает сомнений — что бы ни случилось, я хочу, чтобы он был рядом. Он нужен мне. Проходит несколько молчаливых секунд, когда за нас говорят наши взгляды, прежде чем Грег берет мои руки в свои и переплетает наши пальцы. — Вы испытываете меня, мистер Холмс? — мазнув взглядом по моим губам, спрашивает он. — Или лучше сказать Лестрад? — Может быть, — шепчу я, пока между нами еще остается место для шепота, — я просто хочу проверить, как далеко ты готов зайти. — О. Так ты правда испытываешь меня, — выдыхает он, сокращая последнее расстояние между нами. В этот момент, когда наши губы касаются, все остальное становится таким незначительным и жалким. Мы справимся. Что бы ни случилось, мы пройдем через это вместе.

***

— Свадьба? Судя по всему, мне удается застать Милвертона врасплох; о, Грегу бы определенно понравилось видеть, какой эффект произвела на нашего нового друга эта невинная новость. Кажется, впервые за все время, мне удается добиться от него человеческой реакции, но это вовсе не радость за нас. Ему невдомек, что от злости его лицо покрывается некрасивыми пятнами, а вена на лбу набухает, просвечивая под кожей. Мне хочется сказать ему, что все в порядке: не он один оказался удивлен вполне естественному ходу вещей. А впрочем… Заметив мой пристальный взгляд, он почти сразу берет себя в руки. Я любезно делаю вид, что не заметил этой маленькой помарки в его безупречной игре. — Мне удалось удивить вас, и все же не так сильно, как моих родителей, — добродушно говорю я. — Кажется, они пребывают в шоке от этой новости. Моей матушке особенно тяжело поверить в то, что я уже не ребенок. — Оно и не удивительно, для родителей мы все остаемся детьми — в восемнадцать равно как и в шестьдесят. И все же, признаю, вам удалось произвести на меня впечатление — вы оба еще так юны! Но позвольте все же проявить любопытство, к чему такая спешка? — На пороге смерти начинаешь смотреть на жизнь по-другому. Ни к чему тянуть с единственно важным решением, когда в нем уверен. — Я уже давно отметил, и остальные со мной согласны: вы невероятно рассудительны для своих лет. Что ж, примите мои поздравления от всей души. Немногим из нас везет повстречать свою судьбу в столь юном возрасте, и еще более немногим хватает мудрости не упустить ее. Когда он протягивает руку, я готов прикоснуться к чему-то склизкому и холодному, вроде щупальца осьминога. Но его ладонь теплая и сухая. — Даю вам слово, как только мы одержим победу, мы первым делом устроим самую грандиозную свадьбу, какую только видел Панем. Разумеется, все расходы я беру на себя, — нет-нет, даже не спорьте. Считайте это моей благодарностью за все, что вы сделали для Сопротивления. Или авансом за все, что мне еще предстоит сделать? — Это очень великодушно с вашей стороны, но мы не хотели бы откладывать свадьбу. Нас вполне устроит скромная церемония в традициях дистрикта. Приходится закусить щеку изнутри, что не рассмеяться. Грег сказал бы, что я слишком наслаждаюсь этим разговором и своей ролью в нем, но боже мой, я никогда не видел, чтобы лицо человека бледнело, багровело и бледнело обратно еще до того, как я успеваю закончить предложение. — Мне приятно, что слава совсем не испортила вас, Майкрофт, но не кажется ли вам, что было бы неправильно лишать народ Панема такого праздника? В конце концов они были свидетелями зарождения вашей любви и переживали за вас как за самых близких людей. Быть может, вы еще не до конца осознали, и в этом есть моя вина: стоило посвятить вас в это гораздо раньше, — но ваш отец настаивал, и мне пришлось согласиться… Дело в том, что титул победителей накладывает на вас некоторые обязанности, если хотите — моральный долг. Поймите, Майкрофт, вы теперь отвечаете перед всей нацией, и они смотрят на вас как… Он продолжает говорить, а у меня в голове только одна мысль: Цезарь был прав. Если человек вроде Милвертона продолжает отговаривать меня от события, которое явно прибавит оппозиции политических очков в такое непростое время, значит, если что-то, чего он боится. Кого он боится. Нас. — Мне даже не приходило в голову посмотреть на это с такой стороны, — нехотя соглашаюсь я, изображая беспокойство, ведь мне совсем не хочется разочаровывать тех, кто переживал за меня. — Только вот… боюсь, будет непросто убедить в этом Грегори, — добавляю я на чистом вдохновении. Пусть думает, что я у него на крючке. — Да-да, Грегори. Очаровательный молодой человек. Страстная натура, не так ли? Из тех, кто быстро вспыхивают и так же быстро гаснут. Но понимаю вас, такие люди бывают необъяснимо притягательны, особенно для кого-то вроде нас с вами. Мы не можем похвастаться их привлекательностью, но, когда они оказываются рядом, удержаться бывает очень трудно. Я улыбаюсь, делая вид, что не совсем понимаю, о чем он. — Знаете, Майкрофт, а я ведь как раз хотел поговорить с вами об этом. Мне бы не хотелось лезть в ваши отношения, но теперь я считаю что как ваш старший друг, я просто обязан предложить свой совет. Вы вольны забыть о нем как только услышите, но хочу чтобы вы знали, что мной движет одно лишь беспокойство за вас обоих. — Конечно. — Мне кажется, что мистер Лестрад еще не совсем оправился от произошедшего, — заговорщически продолжает он, что само собой вполне объяснимо, учитывая что вам пришлось пережить. Поэтому, не поймите меня неправильно, но я не мог не предположить, что этой свадьбой вы надеетесь помочь ему снова стать собой. Упаси господь, я не сомневаюсь в ваших искренних намерениях, но все же примите совет: такие важные решения следует принимать на трезвую голову. Если я правильно понял, на Играх у вас были сомнения… Несомненно, небольшое ожидание только докажет Грегори серьезность ваших намерений. Стоит отдать вам должное, мистер Милвертон. Я знал, что вы скользкий тип, но не ожидал встретить в вашем лице целый серпентарий. — Что ж, я действительно виноват перед ним… — отвечаю я, делая вид, что всерьез задумался над его словами. — Действительно. Все и правда так внезапно. Эта спешка… В его голове сейчас наверняка творится полная неразбериха. — Поверьте мне, он будет только благодарен. — Пожалуй, вы правы. Меньше всего мне хотелось бы навредить ему. — И никто лучше вас не знает, как этого избежать. Мистер Лестрад славный молодой человек, — о, уверен, вы как никто другой об этом знаете, — и все же мне только предстоит понять его. Например, я не мог не заметить, — и многие высказывали те же опасения, — что он не очень охотно участвует в деятельности Сопротивления. Складывается впечатление, что его… тяготит возложенное на него бремя. Так плавно мы переходим к основной теме разговора; судя по всему, вопрос со свадьбой Милвертон считает решенным. Теперь на волне нашей новообретенной дружбы он отчего-то ожидает, что я сдам ему Грега с потрохами. Вряд ли Милвертон принимает меня за идиота, но точно не воспринимает меня всерьез. — Грег — мыслитель. Порой я и сам не понимаю, о чем он думает, но, как вы верно заметили, ему нужно время, чтобы прийти к правильным выводам. Не сомневайтесь, он сделает все, что от него потребуется, — отвечаю я, давая понять, что уловил его жирный намек. Испортить с ним отношения мы еще успеем. — Что ж, тогда я просто скажу, что рад это слышать. Что ни говори, а люди действия вроде нас с вами всегда найдут способ договориться, — добавляет он, прежде чем снова пожать мне руку. — И кстати, передавайте спасибо вашей матушке, ее яблочный пирог оказался выше похвал. Дома он пришелся по вкусу. Должно быть какой-то особенный рецепт Восьмого. Уходя, он адресует мне улыбку, значение которой я так и не могу разгадать.

