переходы и психотравмы

Если прикинуть, когда эта история начинается по-настоящему, то далеко не тогда, когда Феликс впервые слышит в переходе это раздражающее пиликанье. Не когда думает: «Ёбаный в рот, ну почему опять». И не когда всерьёз жалеет, что наушники разрядились в ноль и он не может спокойно включить то, что ему нравится, и пройти мимо. Нет, по-настоящему всё начинается со съёмной квартиры и этого говнюка через стенку. Феликс так и не потрудился узнать, кто там живёт, потому что за год съёма он так и не столкнулся с хозяином, а ещё предпочитает молча вызывать полицию на шум после одиннадцати, а не идти разбираться лично — хотя временами очень хочется. Феликс просто мечтает однажды увидеть, как из соседней двери выходит этот мудак, припереть его к стенке и вот так, в лицо спросить: «Ты куда-то просрал слух, или почему за целый год, что я здесь живу, ты так и не научился играть нормально?» Дальше по сценарию идёт целая тирада, в которой Феликс расписывает, как его задолбало это пиликанье, режущее по ушам в любое время дня и ночи — лучше бы там жил целый выводок детей, думает Феликс, лучше бы он ругался с девушкой, переставлял мебель, да хоть бы завёл собаку. Что угодно, только не сраная скрипка. На которой этот придурок действительно не умеет играть. Он становится незримой, но очень хорошо слышимой причиной, по которой Феликс, всегда толерантный к любой музыке, пока она не сподвигает его на покупку слухового аппарата, медленно и постепенно скатывается в ненависть конкретно к скрипке. Доходит до того, что он удаляет из плейлиста все — довольно классные, кстати, от этого обидно вдвойне — струнные каверы, потому что этот противный писк вызывает вьетнамские флешбеки об игре мудачливого соседа. И мирится с тем, что это теперь психологическая травма на всю жизнь, не меньше. Феликс мог бы сменить квартиру — и потерять удобную однушку в хорошем районе, которую за такую цену ещё попробуй найди. Мог бы пойти выяснять отношения — а что, по-вашему, делает полиция, которая приезжает на шум? Феликс не хочет пиздиться за свою спокойную жизнь лично, а этого упрямого музыканта-неудачника не пугает ни один штраф. Если он лелеет мечту стать новым Паганини, у Феликса для него плохие новости. В общем, начинается всё с него. А продолжается тем, что в этот и без того не особо классный день у Феликса разряжаются наушники. Он обнаруживает это только на выходе из университета, весь взъёбанный и на нервах из-за интерьерного плана. Даже не матерится, просто хлопает крышкой кейса и молча добавляет в список вещей, которые за сегодня вколотили по гвоздю в крышку гроба его настроения. Десять минут бодрым шагом до метро, сорок пять — тряски в набитом вечернем поезде, ещё восемь — пешком до квартиры. Добавим минут двадцать на магазин и получим столько времени без музыки, сколько Феликс не готов выдержать в конце этого сраного дня. А в метро его ждёт новый сюрприз из оперы «о, ты думал, хуже не будет?». Потому что, да, именно в этот день Феликс впервые слышит в переходе раздражающее пиликанье. И думает: «Ёбаный в рот, ну почему опять». Он ускоряет шаг, чтобы быстрее пройти источник звука, который на стадии почётной годовщины сожительства со своим персональным скрипачом провоцирует у него только дёргающийся глаз и чешущиеся кулаки. По дороге Феликс готовит для этого недоумка ещё и взгляд попрезрительнее, чтобы все струны порвались к херам, но, когда сквозь жиденькую толпу видит самого музыканта, сбавляет темп. Играет какой-то студент, и Феликса даже не волнует, что — если не кривить душой и затолкать ненависть подальше — играет довольно неплохо. В этом студенте Феликса моментально выбешивает всё: мягкие черты лица, прикрытые глаза, красивая полуулыбка на губах, растрёпанные блондинистые волосы по шею. Его косуха, кстати, тоже бесит. И длинные пальцы на смычке. И то, что этим смычком он выцеживает из сраной скрипки жалобный перелив звуков, которые тоже бесят. Феликс узнаёт один из каверов, которые совсем недавно отправил из своего плейлиста прямиком в помойку, и у него дёргается кулак. Парень играет так мечтательно и легко, будто не мелочь в переходе собирает, а выступает для зрителей Национального театра. Презрительный взгляд приходится придержать, потому что парень на него всё равно не смотрит, но себе под нос Феликс всё-таки злобно фыркает, когда проходит мимо к турникетам. Окей, ладно. В метро часто играют. Здесь вообще сложно пройти пару метров и не наткнуться на очередного уличного музыканта. До этого парня был гитарист, флейтист, барабанщик, комплект из целой группы рэперов, церковный хор и ещё штук сто выпускников музыкалки — и это только за те несчастные два года, которые Феликс учится в этом универе и выходит на этой станции. Редко кто играет хорошо, редко кто задерживается надолго. Эта мысль немного успокаивает, и уже в поезде Феликс пытается поднять себе настроение: завтра у него будут заряженные наушники, завтра он не услышит эту хрень. Вечер он проводит в компании традиционного «как я это, блять, ненавижу» над интерьерным проектом и традиционного «тебя, обмудок, это