0
28 мая 2022 г., 14:25
Выматывает, знаете ли, постоянно прикидываться, прятаться за маской уверенного в себе, в то время как самоненависть, уже давно ставшая константой, выворачивает и разрывает внутренности. Фёдоров, только оставаясь наедине с собой, наконец мог избавиться от маски человека, у которого всё под контролем, который всегда на позитиве, всегда за любой движ. На людях не хочется показывать свою слабость. Ну, и грузить людей тоже не хочется: у всех своих заморочек хватает. А наедине с собой можно всё: рвать и метать, плакать и рыдать, удалять фотографии и заметки с текстами с телефона и разбивать кулаки о стену, любить и ненавидеть, винить себя во всех своих неудачах и крыть родителей на чём свет стоит (за то, что якобы не так воспитали, к примеру). Никто всё равно не узнает, что творится там, где их нет, а есть только он, он и он.
Раздражение от того, каким его воспринимают люди, какие они делают о нём выводы, основываясь просто на прослушанных треках, как будто даже не задумываясь о том, насколько крохотная часть его жизни отражена там, пусть и так красиво и сложно-поэтично. Как бы искренен он ни был в своих текстах, Твиттере и прочих соцсетях, никто и никогда не поймёт, не прочитает на это лбу на последнем селфи в Инстаграме, насколько он устал от образа, словно намертво прилепившегося к нему после выхода «Горгорода». Никто всё равно не узнает, что творится там, где их нет, а есть только он. Никто никогда не узнает и не поймёт, что стоит за его творчеством. Он просто очередной популярный рэпер, серьёзно повлиявший на субкультуру рэпа в России, про которого шутят, что он страдает мегаломанией.
Господи, хорошо, что хотя бы наедине с собой, обо всём этом можно забыть…
Хотя на самом деле, даже находясь наедине, он всё равно постоянно напоминал себе о том, как ему следует себя вести и что ему следует говорить, чтобы, не дай бог, кто-то случайно не прознал, какой он настоящий. Ведь снимешь маску пусть лишь на вечер, на следующий день захочешь снять её тоже, а там, глядишь, и вообще перестанешь носить. И что тогда?
Нет, такого экстрима нам не надо. Ранимый, неуверенный, мнительный и потому лишь стремящийся доказать всем обратное. Типичная модель поведения для таких, как он, защитная реакция на этот злой мир, инициации для вхождения в который, по сути, не существует. Нас либо без предупреждения выплёвывает прямо в самую пучину, либо мы до самой смерти ходим по краю бассейна, так и не решаясь шагнуть вперёд. Мирона выплюнуло, и теперь он вынужден сам, кое-как барахтаясь среди и таких же выплюнутых недотёпышей, и более зрелых «бойцов», выбирать свои поступки один за другим, полагаясь лишь на интуицию.
Тошнит от интернета, от себя в интернете, тошнит от того, что, сколько бы он ни раскрывал душу, истинного состояния, истинной эмоции, стоящей за текстом, породившим идею, никто никогда не узнает. Трудно. Трудно. Трудно осознавать факт того, что даже имея по несколько миллионов подписчиков в каждой из соцсетей, невозможно быть по-настоящему понятым. Он всегда один, всегда наедине с самим собой, всегда борьба один на один — и в ней ему никто никогда не поможет.
Маски, маски, маски.
Почему нельзя было обойтись без масок? Может, можно, просто он не знает как? Зачем он ступил на этот путь и почему теперь так тяжело слезть? Почему нельзя просто признать, что не справился, и уйти? Дать другим, дать новичкам спокойно занять твоё место? Уйти из жизни общества и медиа-пространства по-английски (после стольких лет жизни и учёбы в Англии это было бы правильнее всего даже с точки зрения пиара), так же, как он уходил на эти пять лет, морально не справившись с популярностью, нахлынувшей на него с выходом «Горгорода». Уйти незаметно, чтобы не создать из ухода дополнительных поводов для бесконечных обсуждений и сплетен, которые и без его помощи сами проложат себе путь, как вода, ведь его уход сам по себе — уже достаточный инфоповод.