***

Бам-бам-бам! Один за другим выпущенные ножи попадают в цель — прямехонько меж металлических панелей бункера. Это место было задумано как склад, но сейчас здесь только я и гулкое эхо, разносящее мою ненависть по длинным, похожим на лабиринт, коридорам, где она затеряется прежде, чем о ней прознает хоть одна живая душа. Может быть, мои чувства редко покидают пределы четырех стен, но это не значит, что у меня их нет. — Я так понимаю, разговор не получился. Отвлекшись на голос, я совершаю ошибку, и нож, сперва воткнувшись меж панелей, со стуком падает на бетонный пол. Я собираюсь встать и поднять его, но Грег опережает меня. — Все как мы и думали: Милвертон оказался не впечатлен новостями. По правде говоря, он хочет, чтобы мы отложили свадьбу. Я чувствую, как во мне заново поднимается волна гнева, но Грег будто вовсе не обращает внимания на мои слова: — Кстати, а где ты взял ножи? — Он встает вплотную к стене и втыкает подобранный нож меж панелей у себя над головой. — Ватсон решил поощрить и твое хобби тоже? — Ты слышал, что я сказал? — Я прекрасно тебя слышал, Майкрофт. Милвертон не хочет этой свадьбы. Вот только я не помню, чтобы спрашивал его мнения. — Придется импровизировать. Я поговорил с отцом, и он согласен, что мы должны устроить все как можно скорее, не посвящая Милвертона в наши планы. Скажем, что настолько влюблены, что не могли ждать дольше. Когда со всем будет покончено, ему останется только смириться. Дослушав меня, он прыскает и вдруг заходится смехом. — Что? — Ничего. Просто наслаждаюсь жизнью, — отвечает он, встречая мое приближение долгим взглядом. — Недоволен, как я справляюсь с ролью счастливого молодожена? — Ты что… пьян? — наконец доходит до меня. Странное ощущение, не покидавшее меня все время нашего разговора, находит простое объяснение. — Где ты взял алкоголь? — А где ты взял ножи? — парирует он мне в тон, пряча руки за спиной, хотя я и видел, что в них ничего нет. Он пытается уколоть меня, но я ловлю себя на том, что вместо злости испытываю странное облегчение. Может быть, хоть так я услышу правду о том, что у него на душе, ведь иначе я никогда не наберусь храбрости спросить. — Что произошло на Играх? Я хочу знать, — спрашивает он, и несмотря на то, что эта новая непривычная настороженность в его взгляде ранит меня, я стараюсь оставаться спокойным. Это трудно для вас обоих. Ты не можешь его винить. Когда моя рука ложится на его бедро, он вздрагивает, на мгновение опуская взгляд и снова возвращая его на мое лицо. Искать близости с ним превратилось для меня в привычку: как Земля притягивает Луну, быть далеко, когда мы так близко, идет против моей природы. Мне нужно обдумать ответ. Он ждет от меня честности, но я никогда не пытался уместить все, что происходило на Играх, в несколько слов. Когда я заговариваю, мой собственный голос кажется мне чужим: — Мне предстоял выбор: ты или я. Когда я понял, что выбор не так очевиден, то больше не мог отрицать, что ты значишь для меня гораздо больше, чем я позволял себе думать все это время. Он кивает. — Тогда, наверное, проблема в том, что перед тобой больше не стоит этот выбор. — По-твоему, я похож на человека, который движется по инерции? — Не в этом дело. — Тогда в чем? — С тех пор как мы вернулись, все твои мысли заняты тем, как превзойти Милвертона. Борьба стала твоей навязчивой идеей, скажешь не так? По правде говоря, я даже начинаю думать… Он замолкает, отводя глаза, но я вижу, что он достаточно разозлился, чтобы мы могли вести этот разговор. — Что? Что ты думаешь? — …что для тебя эта свадьба лишь еще один способ доказать ему, что с тобой нужно считаться. Договорив, он вглядывается в мои глаза, ища в опровержение собственных слов. — Майкрофт, у меня есть эти чувства, — едва слышно говорит он. — И ты считаешь, что у меня их нет? — спрашиваю я, чувствуя себя преданным. Его слова вскрывают меня наживую, как консервную банку. Он знает меня как никто другой и все же использует это против меня. — Может, для тебя это сюрприз, но мои чувства не исчезают по щелчку только потому, что я пытаюсь придумать, что нам делать. Несколько секунд он молчит. На его лице отражается борьба, но каким-то образом я знаю, что в этот момент он жесток к себе, а не ко мне. — Значит, они не исчезнут, если я откажусь от идеи со свадьбой? Ах, вот оно что. Ты должен был предвидеть это с самого начала, но ведь в этом все дело, не так ли: ты всегда думаешь за вас обоих. Что ж, настала твоя очередь протрезветь. Тебе ведь и в голову не приходило, что он может не хотеть этой свадьбы? — Я люблю тебя, ты же знаешь это? — спрашиваю я, стараясь не замечать разочарования и холода, которые принесли его слова. — И не стану заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. — Майкрофт, прости… Я позволяю слабой улыбке отразиться на моем лице. — Ничего. Иди сюда, — говорю я, позволяя его объятиям впитать мои глупые мысли, глупые чувства. — Это с самого начала было плохой… Вот только это не было плохой идеей. Может быть, глупой, несвоевременной, легкомысленной… Но никогда плохой. Я обрываю себя на полуслове, потому что в следующий момент он целует меня, не давая закончить фразу. Его губы скользят по моим, невесомо, как будто желая стереть с них следы всего, что мы успели сказать до. Он пахнет алкоголем и раскаянием, и я пьянею и раскаиваюсь слишком быстро для того, кто всю жизнь смотрел на мир трезво и не испытывал чувства вины. — Я… — начинает он, но этот звук теряется в раскаленном воздухе. У нас всегда куда лучше получалось чувствовать, чем слушать. — Ты… — Шш. Потом. Его ладони забираются мне под одежду. Я успел к этому привыкнуть, и все же сердце не может скрыть охватившего меня трепета. «Я хочу тебя». Мы прячемся здесь как пара воришек, но мне все равно. Боже мой. Если то, что мы делаем — преступление, то так тому и быть. — Я хочу этого, — шепчет он между поцелуями. — Что? — То, что я сказал. Забудь. Я хочу этого, — выдыхает он, окончательно распаляясь, и это пламя перекидывается на меня без шанса к побегу. — Скажи снова, — прошу я, вжимая его бедра в свои. Всего на миг затуманенный взгляд становится серьезным. — Я хочу этого, — повторяет он, скрепляя сказанное поцелуем. В следующий миг я обнаруживаю себя прижатым к стене. Недолгое сражение с пуговицами, и моя рубашка скользит по плечам, отправляясь на пол. Он прокладывает дорожку поцелуев по моей груди и… — О, боже, — немилосердное эхо разносит мой стон по складу. Я вцепляюсь ему в плечи, зная, что если сюда кто-то войдет, мою репутацию уже не спасти.

***

Стоит отдать нашим семьям должное: новость об очередной авантюре с нашим участием вызывает у них самые разные реакции. Взять наших матерей: моя, узнав о предстоящей свадьбе, начинает плакать так, что начинаю всерьез опасаться за душевное здоровье моего нерожденного брата. Или сестры — пожалуй, эта женщина еще может меня удивить. На Элейн, с другой стороны, новость производит не больше впечатления, чем снегопад в октябре — хотя на этом этапе нашего знакомства я почти уверен, что, упади с неба Сноу, она встретила бы его той же загадочной улыбкой. — Гадость, — комментирует Шерлок. — Неужели всем, кто вырастает, приходится жениться? — спрашивает брат Грега. На этих словах моя бедная матушка снова тянется к салфеткам, пока Мена и Элейн с обеих сторон бросаются ее утешать. Судя по интенсивности пролитых слез, — и я даже не пытаюсь этого понять, — мысль о том, что я больше не ребенок, расстроила ее даже больше моей возможной смерти на Играх. — О, я просто так счастлива-а, — в перерывах между неконтролируемыми всхлипами тянет она. — Да, мы так и поняли, — бормочу я. — Если так, то мы с Шерлоком уже решили, что женимся друг на друге и будем жить вдвоем, — уверенно заявляет Джон-младший. — Девчонки в наших школах ужасно скучные. На этих словах Грег разве что не падает в тарелку лицом — к неудовольствию Ватсона, наблюдающего за его трясущимися плечами с постным лицом. Мена фыркает, прикрываясь бокалом, но Шерлок не был бы Шерлоком, если бы решил хоть немного пощадить присутствующих. — Надеюсь, нам не придется делать то, что Грег делал с Майкрофтом в… — Майкрофт! К моему облегчению, Грег вовремя дотягивается, чтобы зажать братцу рот, но тот все равно умудряется сверкнуть глазами с мою сторону, прежде чем начать извиваться и кусаться, пытаясь отделаться от его руки. Услышав, как отец поперхнулся, я хватаюсь за бокал, надеясь, что мои щеки не сравнялись по цвету со скатертью. Когда мы встречаемся взглядами, Ватсон вскидывает брови, одаривая меня мстительной ухмылкой. — Поздравляю, — говорит Сильван, когда смех стихает и об устроенном Шерлоком дебоше напоминает только укушенный палец Грега. Одно его слово погружает столовую в молчание. Я совру, если скажу, что не думал о нем, опасаясь его реакции. Это эгоистично, мы поступаем как эгоисты, выбрав для свадьбы такое время, но он должен понять как никто другой, что мы больше не можем позволить себе роскошь жить, оглядываясь на остальных. Не после того как нам доходчиво объяснили и на примерах показали, что наши жизни могут оборваться в любой момент. — Я правда очень рад за вас. — Спасибо. Мы оба ждем, что ты придешь, — говорит Грег честно, вызывая наверное первую искреннюю эмоцию на лице Сильвана — проблеск той заразительной улыбки, что покоряла каждого, кто встречал его до Игр. Мена сжимает его плечо, и это первый раз за все время, когда он остается за столом до конца обеда, вместо того, чтобы сбежать под выдуманным предлогом и запереться у себя. После мы вызываемся помочь с посудой, но заканчивается все тем, что Грег делает все, кроме того, чтобы убирать со стола. Когда очередная вилка исчезает у меня из-под самого носа и оказывается у него за спиной, я наконец сдаюсь, ввязываясь в его игру и обнимаю его за пояс: — Теперь ясно, почему твоя мама совершенно не переживает. Любому, кто тебя знает, понятно, что ты никогда не вырастешь, — говорю я наклоняясь к его лицу, с одной лишь целью отвлечь его и попытаться выхватить вилку у него из руки. Обнаружив обманный маневр, он с криком отскакивает в сторону и обходит стол, подняв вилку над головой, как трофей. «Ах ты…» Я устремляюсь за ним, каждый раз останавливаясь и пытаясь предугадать его следующий шаг, но это оказывается не так просто. В конце концов, дождавшись пока он выдохнется, мне удается подловить его на его же невнимательности. Поняв, что я не выпущу его руки с вилкой из захвата, он пытается отвернуть лицо и не дать мне получить свой честно заработанный приз. — Кхм-кхм. Услышав, что мы не одни, я выпрямляюсь, отпуская его руку. Меньше всего я ожидал этой встречи. — Грег! Я отодвигаюсь, неловко наблюдая за тем, как друзья Грега бросаются к нему, по очереди сжимая его в медвежьих объятиях. — Как вы здесь… — ошарашенно спрашивает он. — Ватсон тебе не сказал? Мы были в Сопротивлении все это время. Не думал же ты, что мы станем сидеть сложа руки, пока ты рискуешь жизнью на Играх? Я тебе даже больше скажу, они без нас теперь никуда. А ты сам? — говорит один из них и от всей души хлопает обалдевшего Грега по плечу. — Ну ты даешь! Мы, конечно, не сомневались в тебе, но черт возьми, дружище! — Да… я… — бормочет Грег, переводя взгляд на с одного на другого, пока не останавливается последнем из них, стоящем чуть в стороне. Проходит несколько сконфуженных секунд, прежде чем Тревис сокращает расстояние между ними и заключает его в неловкие объятия. Грег не говорил, но я знал, как он скучал по своим друзьям. Хотя откуда мне знать. Я чувствую себя лишним, все равно что мебелью рядом с ними. Если уйти сейчас, вряд ли кто-то заметит. — Хэй, — вдруг говорит Грег, находя мою ладонь, и они словно лишь теперь вынуждены заметить меня. Не могу сказать, что мне приятны их взгляды. — Холмс. — Взгляд Тревиса скользит по моему лицу, но, кроме прежнего упрямого презрения, вошедшего у нас в привычку, я замечаю что-то еще, какую-то уязвленность, заставляющую его прятать глаза. Конечно. Они все видели Игры, но если Грег их друг, то меня им оправдать нечем. Теперь, когда я понял это, мне и самому неловко смотреть им в глаза и отвечать на их вымученные приветствия. — А… Так и знал, что пропустим обед, — нарушая затянувшееся молчание говорит один из них. — Не знаю, как вы, а я помираю с голоду. Надеюсь, на кухне осталось чем поживиться. Ты как, с нами? Грег останавливает их. — Постойте. Пока вы здесь, мне нужно вам кое-что сказать. К моей неожиданности, они воспринимают новости стоически, — все кроме Тревиса, который, похоже, никак не может уложить в голове, что его лучший друг и злейший враг теперь вместе. — Свадьба? — ох, видели бы они сейчас свои лица. Я чувствую, как рука Грега напрягается в моей. — У вас есть что сказать по этому поводу? Если так, то валяйте сейчас. — Эмм, — начинает один из них. — Ну, в общем, это, конечно, странно, учитывая, что вы… ну, это… — …на дух друг друга не выносите. Не выносили? Честно говоря, я запутался. Но это ничего! Ты не обязан нам ничего объяснять. — На самом деле мы не то чтобы… — пытается оправдаться Грег. — Идиот. Очевидно же что это не вчера началось. — А я вообще… Ну, типа, всегда знал? — комментирует один из них, и все уставляются на него. — А что? Я думал, типа, все в курсе? Да ладно, это же очевидно! — добавляет он под всеобщий стон. — В общем, как выяснилось, ты не так уж плох. Но это не значит… — …да, не значит, что ты нам теперь нравишься. Сойдемся на том, что ты в порядке. Но если ты обидишь нашего Грегги… — …нас больше, учти это. Закатываю глаза. Общаться с ними всегда было моим личным сортом удовольствия. — Тревис? — выгнув бровь, спрашивает Грег. — Поздравляю, — отвечает тот наконец, когда отмалчиваться уже невозможно. — Холмс, у тебя найдется минутка? — явно нервничая, добавляет он. — Нужно кое о чем поговорить. Переглянувшись, остальные пожимают плечами и, подхватив Грега под руки, направляются в сторону кухни. — Не задерживайся, иначе мы ничего тебе не оставим!

