Если меня спросят, что такое в мире красота

— Тебе идёт. Смотри, — Птица даже не позволил ему смотреться в обычное зеркало из тех, которые есть у всех нормальных людей — с пластмассовой рамкой, со старой наклейкой из магазина и, может быть, немного заляпанное пальцами. К таким зеркалам Тряпка привык ещё с детдома, как привык к тому, что у них никогда не бывает ничего красивого, как у других, нормальных детей. В детдоме что-то новое и выделяющееся вообще было иметь опасно. Даже за ярко-фиолетовый свитер с совами, который они вытащили из очередной благотворительной посылки, приходилось пояснять любому желающему доколебаться, а желающих было много. Сейчас все было по-другому. Спальня тонула в полумраке и неясных тенях: Птица зажёг с десяток свечей, по обыкновению презрев все правила пожарной безопасности. Комната была уставлена зеркалами — большими, во весь рост, и маленькими декоративными. Каждое из них выглядело настолько запредельно дорогим, что Тряпка и думать не хотел о том, сколько денег на все это потрачено. То, которое протягивал ему Птица, было словно выкрадено из старой русской сказки: рама украшена камнями и жемчугом, тяжёлая и наверняка холодная металлическая ручка оттягивала Птице руку. В отражении Тряпка видел царевну. Он никогда не считал себя красивым — самоощущение у Тряпки полностью соответствовало его имени. Он привык быть бледным и незаметным, носить вещи на несколько размеров больше, прячась в этих балахонах от мира и считая это «уютным», кусать губы, до крови сдирать заусенцы, до красноты чесать кожу. Не жалеть себя. За столько лет он так и не проникся тем фактом, что теперь они, вообще-то, богаты, и им больше не нужно бояться и таиться по углам. Теперь они могли делать, что хотят. Птица делал, что хочет. Он жаждал привнести в их жизнь максимум странной и самую малость извращённой эстетики, соответствовавшей его своеобразному вкусу. Тряпка с тихим сопением заерзал, не отрывая взгляд от своего отражения. Царевне в зеркале и правда было к лицу все, что могла предложить одержимая птичья фантазия. — Ты такой красивый, — удовлетворенная улыбка Птицы напоминала жадный оскал. Зеркало он отложил в сторону, и, даже не будь вокруг остальных декораций (они оба словно находились в зеркальном лабиринте на цирковой ярмарке), Тряпка запомнил бы образ так, как будто тот выжжен у него на сетчатке. У отражения были неожиданно яркие синие глаза и густые, слипшиеся от туши ресницы. Тряпке казалось, что ее слишком много, но Птица явно делал это специально, тяжело сидя у него на бедрах и старательно проводя щёточкой снова и снова, жёстко придерживая Тряпку за подбородок и терпеливо выжидая, пока тот смаргивал набегающие слезы. Даже не ругал, а только старательно промакивал влажные потёки бумажной салфеткой. В живот Тряпке крепко упирался его стоящий, текущий смазкой член. Птицу от всех открывающихся возможностей тащило и размазывало. Когда они в первый раз решили заняться чем-то подобным, он трясся, как пубертатный подросток, и завалил Тряпку, едва закончив натягивать на него красивое красное платье. Платье, кстати, потом пришлось выкинуть. Сейчас Птица был куда терпеливее, но за это его спокойное, бесстыжее, открытое удовлетворение Тряпке был стыдно вдвойне. Птица мягкой пуховкой провел по его лицу, но пудра лишь сделала бледнее редкие веснушки, не скрывая ярко пылающие, горячие щеки. Тряпка от этого всего тоже был возбуждён и дышал тяжело, стараясь заглянуть ему в глаза. — Зачем ты все это делаешь? — этот вопрос в их отношениях звучал часто, как ритуал. — Потому что ты этого заслуживаешь. Ты прекрасен. Птица переполз по кровати кругом, оценивая свою работу, и обнял его со спины, плотно обхватывая руками и прижимаясь грудью к спине. Веревки натянулись, Тряпка тихо заныл и снова заерзал, пытаясь перенести