одиннадцатая заповедь

Естественно, она говорила это раньше. Думала об этом раньше. Размышляла, сидя на скучных уроках, жаловалась Мэделин. Она говорила это Хейзел. Просила дождаться её. Дождаться момента, когда она сама будет готова. Когда перешагнет ту линию между простой мечтой и намерением, чётким и нерушимым. Теперь она уверена в этом. Решительность заполняет всё в ней, в голове будто быстро начинают крутиться маленькие шестерёнки, пришедшие в действие от одного этого ощущения и уже начинающие разрабатывать гениальный план побега, в самых лучших традициях фильмов про шпионов. Она знает, что Хейзел тоже понимает это. Понимает по изменению её голоса и по тому, как серьёзно Бетти хмурит брови. Хармон поворачивает голову, внимательно рассматривает её лицо, как будто ищет в нём изменения. Потом просто кивает: — Сейчас? Бетти смеётся. — Сейчас на нас нет одежды, а я не горю желанием сверкать задницей весь путь до ближайшего города. Хейзел улыбается ей. — Мы могли бы одеться. Или расширить твою зону комфорта. Бетти тихонько фыркает. Она ещё раз понимает, насколько влюблена в Хейзел, потому что она готова сорваться и прямо сейчас, без одежды, без плана действий, без хотя бы доллара в кармане (да и без кармана) уйти за Бетти. Что-то внутри неё довольно урчит, подступает к горлу большими и важными словами, но она так и не произносит ничего из того, что должно быть произнесено. Только бормочет, двигаясь ближе к чужому телу: — На выпускном. Мне всё ещё нужен диплом. Хейзел переворачивается на бок, глядя ей в глаза, долго и внимательно. Большое и важное как будто парит между ними в каждом уголке этой комнаты, но так и остаётся лишь ощущением в воздухе. — Я придумаю что-нибудь для твоего злодейского плана, — обещает Хармон. Бетти верит. Она выталкивает Хейзел (уже одетую и с почти приличным видом на лице) из своей комнаты уже под утро. Много мыслей кружат в её голове, но ни одна так и не доводит ни до чего конкретного. Но когда Бетти засыпает, она ощущает предвкушение. Не зла, не ужаса и не боли. Предвкушение свободы, как будто ещё немного, и Кливз сможет ухватиться за него, как будто теперь оно здесь навсегда. Что-то меняется с того вечера и теперь, кажется, навсегда. Меняется то, как Хейзел смотрит на неё в коридорах. Как говорит, легко улыбаясь и сверкая глазами. Как Бетти чувствует себя с ней каждый раз, стоит им оказаться в зоне досягаемости друг друга. Как будто тайна, о которой они обе так долго догадывались, наконец раскрылась, и стала их общей, понятной лишь им двоим. Хейзел говорит с ней при друзьях, Хейзел держит её руку, так чтобы никто не увидел, Хейзел целует её за церковью, и в её губах, в её руках, во всём слышится только одно: «У нас с тобой один секрет». Хейзел чертит карты местности в тетрадях по математике и подкидывает Бетти записки на уроках, и в каждом завитке очередного каракуля Бетти ощущает: «Я знаю тебя, а ты меня». Знает, потому что Бетти сказала ей это. Сама поведала, потому что захотелось. Без исповедей, тяжёлых вздохов и многозначительно нахмуренных бровей. Кливз впервые открывает для себя весь восторг того, чтобы разрешить кому-то ещё носить в сердце её секреты. Как будто клятва на мизинчиках из детства, которую она никогда не испытывала. Только теперь вместо мизинцев глаза, губы, да и в целом прочие части тела, но Бетти старается это не уточнять — так звучит менее поэтично. Когда тебя знают добровольно, без выпытываний, не из ненависти и желания контролировать каждую частичку, это оказывается удивительно легко и приятно. Приятно, когда не приходится объяснять себя раз за разом, когда мысли начинают понимать с полу-слова, когда можно молчать или говорить. Когда можно быть глупой и не извиняться, не пытаться хихикать в ладонь и отводить взгляд — потому что Хейзел, честно говоря, всё равно будет смеяться громче, как бы Бетти не старалась. Она не против, ей нравится смех Хейзел. Ей вообще Хейзел нравится. А Хейзел нравится она. И это кажется таким простым, но таким невероятно важным, особенным, освобождающим. Свобода — вот ещё одна вещь, что меняется теперь в ней самой. В их школе о ней не выходит даже мечтать — она испаряется из стен, как только начинает звучать нудный гул утренней молитвы, как только звучит первое едкое замечание одной из учениц, как только любой след улыбки давят количеством домашнего задания, как только ты остаёшься для отсиживания первой лекции о «вреде чего-бы-то-ни-было, потому что на деле всё вокруг очень и очень вредно». Но свобода внутри неё остаётся такой же, несмотря ни на что. Собирается в кончиках пальцев, приятно зудит ожиданием, заставляет отсчитывать дни до освобождения и каждый день бросать взгляд на уродливый ватман, который повесили в главном холле. 9 букв, неаккуратно написанных самой дешёвой красной краской безо всякой идеи: «выпускной» и дата в самом внизу, написанная ещё более незамысловато. Ни наклеек, ни ярких рисунков на фоне, но у Бетти внутри всё равно остаётся ощущение праздника каждый день, когда она видит, что до назначенной даты всё меньше и меньше времени. Дни уходят, а желание петь, смеяться и делать глупые вещи только сильнее. Полтора месяца до выпускного. Бетти прекращает впадать в панический ужас от несоблюдения дресс-кода и начинает куда активнее бегать на физкультуре — она не знает, насколько серьёзной была Хейзел, когда говорила о том, что им придётся убегать от их родителей (или миссис Гудман, или копов, или…). Но мотивация вполне достойная. Месяц и две недели до выпускного. Она снова забывает про домашнее задание. Хейзел учит её испанским ругательствам в её спальне, и они передают друг другу каждое слово губами, глупо хихикая и путая в волосах пальцы. Бетти остаётся после уроков за «недостаточное уважение к священной молитве». Она проводит целый час на одном месте, и даже не сходит с ума. Месяц и три дня до выпускного. Они крадут телефоны из кабинета мистера Бакли, заменяя их на фальшивки. Бетти ощущает, как сильно колотится сердце, пока она стоит на стрёме. Никогда в своей жизни она не ощущала такой гордости, как держа наконец в руках заветную железку. Она переименовывает контакт Хейзел во что-то невероятно слащаво-глупое, а потом прячет телефон где-то в недрах собственной комнаты. Месяц до выпускного. Записка прилетает в её спину на уроке математики. «Ночная прогулка вдвоём? ;)» и варианты «да» и «нет» рядом — «да» раза в три больше, чем нет. Кливз закатывает глаза, хотя нет смысла в том, чтобы притворяться, что она не заинтересована, потому что параллельно с этим жестом мечтательная улыбка медленно расцветает на её лице. Она обводит «да». Как будто были другие варианты. Тем же вечером она лежит под одеялом в потертых джинсах и свитере, ожидая заветного стука в дверь. Хейзел пытается прошмыгнуть к ней в комнату тихо, даже в почти полной темноте Бетти видит, как она забавно пытается идти на цыпочках. — Я всё равно слышу твои шаги, — сообщает она, приподнимая краешек одеяла, и морщится, вылезая из тёплой кровати: непозволительно холодно для апреля, знаете ли. Хейзел, кажется, не берут перемены температур, потому что она стоит рядом как ни в чём не бывало в свитере с идиотским принтом и рюкзаком на спине. — Привет, — улыбается она, и Бетти