«А ты идешь с нами. Шутишь? Мы хотим знать все!..»

Уже у двери Грег вырывается из хватки. — Присоединяйся к нам, — шепчет он и напоследок целует меня в губы. — Тревис, — кивает он. Вся эта сцена выглядит как предупреждение. — Ты хотел что-то сказать? — напоминаю я, когда мы остаемся вдвоем, чувствуя непонятно откуда взявшуюся нервозность под его изучающим взглядом. — Эмм… Нет, ничего особенного, — говорит он наконец, будто очнувшись ото сна. — Поздравляю со свадьбой. Мы оба знаем, что это не то, что он собирался сказать, и, похоже, нас обоих устраивает такое положение дел. Неловкость между нами почти болезненна. — По правде говоря, не думал, что мы когда-нибудь встретимся снова, — говорит он. — Очевидно без вмешательства Сопротивления мои шансы были невысоки, — соглашаюсь я, но оказываюсь перебит. — Я не смотрел Игры, — внезапно признается он. — Не мог себя заставить. Молчание. — Я не ожидаю, что ты придешь завтра. Но я буду рад видеть вас всех, — говорю я, меняя тему. Он не верит мне. — Я был дерьмовым другом. Полагаю, это меньшее, что я могу сделать для Грега. — Ты всегда так жесток к себе. Это не мое дело, но это трудно не заметить. Моя неловкая попытка поддержки заставляет его усмехнуться. — К дьяволу, Майкрофт, — горько усмехается он. — Послушать тебя, так у тебя того и гляди вырастут крылья. Мы оба знаем, что… — проходит несколько долгих секунд, прежде чем он продолжает, и улыбка сходит с его лица: — В общем, мне, наверное, стоит… — Он зажмуривается: — Желаю вам счастья, — и, так и не договорив, качает головой и направляется к выходу. Я слышу как он чертыхается себе под нос. — Постой, — зову я. Он оборачивается, впиваясь в меня колючим взглядом. Мне вдруг приходит в голову, что между нами, в сущности, не так мало общего: в какой-то момент мы оба выстроили защиту, потому что никто и никогда не пытался понять нас, но эта же защита пресекает любые попытки подойти ближе. — Я тут думал… Может быть, нам когда-нибудь удастся стать друзьями? — Друзьями? — удивляется он. — Что, будем выбалтывать друг другу секретики? Встречаться за бокальчиком красного, чтобы обсудить последние тренды? — Например. Он усмехается, но теперь уже совершенно беззлобно. — Ничего не обещаю, Холмс, но я подумаю об этом.

***

В Восьмом существует старая свадебная традиция: скрепляя брак, молодожены повязывают друг другу на запястья цветные нити. Цвет каждый выбирает сам в зависимости от того, какой хочет видеть свою будущую жизнь: красный символизирует страстную любовь, желтый — счастье и радость, синий — надежность и верность, розовый — романтику, зеленый — плодовитость и богатство, белый — чистоту, дружбу и первую любовь; фиолетовый — интересную, полную впечатлений жизнь и гармонию умов. Особым успехом считается, если молодожены выбирают одинаковые цвета — именно поэтому поздно вечером накануне свадьбы Грег, до этого стойко изображавший равнодушие, устраивает мне засаду. — Так… Какой цвет ты выбрал? Закатываю глаза. Как будто мало того, что родители весь ужин изводили нас воспоминаниями о своей церемонии — и конечно же, — кто бы мог подумать? — их цвета совпали, хотя, живя с ними бок о бок столько лет, я не ожидал ничего другого. Отвратительно. Теперь мне нужно соревноваться еще и с ними. — Так я тебе и сказал. О, нет. Как я и предполагал, в ход идут самые грязные приемчики, но именно сегодня я дал себе слово не поддаваться на его фокусы. Хотя кого я обманываю. Держу пари, они будут все так же действовать на меня и двадцать лет спустя. — Потеряйся, Лестрад, — возмущаюсь я, отворачивая его ластящееся лицо. — Это — традиция. Боюсь, тебе придется жить со своим выбором. — Пфф, — сдувается он, изображая смирение, но я слишком хорошо его знаю. Следом последует попытка подкупа, а если и это не сработает — настанет черед щенячьего взгляда, и уж тут мне понадобится набраться сил. Ему совсем необязательно знать, что я так и не определился с выбором. Эта глупая традиция который день сводит меня с ума. Я пытаюсь не чувствовать себя отвратительным женихом, но, чем меньше времени остается до церемонии, тем больше меня это беспокоит и тем меньше разумных мыслей остается у меня в голове. Не представляю, как другие делали это до меня. — А что выбрал ты? — Хах, — усмехается Грег, переворачиваясь на спину и растягиваясь поперек постели, как сытый кот. — Даже не знаю. Может, используешь свою дедукцию? Он задирает голову и одаривает меня ослепительной улыбкой, а следом заводит руки за голову, потягиваясь как в последний раз в жизни. Задравшаяся футболка оголяет живот, уводя мои мысли слишком далеко от темы. — Тебе нечем заняться? Учти, я не приму наспех составленную клятву. — Можешь не переживать, — перебивает он, похлопывая себя по карману: — Все уже готово. Можешь не переживать, — мысленно передразниваю я. Как он может быть так спокоен? Неужели не понимает, как все серьезно? — Эй. — Его ладонь ложится мне на колено. — Тебе нужно расслабиться, ладно? Думай об этом как об экзамене. Не то чтобы ты плохо разбирался в предмете, который сдаешь. Экзамен, по крайней мере, можно пересдать, но что будет, если я забуду свадебную речь или скажу какую-нибудь глупость, после которой он расхочет иметь со мной дело? Взгляд находит на костюм, висящий на ручке шкафа — и то, что еще вчера существовало в виде волнующей идеи, внезапно становится совершенно реальным. — Мы собираемся это сделать, — шепчу я с упавшим сердцем. — Можешь в это поверить? — Неделю назад я не мог поверить в то, что выживу. Чтобы поклясться тебе в любви, мне не нужна вера. Он кажется таким серьезным, когда говорит это. За всеми нашими шутками я порой забываю о том, как рано ему пришлось повзрослеть. Мне есть, чему у него поучиться. — Останься со мной, — вдруг говорю я, едва осознавая что за импульс заставил меня произнести эти слова. Удивленный, он садится рядом и обнимает меня за плечи, внимательно заглядывая в глаза. — Хоть это и против традиций, но так и быть. В конце концов твоей маме не впервой ловить меня у твоей двери. Он знает, что это не то, что я имел в виду.