вес с затекших ног. — Тш-ш-ш, — Птица подцепил нитку крупных бус, крепко обвязанную вокруг чужой шеи в три оборота, и потянул, как за поводок, возвращая хнычущего Тряпку в прежнее положение. — Я ещё не закончил. Он принялся заплетать ему волосы — мучительно долго, в маленькие косички с лентами, бусинами и шпильками. Соорудил сложную, бессистемную и очень хрупкую прическу, которая развалилась бы, стоило Тряпке только двинуться активнее, чем нужно. Поэтому тот не двигался, стараясь дышать размеренно и успокоиться. Птица его смешные попытки заметил мгновенно и с равнодушным лицом переключил режим вибратора на более активный, заставляя Тряпку глухо взвыть и снова напрячься всем телом в плотной обвязке, как будто это на что-то могло повлиять. — Пожалуйста, я не могу больше, я… — Можешь, — Птица сладко зашептал ему на ухо и провел носом по виску, как наркоман вдыхая запах тех самых духов, что так приглянулись ему неделю назад в парфюмерном. Тряпка такие никогда бы не купил — он вообще не принимал концепт огромных и бесполезных трат на самого себя. А теперь вместо обычного запаха стирального порошка и незрелости от него пахло восхитительно: сладостью, потом, возбуждением и лёгким отчаянием. Птица на ощупь взял помаду и развернул к себе раскрасневшееся лицо. — Губы расслабь, — и, чтобы показать, как нужно, медленно пролез большим пальцем между судорожно сжатых губ, надавливая на язык. — Вот так. Помада была бордовая, на тонкий контур губ ложилась бархатно, и с ней взмокший, перевозбужденный Тряпка, которого он уже почти час держал в верёвках и с вибратором в заднице, выглядел так, что Птицу на секунду перекрыло желанием укусить его, впиться в рот, размазать косметику грязным слоем по бледному симпатичному лицу со страдальческим изломом бровей, а потом ещё и кончить поверх. Тряпка это словно прочитал (бог знает, насколько зверское стало в этот момент у Птицы лицо) и попытался отвернуться, но Птица поймал его и ласково отвел заплетённые косы от лица. — Красивый, — в сотый раз довольно повторил он одно и то же так, словно не у него из них двоих тип личности был «полемист». Тряпка посмотрел на него исподлобья, недоверчиво хмурясь, а потом улыбнулся дрожащими губами. — Почему ты не застегнул рубашку? — вдруг спросил он почти кокетливо. Эта несчастная белая рубашка была единственным полноценным предметом одежды на них двоих. Птица себя одеждой в такие моменты вообще не утруждал, а вот Тряпку он одел, просто не так. У того на шее красовалось с полдесятка бус и тяжёлое, усыпанное сверкающими камнями ожерелье, прохладной змеёй свернувшееся между ключиц. Птица казался иррациональным, но в своем роде был максимально логичным — он был равнодушен к чулкам, но все равно заставил Тряпку их надеть, черные, полупрозрачные, красиво поблескивающие, и сам застегнул у него на талии пояс к ним, и все это потому, что ему понравились маленькие блестящие прищепки, за которые чулки цеплялись. Он не стал надевать на Тряпку браслеты, чтобы не мешать их с веревками, но так плотно унизал его пальцы кольцами, что тому было сложно ими шевелить. В распахнутой на груди рубашке, мнущейся под пересечениями красных веревок, тоже был какой-то смысл, это Тряпка угадал по блуждающей в уголках чужих губ улыбке. Птица осклабился и протянул ему небольшую шкатулку, демонстративно открывая ее и дожидаясь реакции. На бархатной подушечке переливались две тяжёлые клипсы с подвесками. — Это в уши? — Тряпка облизал пересохшие губы, в миллионный раз пожалев обо всех найденных в интернете шибари-туториалах, которые сам же Птице и показывал на досуге. Крепко перевязанный член возбуждённо ныл, веревки натирали, и тело при любом движении пронизывало лёгкой болью от затекших мышц. — Красивые. — Нет. Не в уши, — Птица заухмылялся отчетливее и медленно опустил взгляд