кажется, что кончики её ушей краснеют от этого вида. Хорошо, что в комнате слишком темно. — Есть хоть что-то в живой природе, против чего ты не можешь устоять? — вместо приветствия интересуется Кливз. — На улице холодрыга, а ты как будто не ощущаешь. Хейзел, видимо, не считает нужным хоть как-то комментировать эту ремарку, просто хватает её за руку и интересуется: — Идём? Она получает своё да, (потому что кому Бетти врёт, с ней не могло бы выйти что-то другое, кроме этого ответа) и в следующую секунду распахивает окошко. Кливз надеется, что в этот раз спуск будет более спокойным, ведь ей уже не впервой, но всё оказывается примерно настолько же плохо, как и тогда, разве что руки не так мёрзнут, и ухватиться за ветку дерева куда легче. Она приземляется по другую сторону забора раньше, спиной ощущая тот самый взгляд Хейзел. Бетти не комментирует, потому что комментировать их переглядки ни к чему — на то они и зовутся переглядками, глаза говорят больше, чем могут произнести губы, передают даже то, что не может сформировать в предложение мозг. Поэтому Бетти тоже смотрит в ответ, чуть вопросительно изгибая бровь. Получает в ответ только простое: — Ну? — и вот её уже хватают за руку и тянут дальше по тёмной улице. Они бегут по переулкам и аллеям, огибают деревья и столбы, хватаются друг за друга, будто это поможет меньше мёрзнуть или не потеряться в огромном ночном нелюдимом мире. Пахнет цветами и ночной сыростью. Пахнет свободой — Бетти знает об этом ещё до того, как вдохнуть всем носом и распробовать аромат лучше. Последний раз Кливз видела город в самый канун Нового Года, ярко блистающий и украшенный чем только можно. Сейчас он ещё обычнее и уродливее, чем тогда, но Бетти не возмущается. Ей нравится знать, что он такой — город, который она оставит. Почти ничем не отличающийся от её родного на другом конце штата, такие же дома, такие же улицы, скорее всего, почти такие же люди. Она это знает. Ей больше нечего искать здесь, только пробежаться один раз, ощутить свою вседозволенность не потому, что она здесь, а потому что скоро здесь её не будет. Ещё одна улица. Ободранные цветы напротив чьего-то дома быстро становятся венком на голове Хейзел. Круглосуточный магазин у парковки. Полки вредной газировки, вредных сладостей, вредного всего угодно. Несколько долларов уходят на то, чтобы купить именно ту упаковку чипсов, которую выбрала Бетти. Наверное, не самое мудрое финансовое решение, но сейчас ей так не хочется жалеть об этом. Аккуратные фасады домов, детская площадка, на которой они останавливаются, хотя явно переросли возраст для подобных развлечений. Целоваться прямо наверху стены для скалолазания (даже если это версия для пятилеток) оказывается немного неудобно, но Кливз приспосабливается довольно быстро. Поцелуи в открытую кажутся куда приятнее, и ей абсолютно не хочется отпускать чужое лицо, но Хейзел тянет дальше, и ей приходится вспомнить, что у них есть не всё время мира, а лишь одна ночь. Место, докуда они доходят, прерываемые глупыми шутками и остановками, чтобы разглядеть какой-нибудь крайне поразительный куст, выглядит, словно оно вышло из романтических комедий. Бетти тут же в очередной раз уясняет для себя одну вещь — для романтики она не приспособлена. Потому что ну кто, действительно, кто только смог додуматься построить город в горах? Она делает глубокий вздох, прежде чем начать взбираться на невероятно живописный, будь он проклят, холм. Естественно, она не забывает пожаловаться пару раз на долгий подъём и её слабое бедное сердце и ноги, что не выдержат такого. Хармон только смеётся, бросает что-то на ходу освещая дорогу фонариком и уверено следуя впереди. Бетти клянётся, что обязательно поворчала бы ещё за целые двадцать минут подъёма, если бы не была так глупо влюблена и не пялилась в спину впереди, как будто прямо сейчас застала явление Христа народу. Она сама смущается этого чувства, не до конца ощущая возможность объяснить его. Большое и важное, как в спальне несколько недель, снова начинает собираться в клочки вокруг них и остаётся невысказанным. Пусть Хейзел порадуется тому, как безотказно работает её природное обаяние. Вообще-то, она думала, что ни ей, ни Хейзел не место в романтических историях. Но стоит ей подняться на самую верхушку, Бетти ощущает, что готова пересмотреть свою гипотезу. Снизу видны однотипные крыши, огни заправок и редкие фары проезжающих машин, где-то за городом виднеются мощный горный хребет, а над их головами звёзды — тысяча ярчайших звёзд, бесконечно далёких и тянущих к себе. Хейзел рядом достаёт из рюкзака плед, роняет рядом пачку чипсов, термос и сложенную несколько раз бумажку. — Я подумала, у нас никогда не было свиданий, — просто поясняет она и падает на плед, призывающим жестом хлопая рукой по месту рядом собой. — Решила исправить. Бетти смеётся. Романтические жесты всегда казались ей странными. Родители не были слишком любвеобильны в перерывах между стычками и руганью, и ей казалось, что она никогда не пожелает того, чего не видела сама. Сказки из «сто одной истории для девочек о любви» тоже не помогали преисполниться желанием, скорее вызывали рвотные порывы. Романтика всегда была для других. Для менее здравомыслящих, серьёзных, ответственных. Для менее тихих и скучных. Для тех, кто не тратил все силы на то, чтобы закрываться в домике, пока настоящая сущность изо всей силы колотила в дверь. Бетти не открывала даже себе самой — разве был у неё шанс открыть кому-то другому? Именно поэтому романтика не для неё. Но сейчас что-то явно идёт не так. Потому что всё происходит с ней: Бетти даже проверяет, легонько щипая себя за ладонь так, чтобы Хармон не увидела. И она на свидании. На самом глупо-слащаво-романтическом свидании в своей жизни. Это так странно, что ощущается почти неправильно, как будто сейчас Хейзел встанет, протрет глаза и скажет что-то из разряда: «Извините, но я вообще-то ждала кого-то другого». Но в её сторону слышится лишь короткое: — Ну чего ты застряла? И Бетти идёт к ней. Садится на плед, сразу располагаясь как можно ближе, потому что ни одной из них не нужно лишнее пространство, когда они вдвоём. Луна освещает лицо Хейзел, её взгляд, простую и знакомую нежность в нём. Бетти чувствует себя, будто в её сознании взрываются звёзды, такие же, как и те, что горят над ними, но ни звёздная пыль, ни один осколок не задевает её, потому что с Хейзел она в безопасности. Хармон чуть поворачивает голову на неё: лёжа так Бетти ощущает каждое движение девушки, хотя и не может увидеть. Пару минут они сидят, почти не говоря, только опустошая на двоих пачку чипсов. Затем Хейзел тянется за сложенной бумажкой, прочищая горло. — Я тут накидала для твоего злодейского плана, — мягко улыбается она. Бетти пытается прижаться ещё ближе, разглядеть глазами, едва привыкшими к свету, парочку неаккуратных каракулей. Если очень напрячь зрение, переплетения кривых линий напоминают карту. Хармон включает фонарик, водя пальцем по рисунку: — Вот школа. Дорога, по которой мы пришли. Первый жилой район. Здесь, — она указывает пальцем на автобусную остановку. — Мы поймаем первый же маршрут, и больше никто не увидит нас, — Бетти присматривается к рисунку, чтобы разглядеть глупый рисунок двух человечков на