***

Невероятно, как нашим родителям удалось подготовить все за такой короткий срок. Украшенная цветами и свечами, преобразившаяся столовая уже ничем не походит прежнее скучное помещение, и на несколько часов я позволяю себе забыть о нашем заточении и о происходящем снаружи. Сегодня вечером это место напоминает мне шкатулку с секретом, доставшуюся мне еще от бабушки. Наш маленький тайник, спрятанный у всех на виду, о котором знают лишь те, кому мы можем доверять. Немногочисленный персонал все еще уверен, что мы празднуем чей-то День Рождения, и начинает о чем-то догадываться, только когда мама вставляет белую розу в лацкан моего сюртука. Это универсальный свадебный символ, понятный любому в Панеме. Уверен, новость о нашей свадьбе очень скоро разлетится по всей стране, — но не раньше, чем мы завершим начатое. — Пора начинать, — говорит отец и, напоследок сжав мое плечо, становится на свое место. Как, уже? Я оглядываюсь на двери как раз в момент, когда Грег входит в зал. Дальнейшие мысли вылетают у меня из головы. Я всегда говорил, что он смехотворно красив, но сегодня он превзошел даже себя. Или я превзошел себя, потому что так смехотворно, нелепо и безнадежно его люблю. Прекрасно зная, какой произвел эффект, он улыбается во все зубы, и я качаю головой, стирая с глаз выступившие от смеха слезы. Невыносим. — Отличный костюм, — комментирует он, смеша меня еще больше. — Что за повод? — Я спятил от любви, и мы решили, что неплохо было бы это отметить, — говорю я, протягивая руку, чтобы поправить узел его шелкового галстука. — Серьезно? И кто этот счастливчик? — ухмыляется он, и я шутливо толкаю его на предназначенное ему место на почтительном расстоянии от меня; остальные смеются, наблюдая за нашим обменом. Это хороший день, если даже перспектива длинной пафосной речи в исполнении отца вызывает во мне предвкушение, а не желание бежать. Он прочищает горло, призывая всех ко вниманию. Внезапно в зале становится очень тихо, и я чувствую, как кровь отливает у меня от лица. Мама сигналит мне глазами, «взбодрись», но ей легко говорить — ведь это не ее душа сейчас покидает тело. — Сегодня во многом удивительный день, — начинает отец. — Мне еще не доводилось присутствовать на свадьбе в качестве представителя закона, и тем более странно, что впервые это происходит на свадьбе моего собственного сына, — признается он, вызывая веселье присутствующих. — Но, — он разводит руками, — таковы обстоятельства и… пора признаться себе, что я не так смел, чтобы спорить с Майкрофтом. Кто-то хихикает. Грег, как и положено предателю, пытается замаскировать смешок, но глаза выдают его вероломную натуру. Я и не знал, что политики могут быть смешными. — И все же несмотря на мою официальную роль, и я не могу забыть о главной роли своей жизни — роли отца. Я знаю, что вы не хотите это слышать, но вы оба росли на моих глазах. На вашем пути выпало слишком много испытаний, и все же вам удалось не только выйти из них с достоинством, но и сохранить ту замечательную привязанность, которая… частенько оборачивалась головной болью для нас, ваших родителей. Сегодня вы совершаете большой шаг, но я хочу сказать, что счастлив знать, что вы оба будете в надежных руках. Мы все очень гордимся вами. Отец подает знак, и мы делаем шаг друг к другу. Ладонь Грега в моей горячая и влажная — и я просто рад узнать, что не я один схожу с ума от волнения. По правде говоря, я никогда еще не волновался так сильно, как сейчас. Видя это, он пытается подбодрить меня слабой улыбкой. — Дорогие Грегори и Майкрофт, сегодня мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать ваши клятвы. Отец передает Грегу небольшой свиток с клятвой. — Я написал много пафосных слов, но, кажется, это будет только лишним, — внезапно говорит он, пряча свиток в карман. Мое сердце пропускает удар. — Майкрофт, — он смотрит мне в глаза, и от волнения я забываю дышать. — Только стоя здесь, глядя тебе в глаза, я понимаю, что по-настоящему важно и, я думаю, ты тоже меня поймешь. Прежде всего, я клянусь быть честным с тобой, даже если правда неприглядна. Киваю. — Ты знаешь, мне хотелось бы говорить сейчас, что мы встретились много лет назад и с тех пор не разлучались, но это будет неправдой. Мне хотелось бы сказать, что мы никогда не причиняли друг другу боль, но мы знаем, что это не так. Правда в том, что, как справедливо заметил твой отец, у нас обоих непростой характер. Скажу честно, бывали дни, когда мне казалось, что наши дороги навсегда разошлись. Мог ли я тогда представить, что однажды буду стоять здесь? О, боже, нет, — морщится он, вызывая смех в зале. Его глаза искрятся весельем, оставляя призрачную надежду, что он не собирается бросить меня у алтаря. — …однако, мне следовало догадаться, что эта глупая детская вражда была моим способом скучать по тебе. Не иметь возможности поговорить с тобой после того, как мы делились друг с другом самым сокровенным… Я ненавидел себя за то, что потерял право быть твоим другом. Я ненавидел тебя за то, ты не нуждался во мне так, как я в тебе. Десятилетнему мне это казалось непростительной слабостью. Он сжимает мои пальцы, и в зале становится так тихо, что я слышу собственное сердце. — В какой-то момент жизни мне начало казаться, что эта ненависть сделает меня тем, кем меня хотят видеть. Но ты… ты продолжал заботиться обо мне несмотря ни на что. Какими бы ни были обстоятельства, я всегда чувствовал, что ты где-то рядом. Со временем ненависть потеряла всякий смысл, и я с удивление понял, что должен покориться другому чувству. Именно оно сделало меня тем человеком, который смог вернуть твою дружбу, и теперь, здесь и сейчас, я клянусь, что сохраню ее до конца наших дней. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. Это чувство, что чтобы ни случилось дальше, он всегда будет рядом и я всегда смогу доверять ему. — Майкрофт Александр Холмс. Я никогда не смогу передать, как сильно я люблю тебя. Ты заботился обо мне все это время, и я чувствую своим долгом позаботиться о тебе в ответ. Ты не будешь плакать на собственной свадьбе. — Но я не буду этого делать, — говорит он внезапно, против слов крепче сжимая мою ладонь. До залу проносится удивленный шепот. — Не буду заботиться о тебе из чувства долга. Я клянусь заботиться о тебе, потому что ты мой лучший друг, моя первая и единственная любовь. Я больше никогда не хочу быть без тебя. Он поворачивает мою руку ладонью вверх, и я запоздало понимаю, что последует дальше. Весь мир перестает существовать, когда он обматывает нить вокруг моего запястья и я вижу ее цвет. Оставленный им поцелуй горит на коже как клеймо. Он выпрямляется и под звуки восторгов до меня доходит простая истина: я должен сделать все, чтобы эта счастливая улыбка никогда не сходила с его лица. Моя очередь. Все замолкают, готовясь слушать. Так странно, но я вдруг вспоминаю Интервью перед Играми, где все так же внимали тому, что я скажу; мои волнение, страх и растерянность перед лицом того, что предстоит. Теперь же от моих слов не зависят ничьи жизни, но я разве что не дрожу. Давай, Майкрофт. Ты видел цвет. Не заставляй его ждать. Он все еще улыбается, но улыбка вот-вот дрогнет. В распахнутых глазах — вопрос, и я слышу смятение гостей, скрип стульев и шепот их мыслей. Я оглядываюсь — всего на миг, — но их лица кажутся размытыми пятнами. Боже мой, что мы делаем? Что, если это все одна большая ошибка? Так и есть. Я трушу. Хуже того, я делаю это на собственной свадьбе. Пауза затягивается, пересекая грань неловкости. В панике, я снова оглядываюсь, но в этот раз мой взгляд цепляется за… Ватсон. Он поднимает палец, привлекая мое внимание, и незаметно указывает на сердце. Моргаю. Он прав. И Грег будет прав, если отдернет руку, — но, к моему облегчению, этого не происходит. Непонимание в его взгляде тает, когда я наконец поднимаю на него глаза. Должно быть, до него доходит, что от волнения я едва стою на ногах. Медленно выдыхаю. Отец протягивает мне клятву, еще не зная что… — Я ничего не написал, — заново обретя голос, говорю я, убирая пустой свиток. Мой взгляд впивается в лицо Грега. — Пытался, но не смог, главным образом потому, что когда речь заходит о тебе… Я могу рисовать, я могу мечтать о тебе, я могу выкрикивать твое имя в панике, уверенный, что больше не увижу тебя. Но я никогда не смогу подобрать слова, чтобы выразить, как сильно я люблю тебя. Как сильно я нуждаюсь в тебе. Он усмехается, но в его глазах слезы и это главное. Я чувствую, как волнение ослабляет хватку — в конце концов, глубоко в душе мне должно быть лучше других известно, как сделать это правильно. — И все же сегодня я постараюсь — главным образом потому что ты, Грег, научил меня одной очень важной вещи — следовать зову сердца, а этот путь, как мы уже выяснили, непременно ведет к тебе. Этим витиеватым началом, — добавляю я для остальных, — я пытаюсь сказать, что ты моя любовь, мое счастье и моя судьба. Что бы ни происходило, мысль от том, что ты рядом, дает мне надежду. Редкое зрелище: он улыбается, совершенно смущенный, и пытается сморгнуть слезы с глаз. В этот момент мне больше всего на свете хочется поцеловать его, но я знаю, что момент еще не настал. — Грегори Лестрад, сегодня, в присутствии наших самых близких людей, я клянусь, что каждый день нашей новой жизни буду просыпаться и заново выбирать тебя. Клянусь, что сделаю все от меня зависящее чтобы ты никогда не пожалел о своем выборе. Ты выйдешь за меня? — наконец добравшись до главного, я почти смеюсь. — О, заткнись! Он тянется, чтобы поцеловать меня, и остальные уже не скрывают веселья, — похоже, мы запутали весь сценарий. Я беру его руку, чтобы завязать нить, хотя сделать это под его смех оказывается не так уж и просто. — Нет, подожди. — Что ты делаешь? — спрашивает он в панике, когда я задерживаю его руку и повязываю на нее еще одну нить. — Нарушаю традиции, — бормочу я, прекрасно зная, что все повставали с мест, чтобы рассмотреть, что происходит. — Надеюсь, меня не выгонят с собственной свадьбы, — говорю я уже громче, прежде чем поднести его запястье к губам. — Майкрофт… — шепчет он, разглядев цвета и застигнутый ими врасплох. Его изумленную, счастливую улыбку я постараюсь запомнить навсегда. — Я люблю тебя, — говорю я только для него, когда самый младший из его братьев выносит шкатулку с кольцами — свадебный подарок отца, его попытка загладить нанесенный им ущерб. Мне приходится приложить усилие, чтобы не выронить кольцо; но все обходится, и оно легко скользит Грегу на палец. Он повторяет то же самое с моим кольцом. Металл непривычно холодит кожу, но уже через пару мгновений мне кажется, что я носил его всегда и уж точно смогу носить его всю жизнь. Отец зачитывает необходимые формальности, но я не слышу даже собственного голоса, повторяющего за ним слова. Все мое внимание сосредоточено на Греге. Все так странно и будто не с нами. Каких-то пару недель назад я не был уверен, что останусь в живых, но жизнь преподнесла мне самый большой сюрприз. Это безумие, но покажите мне безумца, который не убежден в собственной правоте. Когда момент наконец настает, его губы находят мои, и это дороже любых слов. Мы поднимаем вверх сомкнутые ладони, демонстрируя наши нити: белая на моей руке, красно-белая — на его.