Не хотелось отдавать место под солнцем? Что ж, а кто хотел бы, по большому-то счёту?
В глубине души, возможно, Мирон действительно хотел этого (хотел уйти), но ему не хватало храбрости на такой поступок. Честно говоря, он боялся признаться себе в своей «слабости» и том, что он и вправду очень бы хотел оставить всё и остаток жизни провести спокойно, без шума и своих загонов. Хотя… какой толк оставлять, если без загонов всё равно не получится? Так же, как и без шума. Потому что загоны уходят лишь тогда, когда его «шум» рядом, когда Мирон, захваченный творческим порывом, не просто пишет в стол, но ещё и делится этим с людьми, получая от них какой-никакой отклик, будь то позитивный или негативный: у него нет стремления нравиться всем, главное для него — чтобы послание дошло до адресата, слушателя. Тем более что критика, даже неконструктивная, зачастую помогает увидеть какие-то неточности, которые до этого не бросались в глаза.
Когда же «шума» нет, загоны, хотя и несколько другого характера, во всю расцветают, затмевая собой все радости жизни, не давая спокойно продохнуть. Так что если он уйдёт, решив, что носить маски ему больше не по силам, а не носить их по-прежнему стрёмно, лучше всё равно не станет.
Алкоголь, наркотики, курение до крови в мокроте, в постели снова другая. Эскапизм в чужом творчестве: статьи, книги, музыка, YouTube, Tik-Tok, рилсы в Instagram — всё это очень хорошо загружало мозг морем пустой информации, которая, заполняя черепную коробку до краёв, не давала мозгу в сотый раз пережёвывать то, что давно не поддаётся пониманию, и приниматься заодно уже и самого себя. И Мирон бы однозначно рекомендовал всё это.
Если бы оно помогало.
Но он от захламления мозга абсолютно в большинстве своём бесполезной информацией чувствовал себя ущербным.
Все прошлые достижения обесценивались теперешними неудачами.
— Какие неудачи? Мирон, ты ебанутый?
— Ща перечислю... — и шёл вразнос, называя в числе неудач большинство своих достижений.
Примерно так он вёл свой внутренний диалог, и никогда ни к чему конструктивному тот его в последнее время не приводил. Он только больше разочаровывался в себе, с каждым разом убеждаясь, что всё, что мог подарить миру действительно крутого и гениального, он уже подарил, а чего-то, превосходящего это или чего-то хотя бы одного уровня с этим, ожидать уже и смешно.
Почему смешно? Да потому что как человек может столько лет писать-писать-писать о себе и не исписаться уже наконец вкрай? Никак не может. И Фёдоров это не только прекрасно понимал, но и на себе любимом ощущал. Постоянно тыкал себя в это лицом, как щенка, насравшего посреди комнаты, в говно, — неприятно, да, но зато, может быть, это отрезвит, откроет глаза на мир и окончательно разуверит в том, что какая-то возможность что-то поправить есть. Всё равно ведь последнее время не нравилось, что выходило «из-под пера». Ему всё казалось, точно написанное не отвечает каким-то стандартам, точно что-то лишнее, а чего-то вовсе не хватает.
Любишь масочки носить, люби и самокопанием заниматься! Это как с саночками.
Ссаночки.
Стоп, а кто сказал, что Мирон любит носить все эти треклятые маски? Он не любит и никогда не любил, хотя, конечно, первое время ему казалось прикольным и интересным на людях быть одним, наедине с собой — другим, в одной компании — таким, в другой — сяким. С помощью масок он открыл в себе столько новых (или просто прежде скрывающихся в ожидании удобного для появления случая) личностей.