остановке. — Куда мы поедем? — интересуется Кливз. Хейзел смотрит на неё невероятно долго, и Бетти думает о том, что это так странно, когда над ними целое небо, целая бесконечность прекрасного и неизведанного. Но Хейзел смотрит на неё. — Куда бы ты не позвала. Кливз вспоминает свои же слова: мир не настолько большой, чтобы всегда менять места. Но сейчас он кажется ей огромным, а они с Хейзел лишь две пылинки, которые впервые могут осмотреть его целиком, шляться по планете, не останавливаясь ни перед кем. Возможно в этом есть что-то прекрасное. Домой они возвращаются бегом, рюкзак на спине висит, смех звенит в ушах, листок смят в кулаке. Бетти почти не спит ту ночь — только ворочается с боку на бок, чувствует, как бьётся в груди сердце, как изнутри прорываются глупые улыбки, вспоминает звёздное небо и звёзды в чужих глазах. Двадцать девять дней до выпускного. Бетти клюет носом над своим сочинением об интеграции веры в ежедневную жизнь подростков в государственных школах. Выражение её лица сейчас выражает смесь растерянности человека, который здесь оказался вообще случайно, и самой неземной глупой влюбленности. Как минимум, Бетти предполагает, что именно так она выглядит, потому что Мэделин, что бьётся над тем же эссе, смотрит на неё с крайне сомнительным выражением лица. Кливз всерьёз задумывается о том, чтобы вешать на себя табличку «я не под кайфом, просто очень влюблена и всю ночь целовалась под звёздами, так что мой организм получил примерно ноль часов сна, но я не жалуюсь». Но пока таблички нет, и Мэделин многозначительно прочищает горло, не сводя с неё глаз: — С тобой всё в порядке? Бетти только пялится в ответ. Вообще-то, да. Она в порядке. Даже более чем. Она в порядке, потому что через месяц её здесь не будет, потому что она убежит от своей родни прямо со своего выпускного, даже ручкой не помашет. Она в порядке, потому что оставляет позади семью, эту школу, покидает стены, которые сдавливают её, бросает библию в потрепанной обложке, утренние молитвы и кипы ненужных бумаг. Она больше не будет клевать носом над скучными уроками, трястись всем телом в здании церкви и давиться от запаха свечей и ладана. А ещё она, вероятно, рискует никогда больше не положить голову на плечо Мэделин, не пожаловаться ей на жестокости жизни, не рассмеяться над шутками и меткими замечаниями, не получить совет, суть которого она не поймёт до конца, но всё равно будет благодарна. И да, Бетти в порядке. Настолько в порядке, что она никогда не ощущала себя так. Но есть что-то, что не даёт сказать это вслух, мешает просто кивнуть и вернуться к своим делам. Что-то внутри, что изводит и тревожит её, совсем немного, где-то на фоне. Но она всё равно чувствует это. — Скоро всё закончится, — наконец хватает сил проговорить. — Вообще всё. Мэделин воспринималась как данность. Мэделин она не завоевывала, не соблазняла, не добивалась. Она просто села с ней за парту, и этого хватило для ощущения того, что они навсегда останутся в полях друг друга. Бетти хочет узнать, что будет, когда парты, за которой они могли бы сидеть, не будет. Хочет и боится. Вопрос «а мы закончимся совсем?» — почти физически ощущается где-то на языке, но она не может заставить его прозвучать. — Я уйду из школы, — голос звучит тише, чем она рассчитывала. — В выпускной. С Хейзел. Мы поедем… куда-то. И, возможно, я только что выдала наш секрет. Они с Хейзел не обсуждали, можно ли рассказывать кому-то о своих планах, и Бетти подозревает, что нельзя. Но Мэделин — небольшое исключение. Она и так знает слишком много вещей, которых не должна знать. Возможно, для этого людям и нужны дружеские отношения: чтобы рассказывать своим друзьям то, чего они знать не должны. Мэделин изгибает бровь, ожидая какого-то логического завершения. — И ты хочешь, чтобы я знала это, потому что?.. Бетти страдальчески выдыхает. «Ты важна для меня» оказывается невероятно сложной фразой. Но она набирается сил. — Я знаю, что не потеряю её, потому что мы будем жить в одном месте и спать в одной кровати, и в этих обстоятельствах контакты обычно сохраняются. У меня нет гарантий касательно тебя. Мэделин улыбается ей, искренне и без злобы. — В современном мире существуют телефоны. Кливз кажется, что она выпускает глупое маленькое «оу». Ну конечно, телефоны. Существуют. Стоило принять это во внимание. — Возможно ты не хочешь говорить это, потому что у тебя явно есть ментальные проблемы, — продолжает Мэделин. — Но твоя более ментально стабильная подруга скажет за тебя. Я не хочу терять всё, как только откроются двери этого места и мы разойдёмся. И я знаю, что ты тоже не хочешь этого по тому, какие вещи ты говоришь мне. Значит, мы не потеряем. Я буду звонить. Или писать тебе на почту. В конце концов, я всегда могу отправить на ваш адрес голубя. Гора сваливается с напряжённых плеч. Бетти чувствует что-то — много всего, на самом деле. Это не как с Хейзел, и она не может объяснить это логически, просто набор ощущений в теле другой. Как будто дымка лёгкости в мозгу с Мэделин и с Хейзел разных цветов. Бетти не хочется наброситься на неё с объятиями. Ей никогда не хотелось поцеловать Мэделин или держать её руку. Но что-то подсказывает, что то, что она ощущает сейчас, тоже большое и важное. — Спасибо. И хотя ей совсем немного стыдно за то, что она выдала секрет, дышать становится проще. Оказывается, не у неё одной проблемы с секретами. Двадцать четыре дня до выпускного — они все сидят на истории, рисуя что-то на полях своих тетрадок. Хейзел — потому что так она лучше запоминает, а остальные — потому что пытаются не умереть со скуки. Мэделин уже расчерчивает у себя в тетради поле для игры в крестики-нолики. Сзади в спину утыкается ручка: — Набожная, — шипит Нэнси почти тихо по её меркам. — Вы сваливаете после выпускного? Бетти поворачивается назад, выразительно глядя на Хейзел. Та лишь руками разводит, и Кливз понимает это безмолвное «ты думаешь я бы не поделилась с ней?» Она не может осуждать. — Я хочу с вами, — голос у Нэнси требующий, но все они знают, что она примет отказ с простым пожатием плечами и понимающим кивком. — Регина может забрать нас. Вечерняя поездка на джипе, а? Давно я не бесила своих и чужих родственников. Бетти анализирует варианты. Машина Нэнси и её девушки звучит куда лучше, чем неизвестный автобус посреди ночи. — Я за, — Кливз показывает большой палец, прежде чем снова вернуться к крестикам ноликам. — Ты поедешь с нами? — переводит она взгляд на Мэделин, игнорируя замечание Нэнси о том, что машина, вообще-то, её. Та задумчиво кивает: — Не думаю, что кто-то вообще придет на мой выпускной. Если вы довезёте меня до дома Майка, не вижу причин, почему бы не согласиться. Двадцать три дня до выпускного. — Теперь у нас есть машина — пожимает плечами Хейзел. Они сидят в комнате Бетти, считая минуты до скорого отбоя, пробегаясь по событиям прошедших дней. — Я рада что мы поедем с ними, — признается Хармон. — Небольшое путешествие с друзьями. Бетти не знает, считается ли побег в неизвестном направлении без средств к выживанию за путешествие, но вместо здравой дискуссии Хейзел лишь целует её, и Кливз не сопротивляется. Хорошо. Путешествие так путешествие. Двадцать дней до выпускного. Бетти получает уведомление от родителей — безэмоционально-пресное, как обычно. В ответ набирает простое «ок». Может ли она созвониться? Нет, совсем нет времени. Семнадцать дней до выпускного. Родители передают ей бесформенный чехол для одежды через мистера Бакли. От осознания того, что передать кусок ткани из рук в руки оказалось для них непосильной задачей, что-то болезненно сжимается внутри, но Бетти не обращает внимания. Просто идёт в свою комнату, раскрывая чехол. Внутри оказывается странное и в меру уродливое розовое платье. Она крутится перед зеркалом, долго и бестолково вглядываясь в очередную вещь, которую она не выбирала. Выпускной в школе, в которой она обязана была учиться, в платье, которое она обязана будет надеть, выбранном родителями, которым она обязана была потакать. Бетти зовёт Хейзел к себе поздним вечером, переодевается перед ней, поворачиваясь вокруг своей оси и неловко махая руками. — Я не уверена, нравится ли оно мне, — замечает Кливз. Семнадцать дней до выпускного медленно превращаются в шестнадцать, когда розовое платье оказывается валяться на полу с каждым поцелуем от девушки, с которой ей хочется быть. Две с лишним недели до выпускного слишком быстро становятся просто двумя, а потом и одной. Бетти смотрит на маленький календарь на своей тумбочке, мысленно отсчитывая дни, закрашивая всё новые квадратики красным лишь в своей голове. Ощущение расставания кажется на удивление странным. Она не привыкла расставаться с вещами, не привыкла бросать всё и уходить, не оглядываясь в прошлое. У Бетти Кливз всё всегда было по образцу, одно и то же каждый день и до самой смерти. Рискнув своей жизнью, иногда можно получить спокойствие. И она отдала все свои годы, чтобы сидеть в клетке и не волноваться о том, как придётся из неё выходить. Потому что из клеток не выходят. Или лишь она думала так, потому что теперь Бетти собирается свою клетку покинуть, и это не плохо, просто не так, как она не ожидала. В её представлениях явно не было того, как она будет обхаживать уголки этой клетки, вздыхая по их скорой разлуке. Но она всё равно делает это. Пялится в каждую доску, будто уже проживает расставание с ней, будто она будет скучать по этим стенам или крикливо-визжащим учительским голосам. Но есть места, по которым она определенно будет скучать. Любимый стол библиотеки. Музыкальный класс, который так и не привели в порядок. Школьная крыша. Ряд шкафчиков, где они болтали с Мэделин и где Хейзел впервые была от неё так близко. Господи, да она будет скучать даже по школьным туалетам. Особенно по одному, на третьем этаже. Они сидят там с Хейзел за пять дней до выпускного, сложив ноги прямо на полу закрытой кабинки. Глубоко внутри Бетти всё ещё брезгует, но потом всё же вспоминает, почему она здесь, и брезгливость чуть притупляется. — Мне будет не хватать возможности целовать тебя в грязном и тесном школьном туалете, — не то жалуется, не то иронизирует она. — Ну, — Хейзел чуть качается из стороны в сторону, видимо активно размышляя о чем-то. — У нас ещё будет возможность отдать наших детей в католическую школу, чтобы прийти к ним на родительское собрание и заняться чем-нибудь непристойным. Кливз изгибает бровь: — Детей? Хейзел закусывает губу, скорее неловко, чем соблазняюще и снова остается сидеть с задумчивым видом на лице: — Вообще-то, пока что я надеялась на что-то попроще. Морскую свинку, например. — Мы не сможем отдать морскую свинку в католическую школу. — Всегда можно попробовать. Бетти целует её на грязном полу школьного туалета, пока есть такая возможность. Кто знает, позовут ли их на родительское собрание морской свинки. Место, при расставании с которым она и не думала ощущать хоть малейшую жалость, — это церковь. Ей не хочется вспоминать едкий стыд, всякий раз пробуждающийся в этом месте, красные полосы на ногах, запах ладана, от которого её начинает тошнить. Ей не хочет переживать ничего из этого ещё раз, но сейчас три дня до выпускного, и она идёт в церковь. Мистер Бакли говорит, что сейчас многих посещает желание молиться ещё усерднее за успехи в новом этапе жизни. Бетти критично окидывает глазами абсолютно пустую маленькую комнатку. Она отказывается от разговора со священником и от исповеди. — Хотела бы помолиться одна, пожалуйста. Когда тяжелая дверь закрывается за мистером Бакли, она поворачивается лицом к большой иконе. Лицо Иисуса выглядит безразлично-спокойным. Бетти даже не верится, что именно его гнева она боялась так долго. Он как будто и не видит её, смотрит куда-то вдаль, мимо мелкого слабого тела. И всё же страшно. Страшно, стыдно и непонятно, как было всегда, как она пыталась спрятать, но не выходило, никогда не выходило. Как будто стоишь лицом к лицу со злейшим врагом, и он владеет всей вселенной, он во всём вокруг тебя, следит за каждым шагом, а тебе всего лишь семнадцать. И тебе всего лишь страшно. Страшно дышать и двигаться, страшно быть замеченной, страшно от мысли, что ты можешь оказаться той, на ком святая вода не сработает, из которой молитвы не изгонят всё зло, пускай ты даже колени в кровь сотрёшь, сидя на одном месте. Как глубоко в тебе засели демоны? Как больно они будут царапать твои внутренности, пока мы попытаемся достать их наружу? Ещё одно чувство прорезается мимо всех остальных, ослепляя злостью и всё тем же бессилием. Обида. Раньше она бы не позволила себе сердится на своего Бога, но сейчас — не раньше. Сейчас она преступила слишком много заповедей, и вернуться назад уже нет возможности, потому что не примут. Ни сегодня, ни завтра, никогда. На это она тоже злится, сама не осознавая масштабы обиды. Та ли это злость, которой горит ребёнок, когда родитель заставляет надеть шапку, чтобы не заболеть? Или тот гнев, пылающий в сердце раба, который всю свою жизнь провёл подле жестокого господина-диктатора? Она не знает. В любом случае, боль — схожая эмоция во всех ситуациях. И ей больно. — Неважно, верю ли я в тебя или нет, ты никогда не примешь меня, — она не опускается на колени, стоит и смотрит, глаза в глаза. — Моё невежество не смягчит твоего гнева, как и моё послушание. На неё смотрит нечто могущественное, вечное и неизбежное. Смотрит и не соглашается. Но и разубеждать не спешит. Потому что иконы не говорят, просто когда молчание разливается вокруг, голоса в тебе самой звучат ужасно громко. И Бетти слышит. Слышит страх и ненависть, накопленные с годами, слышит собственную злость и неверие, собственное отвращение. Это ты заставлял меня ненавидеть и мучаться. Это ты обещал спасение и любовь, но я всё так же осталась прежней — не спасённой и нелюбимой. Это ты истязал меня раз за разом. Икона не отвечает. Я или они? Чьими руками тебя запирали здесь? Чьими голосами читали наставления? Чьими силами заставляли молиться, без вопросов, без шансов возразить? Чьи слова не давали тебе уснуть по ночам? Я или они? Они или ты сама? Бог — всемогущий. Бог может всё, распоряжается всем, контролирует каждую деталь. Если Он действительно во главе, разве не благодаря Ему ты нашла ту, кого любишь? Смогла отпустить прошлое? Если бы против твоей свободы стоял кто-то настолько величественный, разве ты бы добилась её? Это Его помощь или сила твоей непокорности? Это Его план или твоё умение быть сильнее всех планов, даже уготовленных на небесах? Примут