***

— Не знаю, как вы, а я до сих пор не могу поверить в происходящее. Все жду, что вот-вот проснусь снова окажусь в дистрикте… Ай! А вот щипаться я не просил! — Если б я увидел во сне чудовище вроде тебя, то уже давно бы проснулся, — спешит разубедить его Грег, с губ которого не сходит довольная улыбка. В эти минуты во всем Панеме едва ли найдется человек счастливее него. — Это шампанское — улетная штука. Гляньте на Трева — всего каких-то полбутылки, и он обнаружил в себе способности танцора. Эй, Трев! Покажи нам свои лучшие движения! Услышав свое имя, Тревис начинает танцевать как в последний раз, за что срывает бурные овации друзей. Если бы еще месяц назад кто-то сказал мне, что мы можем провести вечер бок о бок без того чтобы поубивать друг друга, я бы рассмеялся, и все же приходится признать, что они не так ужасны. То есть, разумеется, для меня они всегда будут полными болванами, и все же их рассказ о том, что происходило, пока мы были на Арене, немного сгладил это впечатление. Нет, в том что они со своими пустыми головами подписались штурмовать Капитолий, как раз не было ничего удивительного, но то, как они сплотились, узнав, что Грега выбрала Жатва, заставило меня посмотреть на них другими глазами. — Эх, а может, мне тоже стоит жениться на Кэти? — оглядев зал, задумчиво тянет один из них, потягивая шампанское прямо из бутылки. — Я, конечно не такой романтический недоумок, как наш Грегги, но, черт возьми, что-то в этом есть. Это заявление вызывает взрыв хохота, потому что любой, кто знает Кэти, сказал бы, что у него не было бы шансов, будь он хоть последним парнем на земле.

«Зачем ей такой неудачник, как ты?»

— Эй! Я вернусь уважаемым человеком. Если уж Холмсу удалось подняться с самого дна, не спешите сбрасывать меня со счетов. — Попробуй надавить на жалость, — не остаюсь в долгу я. — Мне кажется, в этом может быть твой козырь. — Так вот как ты убедил Грегора жениться на тебе? — мстительно щурится он. Подходя, Элейн с шутливой укоризной оглядывает бутылки в их руках. Поняв намек, они ретируются на импровизированный танцпол, освобождая ей место рядом с нами. Она отставляет в сторону свой бокал и кивает на мою руку у Грега на плече. — Мы с твоей мамой поспорили на ваши цвета. Закатываю глаза. — И почему я не удивлен. И кто же победил? На ее губах играет мечтательная улыбка. — Оказалось, что мы обе слишком хорошо знаем своих детей. Хотя мы все сошлись на том, что ты попытаешься выкинуть что-нибудь эдакое. От неожиданности Грег прыскает в бокал. — Вы не видели Сильвана? — интересуюсь я прежде, чем успею покраснеть. — Я надеялся, хотя бы сегодня он немного развеется. — Должно быть, ушел к себе, чтобы не портить вам праздник. Я пыталась уговорить его, но… — она легко пожимает плечом, как будто все и так ясно. — Бедный мальчик. Он, должно быть, чувствует себя чужим здесь. Неожиданно Грег выпрямляется на стуле. — Я поговорю с ним. Если, конечно, он станет меня слушать. — Он поджимает губы, как будто собирается сказать что-то неловкое. — Вчера, размышляя над речью, я понял, что есть вещи гораздо сильнее нас. Мы оба поддались на манипуляции Сноу, так? С моей стороны было лицемерием злиться на него. Элейн кивает, как будто не сомневалась в нем. В этом весь Грег: какое бы чувство ни терзало его сердце, он всегда находит в себе силы быть чуть добрее. Чуть милосерднее. Чуть лучше. — Каждый раз, глядя на него, я вспоминаю, что был в шаге от того, чтобы поддаться. Наверное в этом все дело. Вся разница между нами лишь в том, что ему повезло меньше меня. — Грег, — зову я. — Что? Он поворачивает голову, и я оставляю на его губах целомудренный поцелуй. — Спасибо, — говорю я, проводя пальцем по его щеке. Когда он уходит, мы с Элейн остаемся наедине. Никто не спешит заговорить, но это не то молчание, которое хочется заполнить словами. Конечно, после того, что я узнал о ее жизни, мне хочется расспросить ее о многом, но что-то мне подсказывает, что на нее не действуют обычные человеческие законы. Она всегда напоминала мне кошку, которая живет сама по себе, сама выбирает, куда прибиться, за кем пойти. Может быть, она не самая ответственная мать на свете, но она одна из тех, кого хочешь узнать ближе. — Я буду заботиться о нем, — говорю я вдруг, повинуясь внезапному порыву. Что бы ни думал Грег, я знаю, что в глубине души она, как и все матери, переживает за него, даже если не показывает это. — Не допущу, чтобы с ним что-то случилось. Услышав мои слова, она вздрагивает и одаривает меня долгим взглядом, в котором читается волнение… и благодарность. — У него большое сердце, а я не хочу вставать у него на пути со своими переживаниями. Я вовсе не сомневаюсь в тебе, Майкрофт, мне лишь жаль, что из-за меня ему пришлось повзрослеть так скоро. — Договорив, она тут же отмахивается. — Не обращай внимания, обычная материнская болтовня. Вы заставили нас всех расчувствоваться. — Уверен, даже Грег не знает, какого вам было. Он воспринимает случившееся с его отцом как личную трагедию, но я думаю, это эгоистично. Я знаю, что такое потеря, но даже не могу представить, каково было вам. Если бы я потерял его на Играх… Я не даю себе закончить. Даже теперь по прошествии дней эта мысль кажется слишком мучительной. — Ты знаешь, когда Джек… отец Грега, — осекается она, и я с удивлением понимаю, что сейчас, впервые, услышу ее историю. Я знаю, что она предпочла бы, чтобы на моем месте был Грег, но мы оба знаем, что день, когда он будет готов будет говорить об отце без эмоций, еще только впереди. — Перед тем как все случилось, мы с ним много спорили. Я была тогда такой же молодой, как вы сейчас, если можешь в это поверить, — улыбается она. — Глупая девчонка, влюбленная в своего принца. И он был влюблен в меня, но были вещи гораздо больше и важнее нас обоих, и я не могла с этим смириться. Каждый раз, когда он уходил на собрания, я пыталась удержать его, — так боялась, что вижу его в последний раз, — но он был из тех, кого невозможно переубедить, и мне оставалось только молиться, и надеяться, и ждать. Наверное, мои молитвы были услышаны, потому что когда мы узнали, что я беременна Грегом, Джек вдруг… будто переменился. Сказал, что бросит все, чтобы быть с нами. Можешь представить мою радость: наконец-то я услышала слова, которые я так хотела услышать. Несмотря на слова, она не выглядит счастливой, когда рассказывает мне это, и по ее глазам я вижу, что время не лечит, — но она выглядит смирившейся, и так я знаю, что это воспоминание больше не приносит ей прежней боли. — Я была на седьмом небе, — продолжает она, — и все же в глубине души знала, что не могу принять эту жертву. Ведь это означало бы, что он предаст то, во что верит. Только теперь я замечаю, что все это время не смел дышать. Неужели? Она кивает, подтверждая мою догадку. — Когда его казнили, я… винила только себя. Чуть с ума не сошла от горя. Единственное, чего я хотела — чтобы эти мучения наконец прекратились. И однажды я решилась. Я шла к границам дистрикта, надеясь, что если меня не убьет электричество, миротворцы поймают меня раньше и покончат с этим. А если нет — мне все равно не выжить в лесу. Но по дороге мне встретилась старуха. Она позвала меня к себе и сказала, я помню как сейчас: «не сожалей о том, чего нельзя изменить. Судьба отняла у тебя мужа, но подарила тебе ребенка, в чьих жилах течет кровь героя, а не труса. Когда придет время, ты поймешь, что выбор был предрешен». Я была так разбита, что у меня не было даже сил злиться на эту сумасшедшую. «Правильный выбор» забрал у меня единственного человека, которого я любила. Когда я опомнилась, старухи уже не было, но я наткнулась на миротворцев, которые велели мне не бродить по темноте, — и я пошла домой, как в бреду. Я не знаю, кем была та старуха, никогда не видела ее ни до, ни после, но ее слова помогли мне продержаться в самый темный период моей жизни. И когда Грег родился, я с первого взгляда поняла, что она была права. Мы не можем избежать своей судьбы. — Разве может быть, чтобы вас ждала такая судьба, — выпаливаю я, потому что не могу представить, как можно верить, что такая жизнь может быть уготована тебе свыше. — Простите, — спохватываюсь я, краснея. Она всегда была добра ко мне; это было совершенно лишним. — Ничего, — пожимая плечом, улыбается она. — Не думай, что я не знаю, что про меня болтают в дистрикте. Не скрою, первые годы было тяжело, но находились те, кто помогал, и это давало мне надежду. Кроме того, Грег рос таким славным, и одна его улыбка заставляла меня забыть обо всех трудностях. Не всем уготована простая судьба, но свою я не променяю ни на какую другую. Я знаю, никто не понимает меня, но я люблю своих детей. Мои мальчики — мое самое большое сокровище. — Они замечательные. Мои слова заставляют ее рассмеяться. — Да, и ты похитил одного из них. — Грег… Он сказал, что вы совсем не переживали, когда Жатва выбрала его. — А разве Жатва выбрала его? — спрашивает она вдруг, оставляя меня недоумевать: уж не сошла ли она с ума? — Поправь меня, но казалось, это он выбрал Жатву. — Я не… — Ты не веришь в судьбу, — просто продолжает она. — Нет, — честно признаюсь я. Она пожимает плечом, словно это ничего не значащая деталь. — Во что же ты тогда веришь? — Я… Я хмурюсь, поняв, что ей удалось подловить меня на чем-то, что я сам еще не успел осознать. Я знаю этот трюк: она не оставляет мне времени подумать. Словно в насмешку над моим замешательством, она сжимает мою ладонь — после чего, улыбнувшись, уходит. Я остаюсь сидеть, глядя на бумажку в своей руке, один на один со странным послевкусием от этого разговора. — Что это? — спрашивает Грег, подходя, когда я раскрываю записку:

Ровно в семь на кухне. У вас десять минут. Постарайтесь, чтобы охрана ни о чем не заподозрила.