ему на грудь. Тряпка быстро изменился в лице. — Нет. — Да, — Птица играюче пихнул его и тут же схватился за бусы, не давая завалиться. — Они красивые. Тебе пойдут. — Но это больн- Тряпка вскрикнул, как только одна из клипс впилась в сосок. Птица не стал ждать, быстро повесив вторую и жадно подергав за них, поиграв пальцами с тяжёлыми подвесками, заставляя Тряпку взвыть от острой, ни на что не похожей боли. — Больно! Хватит! Прекрати! — он завырывался, забился в верёвках, против воли сильнее сжимаясь на вибраторе, пока настойчивые когтистые пальцы с интересом продолжали мучить его грудь. Потяжелевший, шальной взгляд Птицы он поймал не сразу, но мгновенно затих, тяжело дыша с ним в унисон, как будто это была равноценная схватка только что. Птица выглядел так, словно наконец-то добрался до долгожданного подарка в красивой обёртке вроде тех, что им никогда не дарили в детстве. И обёртку он собирался рвать. — Ты такой капризный, Птенчик, — хрипло протянул он, хватая Тряпку за затылок и мягко потянув вниз, прижимая лицом к паху. — А я ведь так старался. Скажи мне спасибо. Ну, давай. Они были почти одинаковыми, но член у Птицы был больше и едва помещался у Тряпки во рту наполовину — тот скулил, тек слюной, соплями и слезами, но все равно прилежно сосал, трогательно задыхаясь, когда Птица толкался глубоко в горло, даже и не думая сдерживаться. Бордовая помада стёрлась с центра губ и размазалась по стволу, тушь потекла вслед за слезами, очертив на впалых щеках красивые серые дорожки, косички путались у Птицы между пальцами. Одержимого восхищения в его взгляде стало как будто ещё больше. «К р а с и в ы й», — на этом этапе предсказуемости Тряпка уже вполне мог прочитать чужие мысли. Его перекручивало и плавило изнутри горячим жаром не столько от секса, который с Птицей всегда превращался в ласковую, мучительную пытку, сколько от этой всепоглощающей уверенности, что он каким-то образом достоин целого мира, а Птица готов был предложить ему этот мир с такой лёгкостью, как будто тот и правда ему принадлежал. С ним Тряпка чувствовал себя таким нужным, что из головы вышибало все остальное — тревогу, неуверенность в себе и безотчетный страх остаться совсем одному. Иронично было думать об этом, судорожно сжимая горло на члене, но у Тряпки чувство юмора почти напрочь отсутствовало. Как и рвотный рефлекс — Птица хорошо его натренировал. Тем не менее он жадно схватил воздух покрасневшими, натруженными губами, сглатывая слюну и ловя в зеркале у стены собственное растрёпанное отражение, когда Птица неохотно отпустил его, перед этим с чувством проведя мокрым членом по щеке. — Я похож на блядь, — то ли пожаловался, то ли просто отстраненно заметил Тряпка, смотря на него потемневшими глазами и рассеянно целуя куда-то в живот. — Нет, — Птица склонил голову к плечу, блаженно жмурясь от неожиданно чувствительной ласки. Помада всё ещё мазалась по коже, Тряпка оставлял на его животе красноречивые следы своего присутствия, а Птица ведь был не железный. — Или да. Какая разница? Люди придумали кучу обозначений и ярлыков, тебе обязательно им верить? — Я тебе верю, — прошептал Тряпка, не выдерживая и быстро облизывая головку — ему сейчас просто необходимо было услышать тихий возбуждённый стон в ответ. Птица тихо зашипел и, потеряв терпение, плавно спикировал на него, повалил, целуя крепко до боли и ритмично потираясь прямо о веревки. Тряпка бы с удовольствием обхватил его ногами, но они были неудобно подвергнуты и связаны, а ещё в таком положении вибратор уперся внутри как-то по-особенному приятно, вызывая гортанные стоны и мелкую дрожь. — Развяжи меня… развяжи! — он взмолился, заплакав от слишком сильных ощущений и с ума сходя от невозможности кончить. Птица укусил его за шею, сполз ниже, всё-таки распутывая несколько узлов, удерживающих