ли тебя как блудного сына или никогда не смогут простить? Она не знает. Не знает, верить ли ей, не знает, считать ли Его своим другом или противником. Не знает, случилось ли всё благодаря или вопреки? Ей хочется услышать ответ, хочется заново прочесть что-то в изученном лице на иконе, но оно — вечная тихая гладь, не выражающая ни одной эмоции. Бетти уходит из церкви, сопровождаемая слабым кивком и лживыми наставлениями. Вечереет быстро, и она ощущает себя так, словно не может ухватиться за остатки этого дня, выпускает их из рук, теряет окружающий мир, и вот закат за окном расцветает и гаснет, а звёзды становятся всё ярче. Гигантский мир живёт по своим законам — или законам Божьим? Чем более знакомым ей становится вкус свободы, тем быстрее уносится далеко ответ. Твоя жизнь — ловушка, уродливая неотесанная клетка скучной квадратной формы. Такое может создать не только Бог, каждый может сотворить жалкое подобие жилистых рук учительниц и скрипящих дверей шкафчиков, каждый может воссоздать тупой страх и ненависть. Так легко верить в Творца, когда его творения посредственны. Но чем больше становится мир, чем больше деталей появляется снаружи клетки, чем более отчетливо звучит тихое мычание знакомой песни Мэделин или смех Хейзел, чем комплекснее и сильнее в сердце разливается любовь, многогранная и необъяснимо-разная, тем сложнее поверить, что всё это сотворил лишь Он. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком щедро, чтобы бояться. Кливз кажется, что от этих мыслей она замирает в собственной кровати, пытаясь выиграть для размышлений ещё немного времени. Но, как коварно для чьего-то творения, время не ждёт. И пускай она засыпает, не взглянув на календарь, пускай всё ещё играет сама с собой в «верить или нет», один день меняет другой. Единственная, внятная и простая правда так и не приходит к ней в тот вечер, и даже не озаряет на утро. Бетти не знает. Возможно, единственное, что она может сделать — признать, что не знает. Ей ещё придётся научиться жить с этим, когда-нибудь завтра. Два дня до выпускного. Ещё один вечер в общей гостиной. Ещё одна молитва. Вылазка на крышу — сегодня в виде исключения на четверых. Мэделин с Нэнси их излюбленное место, кажется, не слишком одобряют, но спрыгивают вниз и чуть боязливо садятся рядом с ней и Хейзел. Хохот слишком громкий, именно такой, который они никогда не могли позволить себе за весь учебный год. Бетти думает о том, что в одной из учительских комнат наверняка слышны их ночные переговоры, но сегодня им дают поблажку, и никто не приходит, не кричит, не вспоминает о них. Словно во всём мире лишь четыре девочки, сидящие на крыше давно заброшенного здания. Шутки становятся всё глупее, сигарета в руках Нэнси догорает до фильтра, когда та чистосердечно разрешает попробовать Мэделин и все смотрят, как девушка давится, выдыхая клубы дыма: — Ну и гадость. — Набожная, — кивает ей Нэнси, перекатывая в пальцах тонкую палочку, задавая немой вопрос. Кливз только головой мотает: — Уже пробовала, не впечатлило. — Ахереть, — уважительно усмехается Нэнси. — Вот это личностный рост. Ей хочется парировать тем, что таким вещам уже можно не удивляться, потому что они все не святоши и никогда не станут ими, раз даже в этом месте этого не удалось. Но Бетти не отвечает ничего, только кладёт голову на плечо Хейзел и тихо предлагает всем: — Идём спать, завтра важный день. Сильные пальцы зарываются в её волосы, и Бетти кажется, что нежные движения у неё на макушке — это единственное, что она запоминает за последний вечер в их школе. И в этом воспоминании почти нет тоски или страха, нет следов гнева и ненависти, привитых ей словно инстинкт за эти годы. Просто хочется вдыхать ночной воздух всё глубже, пока не уснёшь прямо на месте. День выпускного приходит неожиданно, несмотря на всю подготовку, планирование и календарь на стене. Как будто это не она ждала, считала мгновенья и предвкушала, а кто-то за неё, а саму Бетти Кливз впускают в её сознание лишь сейчас, и она всё не может понять, что успело случиться. Всю школу усиленно украшают к вечеру, ссорятся младшие девочки, которых заставляют помогать, кто-то пару раз тычет в её спину пальцем впервые, кажется, за все годы тут, и всё ощущается таким незнакомым и иным. Даже слова молитвы, даже вкус завтрака, хотя тот даже в праздник мало отличается от обычной каши на воде. Родители учениц начинают подъезжать ближе к обеду, и Бетти чувствует, как её начинает тошнить. Она только сейчас понимает, что не готова, никогда не была готова. Ладони потеют, когда ещё одна машина паркуется за воротами. Ей интересно, как скоро приедут её родители посмотреть на умницу-дочку, которую не видели весь год. Не захотели видеть, приходится напомнить самой себе. Хотят ли сейчас? Чувствуют ли они хоть что-то кроме тупого раздражения, собираясь на её праздник? Никто не даёт ей ответа, только Марта подходит рядом в коридоре и заговорщицки улыбается: — Тебе не кажется, что пора переодеться для твоего большого дня? Её лицо будто не меняется с их первой встречи, и Бетти задумывается о том, что будет и по этой беззаботно-отчужденной радости скучать. Она не знает, как человек может быть настолько спокойным всё время, но всё равно ощущает, как совсем небольшая капелька умиротворенности передаётся ей. Как минимум этого хватает, чтобы выдавить улыбку в ответ и подняться в свою комнату. Платье в этот раз налезает сложнее, и Кливз очень сомневается, что за пару дней она успела потолстеть или резко вырасти. Просто руки дрожат сильнее, а тело ощущается ватным. Розовая нелепица заключает в себя, и наружи оказывается слишком много кожи, чего она не замечала в первую примерку, но сейчас каждое дуновение ветра по голым рукам и коленкам ощущается вражеским выпадом. Даже не пытаясь взглянуть в зеркало, она тянется за телефоном, быстро набирая сообщение: «Не хочешь увидеться сейчас?» Комната Хейзел походит на олицетворения хаоса: валяющаяся одежда занимает всё и без того небольшое пространство, а сама причина всего происходящего стоит посреди беспорядка и улыбается чуть смущенно. Бетти ещё раз убеждается в том, что хаос — абсолютно её стихия. А ещё в том, что у неё, вообще-то, самая горячая, классная и привлекательная девушка на планете. Особенно когда на ней вместо ожидаемого платья оказываются брюки с рубашкой и слишком большой пиджак. Кливз хватает сил лишь на то, чтобы сглотнуть и выгнуть бровь: — Ты не боишься, что это не одобрят? Хармон чуть хихикает, и Бетти понимает, что попала не так далеко от какого-то болезненного места сомнений той. Она не смеет осуждать, но Хейзел только плечами пожимает, отшучиваясь: — А что они сделают? Оставят меня после уроков? Она подходит ближе, расслабленно и привычно, и Бетти ощущает, как её саму тянет вперёд. — Ты красивая, — сообщает, собираясь утянуть в поцелуй. Бетти ощущает, как нервный комок чуть отпускает, зато внутри зарождаются совсем другие сильные ощущения: — Я уже надевала это платье при тебе, — напоминает она совсем близко с чужими губами, сама не зная, зачем. О том, куда полетело платье в последний (и единственный) раз старается не упоминать. Хейзел просто усмехается, чуть качая головой, и всё же целует: мягко и самозабвенно. — Ага, — подтверждает, отстранившись. — И