Ваш преданный поклонник

— От Цезаря, — говорит он, разрывая записку, пока я смотрю на часы. Без пяти семь. — Иди первым, я за тобой. Я поднимаюсь с места, чувствуя как по венам устремляется странное, хладнокровное спокойствие. Элейн была права. Есть что-то больше и важнее нас.

***

Мы спешим по коридору, еще не зная, что нас ждет. Настороженный взгляд Грега — «ты что-нибудь понимаешь?» и мои встревоженные мысли. Может, еще не поздно повернуть обратно? У меня даже нет с собой оружия. Что, если это ловушка? Почему мы вообще ему верим? Не давая себе времени разобраться со своими сомнениями, я вхожу в кухню и замираю на месте. Нарцисс — грязный, в рваном балахоне, но без сомнения он, поднимает испуганные глаза, но немного расслабляется, после того как в них мелькает узнавание. — Господин, я н-не знаю, когда я вошла, он уже был… — Не стойте, дайте ему воды, — говорю я взволнованной служанке. — И принесите поесть. Неудивительно, что она так напугана. Вид у нашего гостя тот еще. Я сажусь рядом, стараясь поймать его взгляд, чтобы понять, в каком он состоянии. Грег, которому я уже рассказал о нашей прошлой встрече в Тренировочном Центре, все же выглядит несколько шокированным реальным положением дел. Он приносит влажное полотенце, и, к моему облегчению, Нарцисс хоть и с опаской, но протягивает руку. Он кажется таким слабым, как будто не ел несколько дней. Где Цезарь его нашел? Когда служанка ставит перед ним тарелку, он первым делом жадно отпивает воду, и я прошу бумагу и ручку. — Ты сбежал из Капитолия? Кивок. — У тебя был хозяин? Да. У меня появляется внезапная догадка. — Это Милвертон? Ты шпионил для него в Тренировочном Центре? Взгляд. Нерешительный — кивок. Мне кажется, что будет трудно разговорить его, но когда приносят бумагу и карандаш, он сам выхватывает их у меня из рук. — Стой. Сперва поешь, — говорит Грег, но тот яростно мотает головой. Карандаш то и дело норовит выпасть у него пальцев, прочерчивая на листе длинные слабеющие полосы, но он продолжает яростно выводить буквы, не обращая на это внимания. — Кто-то идет, — прислушавшись, предупреждает Грег, и мгновение спустя до нас доносится звук голосов. Я успеваю выхватить лист из-под руки до смерти напуганного Нарцисса за мгновение до того, как кто-то с другой стороны нажимает на кнопку открытия двери. — Что здесь происходит? Массивная фигура начальника здешней охраны выглядит внушительно, и все же я неосознанно расслабляю плечи. Из всех людей Милвертона, что день и ночь надзирают за нами, он меньше всего похож на робота, безропотно исполняющего приказы начальства. Они с Грегом, кажется, даже успели неплохо поладить — насколько я помню, это он помогал ему пробираться в мою комнату по ночам. — Все в порядке, это… — Посторонний на объекте. Забирайте его. — Что? — вскидывается Грег, перерезая путь охране и оглядываясь на сжавшегося за столом Нарцисса. — Постойте, вы не поняли! — Мне доложили, что на территории ставки засекли шпиона Сноу. Протокол предписывает задержать его для допроса. — Он не шпион! Посмотри сам! Это Нарцисс, бывший стилист Восьмого! Посмотри, разве ты его не помнишь? Начальник охраны прищуривается, но… разве можно в этом грязном исхудавшем лице узнать когда-то блиставшего на экране юношу. И все же, мне кажется, на миг в его взгляде мелькает узнавание, которое впрочем тут же гаснет за непривычно суровым выражением глаз. — Прости, Грег. Не знаю, кем он был, но теперь он — авокс. Быть может, вы не знаете, но из них получаются лучшие шпионы. Доказательство тому — то, что он пробрался сюда минуя несколько постов охраны. Довольно болтовни, берите его. — Нет! Не смейте! — рычит Грег, ударяя наступающих охранников в грудь. — Стоять на месте! — Не знаю, что именно он вам наплел, но ты поступаешь неразумно… — Еще шаг, и я покажу тебе неразумно, — огрызается Грег, окончательно выходя из себя. Некоторое время они сверлят друг друга взглядами, но никто не желает уступать. — Отлично, — наконец произносит главный охранник. — Я хотел поступить по-хорошему, но если вы настаиваете… Обыскать его, — командует он кивая, и я запоздало понимаю, что речь идет обо мне. Грег успевает ударить одного из них по лицу, так что тот оседает на пол, прежде чем двое других сковывают его руки за спиной. Я делаю шаг назад, закрывая перепуганного Нарцисса собой, что весьма бесполезно, учитывая, что численное преимущество не на нашей стороне. — Основания, — холодно цежу я, когда Главный шагает ко мне, уже прекрасно зная, что последует дальше. — Укрывательство подозреваемого в шпионаже, сопротивление должностным лицам при задержании… мне перечислять дальше? Я сглатываю, на миг оглядываясь на Нарцисса, все больше бледнеющего при этих словах. Руки охранника без предупреждения начинают шарить по моему сюртуку. — Ты об этом пожалеешь… Пусти меня! — Что это? — спрашивает он, вытаскивая на свет свиток. — Свадебная клятва, — глядя ему в глаза, говорю я. — Изучите на досуге? К моему злорадству, он и правда раскрывает его, но поняв, что свиток пуст, краснеет, заставляя меня фыркнуть. — Посмотри, что это? — произносит один из охранников, указывая пальцем куда-то на пол. — Вон там. Ухмыльнувшись, Главный наклоняется, подбирая клочок бумаги, который я в спешке успел бросить под стеллаж с посудой в надежде, что им будет не до того, чтобы вглядываться в темные углы. — А это что, еще одна клятва? — спрашивает он, но, встретив мой ледяной взгляд, спешно отворачивается, обращаясь к остальным. — Забираем его, — уже не так уверенно командует он. Двое предусмотрительно остаются держать Грега, пока еще один спешит выполнить приказ. Мне приходится думать и быстро. У меня есть выбор — попробовать остановить их, но тогда я не только проиграю, но и еще и сильно усложню нам жизнь. Либо: дать им выполнить свою работу сейчас и попробовать разобраться со всем позже. — Я всего лишь выполняю инструкции, — с нажимом уточняет Главный, потому что я все еще преграждаю им путь. — Если выяснится, что этот авокс не шпион, ему нечего бояться. С этими словами они поднимают помертвевшего Нарцисса из-за стола. Тот едва ли может идти сам, когда они подталкивают его вперед. Двое отпускают Грега, напоследок стряхивая с него невидимые пылинки. Он провожает их хмурым, не сулящим ничего хорошего взглядом, но я чувствую, что он, как и я, разочарован в себе. Уже у выхода они подхватывают Нарцисса под руки — и я упускаю момент, после которого кухню заполняет хаос из хрипов и криков. — Что это было? Что он сделал? Что с ним такое? — Должно быть успел проглотить какую-то капсулу, — раздраженно говорит Главный, склоняясь над обмякшим телом на полу. На губах у неудавшегося пленника выступает пена, и он брезгливо отшатывается. — Вот дрянь. Как и ожидалось, шум не остался незамеченным, и вскоре коридор заполняют встревоженные голоса. — Быстро. Поднимаем его, — командует главный, очевидно надеясь скрыть следы случившегося прежде чем об этом узнают остальные обитатели бункера, но… — Что здесь происходит? Пожалуй, я еще никогда не был так рад должности отца, дающей ему какой-никакой авторитет. Его проницательный взгляд задерживается на разбитом носе одного из охранников. Понимание тенью сходит на его лицо. — Кто это? Отвечайте на вопрос. — Сэр, этот авокс незаконно проник на объект. Мы пытались задержать его, но… — Выясните это позже, — вмешивается Ватсон, несомненно узнавший «безгласого» в лицо. — Он еще жив, — он поднимается с коленей, жестом указывая Грегу помочь. — Несем его в больничный отсек. Ты — командует он парню с разбитым носом — иди вперед и предупреди их. — При всем уважении, сэр… — вмешивается главный охранник. — С дороги, — глядя на него снизу вверх, цедит наш бывший ментор, и после секундного сомнения тот все же не решается остаться у него на пути. Отец смеряет меня долгим взглядом, прежде чем обратиться к охране. — Если он умрет, допрашивать будет некого. — Я знаю, что прямо сейчас он пытается оценить, насколько глубока выгребная яма, в которую с такой настойчивостью пытаемся упасть, и эта оценка не в нашу пользу. — Вы не подумали об этом? — Виноват, господин Холмс. Ложь. Их интересовал не шпион, а информация, которую тот хотел сообщить, а значит, приказ, по которому они действовали, мог поступить только от Милвертона. Молчание Нарцисса ему только на руку. Смерть Нарцисса — желаемый исход. — Вернись в зал, — сухо говорит отец, прерывая мой ход мыслей. Я смотрю на него с удивлением. — Сегодня твоя свадьба. — Я никуда не уйду, пока он не вернет мне листок. Отец выгибает бровь. — Я не могу этого сделать, — вытянувшись по стойке смирно, отвечает главный охранник. — Верните то, что вы взяли. — При всем уважении, сэр, я не могу этого сделать, — не глядя в лицо, повторяет тот. — Это против протокола. — Протокол обязывает вас подчиняться вышестоящему начальству, которым в отсутствие остального командования являюсь я, — отвечает отец, выжидательно протягивая ладонь. Оказавшись в унизительной ситуации на глазах у остальных, охраннику не остается ничего другого, кроме как подчиниться. Я ожидаю, что отец передаст записку мне, но вместо этого, пробежав написанное глазами, он аккуратно складывает лист вчетверо и убирает его в карман. — Что? Ты не можешь! — Возвращайся в зал, — не глядя на меня, говорит он. — Отец! Ты не понимаешь, мне нужна эта информация! — выкрикиваю я, следуя за ним по пятам, но черт возьми, если ему вообще есть до меня дело. Он оборачивается — так резко, что едва не сбивает меня с ног. — Зачем? — бросает он, и я с удивлением понимаю, что он в ярости. — Что ты будешь с ней делать, Майкрофт? — Я… — Возвращайся в зал, — по слогам повторяет он. — Это дело тебя не касается. Я повторяю еще раз, Майкрофт, это не твоего ума дело.