ноги, и медленно распрямил каждую так, словно его Птенчик был куклой, не способной что-либо сделать самостоятельно. Тряпка и правда едва ли был сейчас на что-то способен. Птица не отказал себе в удовольствии провести губами вдоль ноющей голени вверх, чтобы крепко впиться зубами в нежную внутреннюю сторону бедра и вырвать очередной вскрик. Ещё один укус, рывок зубами так, словно он был не Птицей, а собакой — и чулок с треском пошёл стрелками. Безвозвратно испорченную вещь Птица стянул преувеличенно заботливо, нежно скользя кончиками пальцев под тугую резинку. Пояс остался болтаться у Тряпки на животе просто так, изредка задевая ремешками покрасневший, ноющий от напряжения член. Когда Птица схватился за вибратор и потянул на себя, мимолётно удивляясь тому, в каком сильном режиме тот, оказывается, все это время работал, Тряпка и вовсе сорвался на протяжный вой, обмякая и дыша так тяжело и глубоко, что грудная клетка ходила ходуном. — Ты рано сдаешься, — Птица поудобнее перехватил его за бедра и толкнулся в податливое тело, жмурясь от удовольствия и почти сразу начиная двигаться достаточно быстро, чтобы одуревший от желания кончить, чувствительный Тряпка вновь беспомощно захныкал, так крепко и сладко сжимаясь, что Птице пришлось замереть, торопливо развязывая оставшиеся веревки. Это было непросто — узлы он вязал так же любовно, как заплетал Птенчику косички. Они оба отдавались делу полностью, просто по-разному. Пребывающий в прострации Тряпка чуть ожил, когда Птица высвободил ему руки, аккуратно растирая занемевшие запястья и стягивая одно кольцо за другим, небрежно бросая их на пол. Между заледеневших пальцев шало скользнул горячий язык, Тряпка вздрогнул и тупо уставился на то, как Птица вылизывает глубокие вмятины от веревки на его запястьях, одновременно с этим снова начиная двигать бедрами. Когтистые пальцы аккуратно прошлись по волосам, разбирая на прядки спутанные волосы, и секунду спустя Птица уселся на кровати и затянул Тряпку к себе на колени, меняя угол и вынуждая захлебнуться отчаянным стоном. — Тш-ш, — он осторожно зацепил клипсу на соске и раскрыл ее, заставляя Тряпку почти взвизгнуть. Вторую серёжку пришлось снимать, крепко схватив Тряпку за руку, которой тот пытался загородиться, всхлипывая и шмыгая носом. Тот, кажется, не сознавал, что сам же в этот момент двигал бедрами, ритмично насаживаясь на член — Птица лишь слегка придерживал его за бедро. Когда он склонил голову и по очереди стал прикасаться ртом к припухшим соскам, вылизывая их и посасывая, Тряпка перешёл на откровенный скулеж и, не контролируя себя, сжал в горсти рыжие волосы, прижимая Птицу ближе. Тот в ответ крепче сжал руки, двигая его на себе в рваном ритме, от которого у Тряпки в голове стало абсолютно пусто. Момент чужого оргазма Птица умел угадывать со сверхъестественной точностью, поэтому, ловя губами очередной бесстыдный крик, лениво и будто неохотно стянул остатки обвязки с его члена, одновременно резко задвигая в Тряпку по самые яйца, подминая под себя и быстро, не жалея его, догоняясь в безвольное тело. В комнате было душно, свечи догорали одна за другой и медленно гасли, и поступающая кусками темнота словно бы отрезала их двоих от всего остального мира. Когда-то Тряпка боялся темноты, но сейчас ему не было страшно. По телу разливалась ленивая нега, и ему было все равно даже на боль, тем более, что Птица, перестав давить на него всем телом, умостил на его груди только голову и теперь нежно водил кончиками пальцев по следам от веревок. Выглядел Тряпка сейчас, должно быть, намного хуже, чем в самом начале — грязный, влажный от пота, потрепанный и с размазавшейся косметикой. Птица повернулся, насквозь прошил его взглядом жёлтых глаз и потянулся за поцелуем. И Тряпка решил, что ему все равно. Должно быть, он и правда красивый.