всё такая же красивая. Кливз смеряет её взглядом, сверху вниз. Ещё раз изучает новый образ, пару расстёгнутых пуговиц на рубашке, вдыхает чуть изменившийся новый запах, интересуется: — Новый парфюм? — Украла у Нэнси. Бетти смеётся, утыкаясь в её шею, ещё раз вдыхая аромат цитрусов. — Позор тебе. — О да, — прижимают её ближе. — потанцуй со мной? Сердце делает пару слишком агрессивных ударов, будто пытаясь дать ответ за неё. — Извини? Хейзел пожимает плечами: — Не думаю, что у нас будет шанс на последний танец там. Извини, но зная наши семьи, мы попадём из школы прямиком в психбольницу, и меня вовсе не восхищает такой расклад. — Твоя комната не слишком похожа на танцпол, — подшучивает Кливз, зная, что она так и не сможет отказаться, и это понимают они обе. Хармон лишь руками разводит и тянется к телефону, чтобы включить какую-то песню: — Мне кажется, танцпол отличается от всех остальных мест лишь тем, что там есть музыка. Мелодия разливается по комнате как мёд, когда та снова оказывается ближе. Текст до ужаса банальный, про желание принадлежать и обладать, но в этом есть нечто завораживающее. В том, как на неё смотрят, как держат за талию, как неторопливо начинают вести по комнате, умиротворенно ухмыляясь. — Надеюсь ты не споткнешься о мои джинсы, — шепчет Хейзел прямо в шею, и Кливз кажется, что это самая горячая вещь, которую ей говорили. Их движения на деле тяжело назвать танцем: они топчутся на одном месте, и у Бетти действительно нет ни времени, ни желания, чтобы разбираться в хитрых движениях ног. Она предпочитает сосредоточить внимание на чужом дыхании, переходящем в тихие смешки, прямо над ухом, на том, как руки обхватывают правильно и опытно, потому что Хармон определённо выучилась держать её рядом с собой так, как это необходимо. Сосредоточиться на аромате парфюма, который сейчас пьянит, а ещё на чертовом вырезе рубашки: — Откуда ты вообще умудрилась взять это? — интересуется Кливз, делая небольшой шаг назад, когда в песне начинается новый куплет, утягивает за собой. — Нравится? — только ехидничают ей в губы, но стоит Бетти щёлкнуть чужое ехидное лицо по лбу, как она всё же получает ответ. — Украла пиджак у отчима. Этот засранец должен хоть чем-то поплатиться за всё, что сделал в моей жизни. Уверена, он не слишком скучает по этой старой тряпке. — Старая тряпка хорошо на тебе сидит, — мурлыкает Кливз, оставляя поцелуй на щеке. Внутри одновременно разливается облегчение и радость от того, что она не накрашена: проблем явно меньше, но как очаровательно бы сейчас смотрелся след от её помады на чужой щеке. Бетти улыбается собственным мыслям, пока музыка медленно переключается: — Я сбилась в шагах, — жалуется Хармон. — Мы топтались на месте. — Я всё равно сбилась. — Я никогда не сомневалась в твоих исключительных способностях. Они продолжают неловкие движения ещё некоторое время, и Кливз вынуждена признаться, что эти объятия стоя, которые они обе согласились посчитать за танец, действительно расслабляют. Нервы больше не на пределе, а сердце бьётся в более спокойном ритме, хотя и начинает ускоряться каждый раз, когда Хейзел оказывается ближе. Стук в дверь заставляет отскочить друг от друга, но на пороге их встречает всего лишь Мэделин, уже одетая к выпускному. Изгибы её тела красиво обхватывает изумрудное платье, и они с Хейзел одобрительно кивают, оценивая внешний вид подруги. — Оу… — тянет она, разглядывая происходящее в комнате. — Я прервала что-то? — она переводит взгляд с одной из них на другую, словно пытается понять, что происходило тут несколько минут назад. — Абсолютно нет, — Хейзел облокачивается на подоконник, делая полностью невинное лицо. Мэделин лишь усмехается, решая не вдаваться в подробности ради собственной безопасности: — Пойдёшь в этом? — Боюсь, метаться уже поздно, — пожимает Хармон плечами. — у меня всё равно нет ничего, кроме этого. — Вы хотите, чтобы я накрасила вас? У меня в комнате за последний час побывало около десяти человек, — сообщает Мэделин на удивление спокойно. Бетти переводит вопросительный взгляд на Хармон. Та хихикает, словно находит всё предложение крайне смешным: — Если ты настаиваешь, мы можем. Комната Мэделин кажется куда опрятнее, но раскиданная по полу косметика чуть меняет это впечатление. — От нас потребовали «лёгкий классический макияж», но я не думаю, что сейчас уже есть дело. Нэнси только что нарисовала моей подводкой стрелки на половину лица. Бетти не думает, что ей действительно хочется наносить макияж. Её не привлекает перспектива выглядеть красивее, потому что для большинства людей она не будет достаточной, даже если сдерёт кожу с лица, а затем нарисует новое, а нескольку самых нужных она нравится даже только-только из постели со спутанными волосами. Ей в целом сейчас думать о внешности некогда, нарисуй ей Мэделин хоть клоунский грим, её куда больше бы волновали другие вещи: встреча с родителями, а затем прощание, про которое и слова сказать не выйдет. Всё быстро, сумбурно, скоро. Дышит в спину и подбирается совсем близко. Поэтому краситься не так уж и хочется, а вот посидеть на полу комнаты Мэделин, тихо обсуждая что-то с ней и Хейзел — очень даже. Ещё и мысль о ярком следе от помады на щеке Хармон вновь начинает казаться невероятно привлекательной. Мэделин выглядит очень смешно с нахмуренными от сосредоточения бровями и высунутым языком, и Кливз признаёт, что лишь ради этого стоило сидеть полчаса в одной позе — анекдоты от Хейзел она отказывается воспринимать как причину. С косметикой на лице она ещё больше походит на фарфоровую куклу, и вся нежность образа так сильно не вяжется с её ощущениями. Мэделин принимается нахваливать чужую красоту и собственную работу, пока Хейзел лишь шепчет одними губами: — Я никогда не видела никого красивее, — как будто они здесь одни, как будто нет никакой Мэделин, да и любых других людей во вселенной, и от этого фраза ощущается непривычнее и куда острее. Но ответить времени не остаётся, она лишь смотрит как Мэделин многозначительно приподнимает брови и беззвучно усмехается. — Давай тебя тоже? — поворачивается она к Хармон, чьё лицо за секунду несколько раз меняется. — Не слишком? Я вчера уже помыла голову. Её возражения уже никого не волнуют, когда Бетти присаживается рядом с Мэделин, как будто она способна сейчас помочь с макияжем своими трясущимися руками. Они смеются, когда Хейзел чихает, ощущая спонж с пудрой слишком близко к лицу. Нэнси вваливается в комнату без стука, оглядывая происходящее, останавливая взгляд на Хейзел: — Вы собираетесь принести её кому-то в жертву или?.. Бетти поднимает голову, оглядывая чужие стрелки, действительно впечатляющих размеров: — Ты хорошо выглядишь. — Знаю, вы тоже, — она прыгает на кровать в углу комнаты, кивая в сторону Хейзел, сидящей перед Мэделин с закрытыми глазами. — Хотя касательно неё я сомневаюсь. Только сейчас Бетти замечает пластиковую бутылку в чужой руке: — Только не говори, что там алкоголь, — тянет Мэделин, стараясь не отрываться от теней Хейзел. — О, это определённо не алкоголь, — глупо тянет последнее слово Нэнси, открывая бутылку и чуть отпивая из горла. — Мистер Бакли сказал, что мы можем повеселиться до одиннадцати, мы ведь взрослые девочки, — по её интонациям