В разговорах с другими людьми Мирону часто казалось, будто собеседник поставил перед собой задачу унизить, уничтожить его, указать на каждый его промах и неудачу, на его несостоятельность не только как рэпера, но и как творца в целом. Прямо вообще-то ему никто ничего подобного не говорил, никто даже и близко не пытался ему какое-то своё «фе» высказать, однако Фёдорову это не мешало в самых обыкновенных, абсолютно по-дружески сказанных ироничных и саркастичных фразах видеть скрытый подтекст, намекающий то на пошлость его текстов, то на грубость рифм, то на излишне выдроченные аллитерации в каждой строчке и извечное это его «я! я! я!», в котором он уже, ей-богу, как Пушкин, обвалялся и обмазался. По большому счёту, умом Мирон понимал, что никто так не считает, что какая-то часть его личности (или одна из его личностей?) просто прикапывалась к каждому сказанному в его адрес слову, ища там подтверждения собственного же о нём, Мироне, мнения. Мирон как будто даже сам жаждал, чтобы кто-то — ну хоть кто-то! — наконец уже облил его вместе с его никчёмными текстами помоями с ног до головы.
Кто-то, имея в виду то же, что Мирон, говорит «заложник образа», но он видел в этом нечто другое, нежели образ. Мирон попросту стал заложником своих стереотипов о себе, основанных на своих же привычных действиях. Он словно видел себя не человеком, а определённым набором привычек, который как вот устаканился, так его менять уже и нельзя — не возможно потому что.
Хотя вот насчёт заложника или не заложника… Вероятно, в каком-то смысле он лишь усложнил простое понятие, разжевав его до невозможного, разъяснив его самому себе же на понятном ему душнильском псевдоинтеллектуальном языке, за который его часто чморила определённая часть рэп-тусовки и восхваляли в околоэлитарных кругах. Вот глупец! Ну кто о простых вещах сложным языком говорит? Ну для кого это? Ну что это за искусство, когда его понимает только сам автор?
Вот выпустил «Горгород», который хейтеры и просто те, кому он не зашёл, окрестили «Огородом», и шесть лет ничего родить не мог толком, только фиточки какие-то то с тем, то с этим, то ещё с кем-то, потом Семнашка — и ничего по делу. Конечно, умом он понимал, что ничего такого уж ужасного нет в его антипродуктивности, в жизни ведь всегда свои взлёты и падения — график жизни и жизненных сил не может всегда находиться на одном уровне. Но понимания одного, как это заведено, мало — ему хотелось быть способным всегда делать больше. Самооценка его очень сильно зависела от его КПД в рэп-индустрии, особенно, с выходом «Горгорода» это желание таким образом подкармливать эго оформилось чётче, как будто успех этого альбома обозначил «сверхмиссию», которую Мирону высшими силами доверено пронести.
В какие-то моменты (большую часть времени) он вообще считал, что должен что-то писать.
Он-то, да, считал, что должен, сам же себе это внушил, наверное, потому, что боялся теперь, вкусив «богатой жизни», вновь оказаться без всего — опять стать вагабундом, словно всё, чего он достиг, было всего лишь сном, но вот не получалось ничего всё равно, не писалось. Ему иной раз казалось, что он себя насилует, вот так заставляя себя садиться за текст, несмотря на то, что чувствовал, что ничего не выйдет — он то не знал, о чём писать, то не мог вспомнить нужные слова и конструкции, то просто текст не шёл, потому слова выходили из головы с таким трудом, будто отрывали заусенец, понадеявшись, что всё пройдёт хорошо, а кожа брала рвалась и выступала кровь. Садился за ноут, а в голове даже перекати-поля нет — настолько пусто. Это о многом говорило на самом деле, и он потихоньку отчаивался, хотя и продолжал пытаться изо дня в день, надеясь написать хоть один куплет. Однако, если какие-то строчки и писались, он их браковал либо тут же, либо при перечтении через пару минут, часов, дней и всё написанное неизменно отправлялось в урну ноута, которую он вдобавок намеренно сразу очищал, чтобы ничего «из этого говна» не восстановить, будучи «не в себе». Что ж, может, в этом методе что-то и было.
В какой-то момент Мирону стало страшно делать что-либо хоть сколько-нибудь полезное — он боялся, что у него не получится или получится, но как-то не так, не так идеально, как он привык. Поэтому брал в руки телефон, обещая себе, что позалипает буквально пять минуточек, и пропадал на несколько часов в Инстаграме, Твиттере и Тиктоке, который до недавнего времени презирал. Он поглощал соцсеточный контент без разбора, лишь бы не думать, лишь бы не слышать этих сумасшедших мыслей о том, что он никчёмен, ничего так и не достиг и не достигнет, что друзья никакие не друзья ему вовсе, а так — Лебезятниковы, держащиеся рядом с ним только из-за его популярности.