***

Остаток вечера проходит как в тумане. То, ради чего Нарцисс проделал весь этот путь и пожертвовал собой, теперь пропало. Дьявол! Тру уставшие глаза, в который раз пытаясь придумать способ вернуть записку. Может, стоит вернуться и умолять отца?.. И все же что-то удерживает меня от этой идеи. Я едва ли когда-нибудь видел его в таком гневе. — Доктора говорят, что делают все возможное, но он не приходит в сознание. Я вскидываю голову на голос, пытаясь осознать смысл сказанного. — Д-да. Спасибо. — Не хочешь рассказать мне, что случилось? — спрашивает Ватсон, глядя на меня с непривычным беспокойством. Хочу ли я рассказать кому-то о том, что случилось? И что, что вы сделаете с этой информацией? Поможете мне выкрасть записку у собственного отца? Я готов рассмеяться ему в лицо. Это не может, не может происходить со мной.

***

Сигнал закрывшейся двери ставит точку в кошмаре в который превратился сегодняшний вечер. Я знал, что момент когда мы останемся наедине неотвратим, а теперь… Я останавливаюсь посреди комнаты. В тишине слышен лишь звук, с которым Грег отбрасывает обувь в сторону. Он зол и разочарован, я чувствую это в воздухе, в его резких, громких движениях, в том как он отказывается смотреть на меня. Мы не произносим ни слова. В этот момент я боюсь, что он отшвырнет свое кольцо вслед за туфлями. Скажет мне уходить. Из-за меня этот день теперь навсегда омрачен в его памяти, ведь я затеял это, но так и не смог довести до конца. — Иди ко мне, — неожиданно говорит он, протягивая ко мне руку. Я вздрагиваю, но, словно на автомате, послушно подхожу ближе и опускаюсь на кровать. Наклонившись, он стягивает с меня ботинки и вынуждает меня лечь рядом. Где-то на задворках сознания я знаю, что в нашу первую ночь все должно быть совсем не так, но… — Прости. Я все испортил. Он молчит; только запахивает вокруг меня полу своего сюртука, вынуждая прижаться к нему. Меня окутывает тепло, которого я не заслужил. Ничего это я не заслужил. — Все должно было быть идеально, — продолжаю я глухо. Я чувствую, как его грудь тяжело вздымается под моей щекой. Чувствую себя маленьким и таким глупым. Почему я просто не могу жить как все? Почему мне обязательно нужно все испортить? Зачем втянул его в это? Мне хочется сказать ему столько всего, мне хочется сказать ему все, что у меня на душе, в голове, но это страшно, и малодушно, потому что я не знаю, что мне делать, и мне не у кого спросить совета; потому что я не переживу разочарования в его глазах. Он ничего не говорит. — Я люблю тебя, — шепчу я, испуганный его молчанием, как утопающий, больше не чувствующий опоры под ногами. — Ты хотя бы чувствуешь это? Я знаю, что то, как я иногда поступаю, заставляет тебя сомневаться… На мгновение его рука замирает, прежде чем лечь на мое плечо. — Ты устал, — как ни стараюсь, мне не разобрать эмоции в его голосе. Я прижимаюсь ближе, обнимая его поперек груди, чувствуя, как горячие слезы подступают к глазам и нерешительно замирают на границе, после которой я превращусь в обузу для него и посмешище для себя. — Тебе не нужно ничего мне доказывать. Ты думаешь, что я вышел за Майкрофта, которого когда-то знал, но ты ошибаешься. Нет никакой другой версии тебя. Я не беспомощный и не наивный. Я злюсь на то, что не смог защитить тебя сегодня, как ты не можешь понять? Ни Милвертон, ни Сноу — вот что по-настоящему пугает меня. — Я не могу оставаться в стороне. Ты видел все своими глазами. — Видел. И больше не прошу тебя об этом. Если я что и понял сегодня, так это то, что Милвертон ни при каких условиях не должен занять место Сноу. На мгновение я сомневаюсь, но он сжимает мое плечо, показывая, что я правильно его понял. Ответ на вопрос его матери, оставивший меня в таком замешательстве, находится сам собой. По правде говоря, это он подсказывает мне его. Может быть, я не верю в судьбу, но я верю в нас.

***

У меня нет причин не верить словам Ватсона, и все же странное чувство толкает меня выбраться из комнаты посреди ночи, не разбудив Грега. Каким бы ни было состояние Нарцисса, я должен убедиться в этом своими глазами. Так тихо. Я почти ожидаю встретить охрану, но никто не спешит преградить мне путь. За одной из дверей раздаются разговоры дежурных, и я с облегчением выдыхаю, беспрепятственно минуя оставленный им пост. Ватсон сказал, он в нашей бывшей палате. Значит, не заблужусь. Дойдя до конца коридора, толкаю дверь, но не нахожу внутри никого, кроме заправленных коек и выключенных аппаратов в свете оставленного ночника. Может, я что-то напутал? Внезапно дверь за мной захлопывается. Я оборачиваюсь на звук, ожидая встретить кого-то из врачей, но разглядев в скудном свете лицо вошедшего, неосознанно делаю два шага назад. — Что вы сделали с Нарциссом? Милвертон не спешит с ответом. Смахнув пылинки с вездесущего цилиндра, он убирает его под руку и только теперь доставляет себе удовольствие как следует рассмотреть меня. Его взгляд задерживается на кольце на моем пальце. — Вижу, вас можно поздравить. Хотя, признаться, вы выбрали весьма оригинальный способ провести первую брачную ночь. — Где Нарцисс? — повторяю я. — К сожалению, состояние Нарцисса внушало здешним врачам опасения, поэтому было принято решение перевезти его в госпиталь, где ему смогут оказать необходимую помощь. Однако же, мне отрадно видеть, что вы переживаете за его судьбу. Может быть, вас так же интересует судьба нашего дорогого Цезаря? Я молчу, не желая сказать лишнего на случай, если он блефует, но в этом, разумеется, нет никакой необходимости. Если Милвертон прознал о Нарциссе, то без сомнения знал и имя того, кто провел его в бункер. Мой взгляд скользит по его лицу, пытаясь считать хоть какую-то информацию, и останавливается на свежей царапине у него на щеке. Заметив, что именно привлекло мое внимание, он растягивает губы в улыбке, ничуть не смутившись моей находке. — Что ж, ваше право держать свои секреты при себе, но я заметил забавную закономерность: все, кто имеют с вами дело, рано или поздно жалеют об этом. Чего не скажешь о вас, но вы упорно продолжаете гнуть свою линию. Вы меня поражаете, Майкрофт. Неужели в вас совсем нет сочувствия? — Что вы сделали с Цезарем? Он качает головой — как учитель при виде нашкодившего ученика. — Похоже, вы и правда считаете меня дьяволом во плоти — не уверен, стоит ли принять это за комплимент или оскорбиться. — Примите это за данность. Где он? — Скажем так, я отослал его заниматься делами в дистриктах. Здешний воздух, точнее его отсутствие, плохо сказывается на его цвете лица. Но вас ведь интересует не это? — вскидывает бровь он, — держу пари, вам больше интересно, предал ли он вас? Нет, не так. Предавал ли он вас с самого начала? — Уверен, что вас интересует тот же вопрос. — Тут уж ничего не попишешь, — разводит руками он, — никогда не знаешь, что взбредет в голову пешке, внезапно выбившейся в дамки. Вы еще молоды, чтобы знать, что из этого можно извлечь свою пользу: в том время как великие умы слишком озабочены своим самомнением, люди вроде Цезаря — как синоптики: всегда лучше других понимают, куда дует ветер. Что это, очередная попытка запугать меня? Как будто я мог забыть, что все, кто мне дорог, находятся в его руках. Сотрудничать я не отказываюсь, и вряд ли он заявился сюда лично, чтобы посмеяться над восемнадцатилетним сопляком. Что же вам нужно, господин Милвертон? Конечно, и как я не сообразил сразу? Выходит, отец не сказал ему о записке, и теперь он сам гадает, что именно я успел узнать. Это можно использовать. От того, как я буду блефовать сейчас, зависит многое — может быть, все. — Мне неинтересно говорить загадками. Я все знаю. Он вскидывает брови. — Вот как? И что же вам известно, позвольте узнать? Я пытаюсь соображать, вспомнить хоть что-нибудь, что натолкнет меня на след. Части мозаики, которые могут сложиться в единую картину. — Например, мне известно о работе, которую вы выполняли для Сноу, — затаив дыхание, пробую я, но почти сразу понимаю, что катастрофически просчитался. Это все. У меня был один шанс, и теперь я пропал. Закончив смеяться, Милвертон утирает глаза. — Ух. Поистине, молодость неподражаема. Вам стоит поучиться искусству блефовать у своего отца, раз уж вы, похоже, не переняли его осмотрительность, — говорит он, и запускает руку под пальто. Заметив, как я напрягаюсь, он вздергивает верхнюю губу и, достав газету, прижимает к моей груди. — Читайте. — Что это? — Небольшое расследование, которое мы, впрочем, вели уже долгое время. Ознакомьтесь. К вечеру об этом будет говорить весь Панем. Первую полосу утреннего номера занимает карикатурный портрет опального президента — но необычно вовсе не это, а заголовок: «Грязная Тайна Кориолана Сноу: Как Голодные Игры превратились в каталог для богачей». Проходит пара минут, когда жадно впиваюсь в текст статьи, пока буквы не начинают расплываться у меня перед глазами. Нет. Боже. Нет-нет-нет… Удовлетворившись первой реакцией, Милвертон продолжает говорить, вовсе не замечая, а то игнорируя мой ненавидящий взгляд. — Долгие годы в высших кругах Капитолия существовала схема — за определенную плату богачи получали право поближе познакомиться с понравившимся победителем Игр. Давая им то, что они хотят, Сноу получал не только деньги, но и компромат, позволяющий крутить богатеями, как он того пожелает. Среди капитолийских сливок это не было секретом, — разве было что-то удивительно в том, что победители разных лет предпочитали проводить время в компании богатых господ. Напуганные, оторванные от дома — те никогда не заговорили бы из страха за себя и своих родных. Хм, — тянет он, постучав по щеке затянутым в перчатку пальцем. — Вижу, вы начинаете понимать. Он подходит к диспенсеру, и, налив в стакан воды, сует его мне в руки. — Пейте. Вы бледны так, что впору звать врачей. Не заставляйте меня думать, что вы не готовы ко второй части истории. — Ко второй части? — Разумеется. Неужели вы думали, что капитолийцы умеют остановиться, если им есть, что еще выжать из дистриктов? Нет, мой милый друг, вам пора самому понять, что абсолютная власть развращает. Со временем они пресытились и этим. Мистер Лестрад, как охотник, наверняка бы понял: жертва, которая сама идет к тебе в руки, это слишком скучно. То ли дело самому выбирать себе добычу. — Что? — Я чувствую, как мои внутренности превращаются в лед. О чем он говорит? — Вы поняли все верно. Теперь они могли получить любого трибута, не только победителя. Хотя, признаться, это было скандально даже по меркам Капитолия — не потому что кому-то было жалко участников, а потому что это означало бы, что кто-то вмешивается в тотализатор, на котором наживались многие толстосумы. По этой причине приходилось быть скрытными — а как известно, самый лучший способ спрятать что-либо — оставить это у всех на виду. — Авоксы… — Безгласые рабы, повсюду сопровождающие хозяев. Никому бы и в голову не пришло интересоваться ими, а уж тем более допрашивать кого-то из них. Никому, кроме Нарцисса, узнавшего в одном из них трибута, которого все считали погибшим. Мда уж, и кто мог предположить, что в этом холеном глупце живет такая жажда справедливости! Он рискнул обвинить Сноу, но как уже понятно, тот быстро нашел, как заткнуть ему рот. — Если вы знали об этом, то почему не использовали эту информацию против Сноу? — упавшим голос спрашиваю я. Его тошнотворная улыбка горит у меня на сетчатке, даже когда он становится серьезным. — Мне еще хотелось жить. Можете в это поверить? Пока наш план не был приведен в исполнение, не было никакого смысла огрызаться на Сноу и привлекать к себе ненужное внимание. Но признаюсь, я все же не мог не посочувствовать Нарциссу и взял его к себе на службу, — и, возможно, этим сам подложил себе огромную, — он вскидывает ладони, демонстрируя размер, — свинью. Очень скоро выяснилось, произошедшее не прошло для него бесследно. В какой-то момент он совсем обезумел и отчего-то вбил себе в голову, что я как-то причастен к этой истории, с чем я мирился до последнего времени. Однако во время переворота мой дом серьезно пострадал от снаряда, и мы так и не нашли его среди обломков. Признаться, я даже не надеялся что когда-нибудь снова увижу его. Любой кто видел животный страх в глазах Нарцисса скажет, что тот был неподдельным. Милвертон лжет, но весь этот спектакль затеян с целью убедить меня в обратном. И сейчас я должен притвориться, что поверил ему, даже если он знает, что это не так. Но я не могу. Мысль о том, что они сделали, не дает мне мыслить рационально, когда все, чего я хочу — это придушить его. Может быть, мне стоит это сделать это, пока он один, без охраны. Убить его. Но он наверняка предусмотрел и это. Словно прочитав мои мысли, Милвертон растягивает губы в непосредственной улыбке. Нет, он только того и ждет, и если камеры заснимут, как я бросаюсь на него, меня объявят сумасшедшим, — тем более, что с победителями такое уже бывало. Делаю глоток, ощущая, как вода встает поперек горла, и с усилием проталкиваю ее дальше. Я знаю, что он наблюдает за мной с интересом кошки, отпустившей мышь подальше от себя, и что бы я ни чувствовал, я не дам ему то, чего он хочет. — Интересная история, — говорю я серьезно, добавляя голосу равнодушия. Не ожидает же он, что человек, вернувшийся с Игр, будет шокирован его рассказом, но ему интересно, что я думаю, и я даю ему возможность прочесть это в моих глазах. — Мы обязательно вернемся к ней, когда вас будут судить на трибунале вместе со Сноу, который конечно же, подтвердит ваши слова. Но даже если и нет, — продолжаю я почти ласково, входя во вкус, и все потому, что не существует другой версии меня, — уверен, вы двое будете хорошо смотреться рядом свисающими с балкона Президентского Дворца. — Мальчишка… — рычит он, приближаясь к моему лицу, когда все маски наконец оказываются сброшены. — Ты забыл, что без меня вам даже близко не выиграть эту войну. — Вы ошибаетесь, — цежу я, нависнув над ним насколько позволяет разница в росте. — Без вас мы не могли начать эту войну, но, чтобы выиграть ее вы мне не нужны. А теперь прошу прощения, у меня есть дела поинтереснее. Как вы успели заметить, у меня есть лучшие способы провести первую брачную ночь. Всунув ему газету, я выхожу из палаты, напоследок толкнув его плечом.