становится вполне понятно отношение к вечеру, мистеру Бакли, да и всей жизни в целом. — Регина приедет в десять. Надеюсь, вещи у всех собраны. Хейзел, чей второй глаз только успели накрасить, истерично подрывается с места: — Джинсы, — быстро объясняется она, исчезая в дверях. — И ещё половина одежды. — Я не сомневалась, — Нэнси отпивает ещё глоток, чуть жмурится и улыбается. — Предки начинают подъезжать, кто-то пойдёт их встретить? За кем-нибудь вообще приедут? — Пять минут, — только кивает Бетти машинально. Мэделин только головой качает, собирая в косметичку палетку и тональник: — Помаду не успела, — она встаёт с пола, направляясь к выходу. — Передай Хейзел, что она может взять, если захочет. Я хочу вниз. Нэнси подрывается следом: — Набожная, пойдёшь? — Можете не ждать. Никто не настаивает, чтобы она пошла. Бетти задумывается, насколько сильно всем виден мандраж от одной лишь мысли о сегодняшнем вечере, но ничего не говорит. Только с благодарностью смотрит вслед. Хейзел собирается быстро. Действительно быстро, потому что она возвращается через десять минут, оглядывая резко опустевшую комнату: — Никто не стал ждать? — интересуется без обиды. Бетти только кивает в ответ. — А ты? — А я стала. Хейзел усмехается, вновь возвращаясь на пол. Сжимает чужую руку, мягко и надёжно, так что Бетти кажется, что она удерживает не только её ладонь, но и весь вес тела в своих руках. Только сейчас она понимает, что крутила в пальцах тюбик помады. — Мэделин пожаловалась, что не успела тебя докрасить, — сообщает она. — Собираешься исправить? — Собираюсь. Она осматривает Хейзел, прикидывая, как много может позволить себе сейчас. В итоге легко перекидывает ноги, садясь на чужие бёдра, двигается ближе к лицу, молясь, чтобы дрожь в руках не подвела: — Последний штрих, — она аккуратно ведёт линию по чужим губам, смотрит пристально и внимательно, не потому что её так волнует макияж, а потому что по-другому невозможно. Хейзел тоже следит: следит за каждым медленным движением, смотрит как завороженная. И Бетти этот взгляд каждой клеточкой чувствует. Линия уходит куда-то в сторону. — Всё размазалось, — жалуется Кливз, аккуратно стирая ненужную красную полоску. — Мне так нужно поцеловать тебя, — только отвечает Хармон, и Бетти не уверена, слышала ли та хоть что-то из сказанного. — Жди до ночи, — только командует она. — У меня нет салфеток, чтобы вытирать тебя от помады. — Жестоко, — парирует Хейзел, но больше не говорит ничего. На время они замирают так: каждая молчит и смотрит в глаза, словно ожидает, что произойдёт дальше. — Мы не можем просидеть так весь выпускной, знаешь? — мягко толкают её в бок. Признавать ужасно не хочется, но она права. Они вместе спускаются по лестнице, и Бетти уверена, что путь до главного зала не должен ощущаться как дорога на верную смерть. С ней всё будет в порядке. Она не умрет от семейного воссоединения. Это не так страшно, как рисует возбуждённый сомнениями мозг. Это не так страшно, чтобы сердце билось настолько быстро. Не так страшно, чтобы в голове все мысли расплывались. Это не настолько плохо, чтобы её тело реагировало так. Хейзел смотрит долго и внимательно, а затем берёт за руку, и всё происходящее определенно не настолько ужасно, чтобы цепляться за чужую ладонь как за последнее спасение. Но именно это Бетти и делает: держит и пытается дышать, под тихий счёт в голове, потому что само собой уже не выходит. —Ты справишься, — обещает Хармон, когда они заходят в большую комнату. Может быть, всё действительно не настолько плохо, чтобы она умерла от страха сегодня ночью. Вид родителей всё равно пугает. Они стоят в углу комнаты, отрешённо разглядывая стены помещения. Не ищут её глазами. Не ждут. Кажется странным видеть их здесь. Честно говоря, просто кажется странным их видеть. Как будто они уже остались в прошлом, как будто сейчас это лишь проекция, а настоящих она больше не увидит. Бетти делает вдох, отпуская чужую руку. На секунду всю её пронзает желание подойти к ним вместе с Хейзел, представить её так, как любящие люди имеют право представлять своего партнёра. Но всё, на что её хватает в действительности, — резко отойти в сторону, краем глаза замечая, как Хейзел идёт в другом направлении. Не обижается, не спрашивает, не пытается пойти следом. Понимает. Слова не идут изо рта, когда она подходит, ни одна фраза не кажется подходящей или искренней. Она не может сказать, что скучала, не может сказать, что рада видеть, а потому просто склоняет голову и молчит. — Бетти, — голос матери звучит как обычно, но она уверена, что именно таким он впечатается на подкорку мозга до конца дней. — Мы так рады. Ты так выросла, — её заключают в объятиях, болезненно-слабых, вот только никто из них сам по себе не болен. Больна вся их семья вместе. Диалоги ни о чём, редкие взгляды, боязнь коснуться сводят с ума, и Бетти сама не замечает, как начинает тараторить, говорить всё быстрее и быстрее, только бы это закончилось. Ответы и вопросы про оценки, успехи, планы на будущее проносятся мимо ушей. Внутри что-то обиженно скулит: её не видели почти год, но ничего не меняется. Может быть, некоторые вещи не изменятся никогда. — Познакомь с подружками, — предлагает мама, кивая в сторону одноклассниц, которые так же топчутся около своих семей. Обиды в ней кричат и ноют о том, что знакомится надо было раньше, что сейчас они уже должны знать её друзей, знать её саму, не обращаться как с чужим человеком. Но бесполезно возражать и бесполезно бороться. Бетти лишь оглядывает комнату, называя пару имён и короткую информацию Краем глаза замечает рыжую макушку, чья обладательница резко жестикулирует, стоя напротив семейной пары, видимо пытаясь что-то доказать им. Бетти хочется задержать взгляд, увидеть миссис Хармон с её новым мужем и Хейзел около них, но нельзя. — Хейзел Хармон, — только представляет она родителям, хочется добавить ещё что-то, но Кливз одёргивает себя. Задерживает взгляд, и вдруг ощущает себя далеко-далеко от Хейзел. Как в первый день — они лишь две незнакомые девочки, и больше всего её волнует строгий голос миссис Гудман и то, что папа надолго уехал. Будто на этот момент их с Хейзел магнетическая сила даёт сбой, и они обе становятся лишь отдельными кусочками чего-то большое, но никак не одним целым. Потому что здесь и сейчас быть вместе невозможно. — Она хорошая девочка. Родители кивают головами, и Бетти по их глазам явно видит, что тем плевать. Она рвано выдыхает, прежде чем продолжить беседу как прежде. Где-то внутри болит мысль о том, что эта брошенная неосторожно фраза и взгляд в сторону — единственное знакомство с родителями, на которое она может рассчитывать. С ней говорят двадцать минут — не больше ни меньше, чётко. Отец чёткость ценит, Кливз даже на секунду думает, что он, может, ровно столько времени на неё заранее и рассчитал, учитывая все разы, когда она подводила чужие ожидания. Такое изощрённое наказание — заставить успеть вместить все чувства от последнего диалога в двадцать минут. Её отправляют веселиться с улыбкой, которая выражает только родительский стыд за то, что так и не вышло полюбить собственного ребёнка, и она отходит к противоположной стене, быстро ища Мэделин. Та закрывает её спиной, только тихо кивая: — Тяжёлый