Фотографии и посты расплодившихся словно почкованием блогеров и гуру больше вгоняли Мирона в апатию, чем помогали своими советами и инсайтами. Всё-таки какая же глупость, эти инсайты! Толка в них всё равно что кот наплакал — полезные только тому, кто их транслирует, ибо он-то до них сам, своей головой допёр. В инсайтах самих по себе, в отрыве от их «хозяина», ценного ничего нет, они все, как один, все бесконечно повторяют друг друга, не являя собой ничего принципиально нового. Мирон против этих «озарений» (если на русский лад всё же) ничего не имел, просто его раздражало без конца видеть одну и ту же информацию, приподнесённую так, будто что-то гениальное, ценой сравнимое с открытием протона.
От непрерывного смотрения в экран голова у него становилась чугунной, а тело от долгого бездвижного сидения и лежания немело так, что порой даже подкатывала тошнота. Когда становилось совсем невыносимо, Мирон всё же заставлял себя встать и заняться хоть чем-то и обычно шёл гулять или, если сил — и духовных, и физических — было достаточно, забивал в поисковой строке Ютуба интенсивные тренировки и скакал под них по квартире, пытаясь заглушить чувство вины, образовывавшееся из раза в раз из-за прокрастинации.
Когда ему надоедало сутками сидеть в соцсетях, он забрасывал их на недели, месяца, затворничая так усердно, как только умел (а умел он это отлично). В такие дни он взахлёб — так же, как до этого с телефоном, — читал книги всевозможных жанров и авторов, беря первую, что под руку попадалась, а дочитывая, он к вечеру следующего дня забывал, о чём вообще была книга, в памяти оставались лишь какие-то общие моменты и иногда даже не все главные герои.
Режим давно сказал Мирону «пока», и, сидя до трёх, а то до пяти утра в соцсетях, он, конечно, недосыпал, ставя будильник на максимум десять тридцать, будто бы у него были какие-то планы, которые нельзя было нарушать ни в коем случае. В итоге весь день ходил разбитый и потому ничего не мог делать, ничего не делал, корил себя из-за этого, боялся приступать к делу и потому опять ложился поздно. Замкнутый круг. Ёбаный замкнутый круг. Короткий отвратительный безрежимный сон тоже, естественно, не вселял в него силу духа и оптимизм. А ведь это одна из важнейших вещей, помогающих человеку в выживании наряду с принятием пищи и питьём. Отсутствие сна по каким бы то ни было причинам (будь то депривация или просто намеренное изнурение человеком себя) негативно сказывается даже на тех, кто не замечает этого, — короткий или прерывистый сон медленно, но верно разрушает организм человека.
У Мирона не было депривации, он просто не давал себе спокойно уснуть, будучи не в силах оторваться от телефона порой вплоть до самого утра. Ему казалось, таким образом он навёрстывает то, что он должен был бы сделать днём, но так и не смог заставить себя сделать из-за навалившейся апатии. Конечно, это не помогало — потому что и не могло никак, — и, в итоге, Фёдоров чувствовал себя ещё хуже, чем если бы просто лёг спать в адекватное время. Возможно, именно такие отношения со сном и были причиной столь подвешенного состояния его души.
сдохнуть отдохнуть. Порой это полезнее, чем уже на последнем издыхании пытаться догнать то, что стремглав уносится прочь. К тому же мы же, сломав ногу, не встаём и не бежим дальше со сломанной ногой. И на следующий день, и через неделю, и даже через две мы тоже никуда не бежим — мы лежим, набираемся сил, пока не поправимся.
Терять себя страшно, да, но Мирон настолько устал, что сдался, бросил тщетные попытки подняться на ноги без отдыха и позволил себе не делать ничего, не интересоваться ничем, не придавать значения ничему, что хоть сколько-нибудь его не заслуживает. Он принял такое решение, потому что стало уже совершенно невыносимо, и тяжёлые мысли давили, давили его личность, будто их целью было придавить его к земле, а потом размазать, чтобы не осталось и мокрого места, будто их целью было стереть его с лица Земли.