***

Когда я возвращаюсь в комнату, Грег поднимает голову с подушки и трет глаза. Не спит. Тем лучше. — Где ты был? — сонно бормочет он. — Я думал, что-то случилось. Я подхожу к шкафу и, распахнув дверцы, принимаюсь скидывать на кровать первые попавшиеся вещи. — Случилось. Собирайся, мы уходим, — и если он не проснулся до этого, я даю ему шанс проснуться от этих слов. — Что? — Что слышал. Возьми все, что тебе понадобится. Выходим через четверть часа. — Я не знаю, что произошло, но тебе нужно успокоиться, — говорит он, вставая у меня на пути. — Майкрофт! Я отталкиваю его руки. — Мы не можем уйти. — Почему? Потому что они так сказали или потому что ты передумал насчет «и в горе, и в радости»? — огрызаюсь я, раздраженно. — Они не выпустят нас. Натянув куртку, я наклоняюсь и шарю между спинкой кровати и матрасом, нащупывая спрятанные там ножи. — Пусть попробуют меня остановить. Любой, кто встанет у меня на пути, в моих глазах автоматически становится врагом Панема со всеми вытекающими последствиями. На его лице отражается замешательство. Понимая, что я не шучу, он тоже начинает переодеваться. — Надеюсь, ты хорошо все обдумал. Ты знаешь, куда мы пойдем? — Плевать. Панем та же Арена, только больше. Уверен, не пропадем. Он хмурится. — Что там за шум? Мы замираем, вслушиваясь в доносящиеся снаружи звуки. Что-то произошло, иначе и быть не может: то и дело гремят тяжелые двери, и коридор заполняют голоса разбуженных обитателей бункера. Забыв о побеге, мы не сговариваясь бросаемся к двери, чтобы узнать, в чем дело. — Пока не знаю. Говорят, привезли заложника Сноу, — бросает встретившийся нам Ватсон. Он кажется хмурым и взволнованным, как будто эта новость совсем не входила в его планы. Разве он не должен сейчас радоваться? Я открываю рот, но он уже отворачивается и спешит в сторону больничного отсека. — Заложника Сноу, — все еще не веря, повторяет Грег, беззвучно шевеля губами. — Нужно разбудить Сильвана, — говорит он, прежде чем направиться вглубь коридора. Однако, прежде чем он успевает постучать, Сильван появляется на пороге, полностью одетый и без следа сна. Выслушав Грега, он меняется в лице, и бросается в сторону больничного отсека, обгоняя нас. Выходит, Сноу и правда освободил Тимбера. Я знаю, что должен чувствовать облегчение, и все же не могу отделаться от смутной тревоги. Что-то не так. Сноу дал понять, что не пойдет на переговоры, так что заставило его изменить мнение? И почему именно сейчас? И реакция Ватсона… Страшная догадка не заставляет себя ждать. Он не сказал, что с заложником все хорошо. — Послушай, Грег. Он оборачивается, глядя на меня с вопросом. Ночное освещение бункера добавляет теней его и без того усталому лицу. Не сразу, но он понимает, почему я медлю: — Сейчас лучший момент, чтобы уйти. Охрана наверняка слишком занята, чтобы заметить нас, — говорит он спокойно, констатируя сухие факты. Даже если это означает, что мы не сможем попрощаться с семьей. — Никто не станет задерживать нас. Я знаю, что это нелегко. Но оставаться здесь означает предать себя. Слова его матери теперь звучат как пророчество: мир за этими стенами больше и важнее нас, и мы всегда знали, что принадлежим ему. Я протягиваю ладонь, и он без раздумий берет меня за руку. — Майкрофт, — запыхавшийся, брат появляется из-за угла, врезаясь в нас. Когда он делает шаг назад, чтобы увидеть, что именно встало у него на пути, его глаза распахиваются от удивления. При виде наших курток, он, конечно же, сразу все понимает. — Нет, — мотает головой он. — Брось это! Идем, ты должен это увидеть. Недоуменно переглянувшись, мы следуем за ним в больничный отсек. Когда мы подходим ближе, кажется, что здесь собрались все, включая охрану — мне приходится приложить усилия, чтобы протиснуться в маленькую палату, но странное дело — видя нас, остальные как будто расступаются на нашем пути. А я не сразу понимаю почему. Не сразу понимаю брошенную Шерлоком фразу, не сразу понимаю эту резко возникшую тишину и бледное, безжизненное лицо Сильвана, что стоит у меня перед глазами, даже когда я перевожу взгляд. Не сразу понимаю, когда Грег отпускает мою ладонь; не чувствую себя ни преданным, ни предавшим его. Не сразу понимаю, даже когда между нами остается пара шагов, не оставляющих мне выбора, кроме как смотреть; даже когда сам выдыхаю его имя и сглатываю горячий ком в горле. Он изменился, повзрослел; но эта робкая, застенчивая улыбка осталась такой, какой я ее запомнил в последний раз два года назад. Только когда, вспорхнув с места, он бросается мне на шею, и я обнимаю его дрожащие от слез плечи онемевшими руками, я наконец начинаю понимать. Конец.