вечер. Её тетя — единственный человек, который мог бы навестить — не приезжает, потому что лежит в больнице, и, несмотря на всю свою боль, Кливз чувствует, что видеть всех с родителями и не иметь возможности вернуться к своим — это боль совсем другая, даже если раны уже затянуты. — Мне сказали веселиться, — поворачивает она голову к Мэделин. — Пока не знаю, как они представляют это, но нам определённо надо попробовать. Зажатость никуда не уходит из тела, как и разливающаяся внутри паника, но она справляется с тем, чтобы завязать простой диалог, чтобы притвориться, что ничего не происходит, ничего из этого не имеет больше значения. Потому что скоро оно действительно не будет иметь значения. Но пока ей кажется, что этот момент — единственное, что есть в жизни и он продлится навечно. Вечно её глаза будут бегать от родителей к Хейзел, которой она не может сказать ни слова, вечно она будет безуспешно пытаться найти новые слова для Мэделин, волноваться от мысли, что где-то там на неё смотрят столько людей. Кажется, что она вечно будет хотеть вырваться, но оставаться тут. Когда они читают молитву: мистер Бакли надеется, что они не забудут добрую традицию о возношении почестей Господу, а Бетти лишь молится, чтобы этот раз был её последним. Хейзел с Нэнси стоят далеко от неё, и Кливз думает о том, насколько высокую цену она бы заплатила, чтобы сейчас почувствовать рядом плечо и руку Хармон как в первый день. Когда миссис Гудман говорит свою речь привычным резким голосом, словно отчитывает их даже в последний день. Когда все аплодируют, и она повторяет за остальными автоматически, не понимая, каким достижениям хлопает. Когда включается музыка, как будто они на детском утреннике, но Мэделин всё равно хватает её за руки и легонько крутит: — Всё в норме, — обещает она, и почему-то это работает. — Ещё пара часов. Ей даже удаётся улыбнуться, и ощущение того, что она будет всю жизнь стоять в этом зале и танцевать под цензурированные версии первых альбомов Тейлор Свифт, понемногу утихает. Она ощущает ещё одну пару рук, аккуратно касающуюся сзади, быстро и невесомо проходясь по талии, так чтобы никто со стороны не смог увидеть это движение. — Мне только что закатили жуткий скандал из-за смокинга, — жалуется Хейзел. Она с Нэнси присоединяется к ним, как только чужие взгляды прекращают быть такими пристальными, и на некоторое время Бетти может позволить себе выдохнуть, доверится им и позволить течению этого вечера нести её куда угодно. Она даже крутится пару раз на месте, талантливо притворяясь, что ей весело, и со временем это становится чуть более похожим на правду. Она смотрит на слабо украшенный зал с приглушенным светом, на отблески от пайеток чужих платьев, запоминает старый диско-шар на потолке, неловкие улыбки и ощущение радости вперемешку с чувством удушения. Запоминает, хотя сама не знает, нуждается ли в воспоминаниях об этом вечере, о такой его части. Но лица, слова, музыка всё равно впечатываются в памяти надолго. К моменту, когда Нэнси зовёт их, Кливз кажется, что она пьяна от предвкушения и тоски, от желания и страха, от надежды и ужаса в одном, словно от самого дешевого и плохого алкоголя. Память всё же штука странная, потому что самый важный момент запомнить не получается. Ей кажется, что Мэделин говорит кому-то, что они идут припудрить носик. Кажется, что Хейзел быстро машет рукой матери, прежде чем уйти с вечера и из её жизни. Кажется, что сама она не решается взглянуть на своих родителей. Кажется, никто не задерживает их, только просят вернуться побыстрее и они заверяюще кивают. Ей вообще кажется много разных вещей, о правдивости которых она не может ручаться. Потому что всего резко становится много, и она не успевает заметить ничего вокруг себя. Не успевает даже прочувствовать собственный азарт в этот момент: концентрируется лишь на механических движениях, на том, как спирает дыхание, как она хватает сумку и тяжело дышит, глядя, как Хейзел пытается открыть окно туалета, а Нэнси что-то активно кричит в телефонную трубку. Будь у неё время на восторг, она бы определённо испытала его от того, на какие вещи она решается. Но время есть лишь на то, чтобы со всей аккуратностью попытаться не выпасть из окна, а выпрыгнуть. Она переводит дыхание, ощущая порывы ветра, которые приятно обдают кожу после душного школьного зала. На улице достаточно темно, но ощущение, что их вот-вот поймают всё равно никуда не уходит. Бетти осматривается по сторонам, замечая мигание фар вдалеке. Нэнси бросается к машине первая, не пригибаясь и не пытаясь остаться незамеченной, и она следует её примеру. Их увидят, она знает, и случится это с минуты на минуту. Ну и пускай — к чёрту. Всю жизнь она терпела страх быть пойманной, и успела порядком устать. Поэтому к машине она бежит громко, выкрикивая «надеюсь, я никогда не вернусь сюда!» в сторону, где должна находится Хейзел. Она не разбирает, что ей кричат в ответ, в ушах гудит ветер и всё действительно похоже на воплощение самого гениально-ужасного злодейского плана. Они втроём заваливаются на заднее сидение, пока Нэнси устраивается на переднем: привилегии девушки водителя. Ворота открыты для машин гостей, и ничего не останавливает их сейчас. Сердце стучит в бешенном темпе, но она уже не надеется успокоиться сегодня. Машина петляет по пустынным улицам, пока Регина болтает с ними, всячески пытаясь быть ближе к Нэнси, сидящей рядом — выглядит небезопасно, но никто не решается высказывать какие-либо беспокойства по этому поводу. Разговоры и смех громкие, ударяют по ушам, забираются на подкорку мозга, но сама суть до Бетти не доходит — только звуки. Она думает, о том, попытаются ли родители найти её или они окончательно потеряли веру. Интуиция мило подсказывает, что её не оставят вот так, не из-за беспокойства или заботы, скорее из-за раздражения от того, что её нельзя больше держать в клетке. Кливз ёжится от холода и ощущает, как на её плечи аккуратно опускают большой пиджак. — Не мёрзни, — шепчет с улыбкой Хейзел, прежде чем переплести их руки. Бетти знает, что для других её побег не конец, лишь глупая выходка, которая быстро забудется. Знает, что планы родителей пересадить её из одной клетки в другую, вечно заставлять запираться и прятаться, будут жить ещё долго. Но она больше не относится к вещам, которые поддаются планированию. И если для этого придётся убегать и драться, она будет бежать и выгрызать свой путь зубами. Потому что рядом всегда будет та, кто сможет держать её за руку и давать поносить свой пиджак. Большое и важное снова сотрясает её сердце, и Бетти кажется, что она понимает. Понимает, хотя не может полностью описать словами для других. Но ей хочется попытаться. Возможно, не сегодня, но в ближайшей же комнате дешёвого и грязного отеля — почему-то она уверена, что в ближайшее время увидит множество таких мест. И тогда большое и важное поделится на два, и она верит, что Хейзел поймёт тоже, поймёт, даже с запинками, красными щеками и путающимся языком. Она засыпает, кутаясь в пиджак, вдыхая аромат парфюма. Она может покинуть этот штат, этот город, эти улицы, может вернуться сюда же. Но одно она знает точно: Бетти больше никогда не вернётся к привычному повиновению. Машина делает ещё один поворот.