Может быть, за потерей себя, грядёт нахождение себя, но уже другого себя, новой, продвинутой версии, более подходящей для современной реальности и будущего?
Прекратив погоню, теперь ночами он сидел в телефоне, не эскапируя, а как бы осознанно выбирая проводить время, отводимое нормальными людьми на сон, именно так. Он не винил себя, но старался всё же ложиться хотя бы не позже трёх — ещё можно без особых потерь встать не слишком поздно.
Странные мысли рождались в эти ночи в голове Мирона, и чем больше ночей он так проводил, тем больше осознавал, насколько быстро время уходит — прямо-таки уносится. Вот прошла неделя, вторая, ничегонеделанье наполнило жизнь «новыми красками», как будто к нему домой завезли кучу смятого в огромный ком пластилина и предложили слепить из него – просто так, по приколу — всё, что душе его угодно, и он впервые за несколько месяцев смотрит на этот ком с предвкушением. Ничегонеделанье открыло глаза на мир, на себя, и Мирон понял, что не готов жить амёбой, ничего не производящей, а только лишь поглощающей извне.
Он даже узнал на личном опыте, что можно, находясь в добром здравии, слышать голоса в голове: такое может быть, когда человек уже дремлет, но ещё не спит и понимает это — своего рода балансирование между сном и реальностью, когда мозг ещё не в отключке, но уже воспроизводит образы. Наверное, это явление люди и называют осознанным сновидением? Хрен знает, а и какая разница по большому счёту.
Собственные старые строчки заставляли Мирона в его нынешнем состоянии почувствовать себя никчёмнее любого самого никчёмного существа. Иногда, слушая вот так свои треки, он задавался вопросом, зачем вообще он слушает это? Зачем он слушает что-то, пронизанное сильной энергетикой, энергией борьбы — с несправедливостью, ложью, насилием, — если сам ничего не может? Зачем это слушать, если только мечтаешь о «прекрасном светлом будущем», но ничего не предпринимаешь, то ли не зная, за что первым делом хвататься, то ли не веря в себя, то ли и то и другое сразу? Зачем это слушать, если он уже конченный человек, человек, которому уже ничего не светит кроме как дальше гнить вместо своего портрета Дориана Грея? Если он больше ни на что в этой жизни не годится?
Мирон часто слушал свои старые треки, и от них ему было одновременно и приятно, и грустно, они вдохновляли и вместе с тем заставляли вспомнить своё нынешнее место. «И в этом году я либо смогу переродиться, либо загнусь от конвульсий, ведь нахуй жить, если новой не сложить песни?». Да-а-а… это сильные строки, и Фёдоров порой сам боялся того, что когда-то сам написал. От конкретно этих строк можно было ожидать два возможных эффекта: ты либо берёшь себя в руки и ебёшь свою слабость в рот, либо слабость ебёт тебя (и уже не только в рот) и ты становишься серой массой или уходишь с поля боя навсегда, в бесконечную вечность, не справляешься.
***
Пустота внутри, старательно заглушаемая, начинала просачиваться наружу, и иногда, когда Мирон смотрелся в зеркало, ему казалось, что он видел, как из него красивыми разноцветными, но не осязаемыми, потому что напоминающими пар, щупальцами выходила его душа, жизнь — и вообще, хрен знает, что… Он чувствовал, что терял себя, его «я» уходило от него, растворяясь, словно в тумане. Терять себя страшно, и человек всегда из последних сил держится за то, что когда-то представляло собой его интересы, цепляется за старые хобби, которые по факту уже приносят не удовольствие, а боль от того, что больше не способны поднять дух, развеселить, вдохновить, хватается за всё это, как утопающий за соломинку. А потом проходит время и человек устаёт — он больше не видит в этом отчаянном барахтанье смысла и заставляет себя забить на ситуацию, позволяя судьбе самой разобраться с ним и заваренной им кашей; пустить всё на самотёк, позволяя себе сдаться и
Примечания:
пожалуйста, оставьте отзыв :)
мне это нужно, чтобы совершенствоваться