тоже касается» за стенкой. Феликс скрипит зубами, прибавляет звук в колонках и думает: даже этот студент из перехода старается лучше, почему у его соседа спустя целый год попыток не выходит? Может, их свести, пусть хоть какая-то польза будет? — Да завались ты уже! — рявкает Феликс наконец, задолбанный больше от собственного проекта, чем от звукового сопровождения. Кулак больно мажет об стену, горе-скрипач не затыкается, а Феликс ложится спать с навязчивой идеей убийства. Неудивительно, что просыпается он тоже в говнистом настроении. С утра станция пустует, наушники работают как надо, Минхо перехватывает его у самых ворот со своим любимым: — У тебя круги под глазами больше, чем мой чек за обучение, ты в курсе? — Отвали, — бурчит Феликс низко. Для разговора с Минхо приходится приглушить музыку, а ему не нравится идти с ощущением пустоты в ушах. — Я не выспался. — Этот придурок опять всю ночь тренировал твои нервы на прочность? Кислое лицо Феликса, кажется, говорит само за себя. Минхо зачёсывает длинную чёлку назад, щурится на солнце и беспечно, как умеет только он, заявляет: — Если он даже после полиции не сдаётся, я знаю, как правильно избавляться от трупа. — В киношке высмотрел? — На умном сайте вычитал. Подумай, что для тебя важнее — полноценный восьмичасовой сон и преследование за убийство или призрачная надежда на то, что он научится нормально играть. Все надежды Феликса к концу этого года давно испарились, и кому как не Минхо — который бывал у него в гостях и даже со своим отсутствием вкуса в музыке признал, что «вау, он настолько безнадёжен» — об этом знать. Поэтому Феликс только обещает подумать и всю дорогу до лекционной пытается не заснуть на ходу. Идея убийства сонному и заёбанному мозгу уже не кажется такой категоричной. Тем более если и прятать трупы — то только с таким, как Минхо. К сожалению, Минхо не в курсе, что Феликса бесит не просто этот конкретный скрипач за стенкой, а с его подачи и при его активном участии — все скрипачи как явление. Поэтому тот, что и на второй вечер занимает переход, не отделывается от клейма мудака. На этот раз Феликс ничего не слышит, но всё равно замедляет шаг — почти на автомате, просто чтобы удостовериться, что это тот самый. Он выглядит точно так же довольным жизнью и собственной игрой в частности, и Феликс, сам не зная, почему, останавливается у кружка зрителей. Смысла в этом ноль, басы в наушниках заглушают любые звуки — но так на него хотя бы можно смотреть без желания проехаться кулаком по лицу. И он… в целом довольно приятный. Феликс отмечает это без лишней зависти или пускания слюней — он смотрел в зеркало и знает, как выглядит он сам, чужая красота не вызывает ничего, кроме признания её как факта. У парня действительно очень мягкие черты лица, которые сглаживаются ещё сильнее, когда он склоняет голову и фиксирует скрипку подбородком. Завидует Феликс только пальцам — они длинные, как паучьи, и на смычке смотрятся куда лучше, чем смотрелись бы его собственные. На лице ярким пятном выделяются губы, глаза на этот раз открыты — и из всей толпы почему-то упираются прямо в Феликса. Он видит эту приподнятую бровь и буквально читает по лицу: «Совсем охренел, я тут стараюсь, а ты в наушниках?» Хотя нет. Феликс знает эту категорию взглядов, это скорее: «Вот это да, ну и красавчик». Сказать честно — этот парень тоже ничего. Объективно, без выставления оценок. Не держи он в руках сраную скрипку, Феликс, может, даже попытался бы сгенерировать комплимент и подкатить, прекрасно зная, что с его-то внешностью ему откажет разве что слепой. Но — прости, принцесса, из всех музыкальных инструментов в мире ты выбрал именно тот, с которым у тебя просто ноль шансов. Феликс с едва заметной улыбкой качает головой — обломись. Потом — он опять не знает, зачем, ему просто нужно сублимировать агрессию — достаёт телефон и спокойно фоткает это недоразумение для Минхо. Парня вряд ли должно удивить, здесь половина зрителей — студентки, у которых этот скрипач потом появится в историях с хештегами «красивоиграет» и «явлюбилась». Но он всё равно смотрит прямо в объектив Феликсу, пока отводит смычок в сторону, и даже умудряется на мгновение съёмки состроить ему рожицу на память. Феликс фоткает, фыркает на получившееся — и уходит, даже не потрудившись бросить в футляр от скрипки вежливую мелочь. Там и без него хватает, а ему ещё надо на что-то покупать себе кофе. Фотку Минхо Феликс так и не отправляет. Просто забывает о её существовании, как выбрасывает из головы все мысли, кроме списка покупок и дел на вечер, когда садится в поезд. Зато потом, уже в квартире, под аккомпанемент его рвущихся нервов за стенкой, вспоминает — и открывает галерею. Чтобы всё равно не отправить. Симпатично получился, засранец. Минхо обойдётся. Вдобавок, благодаря женской половине курса, которые делают всю работу за него, Феликс уже знает имя этого засранца и его ник в Инстаграме. «Хван Хёнджин, 22 y.o., музыкант, блогер, творческая личность» — не хватает только «и просто очень скромный человек». Феликс долго скроллит его ленту постов, пока случайно не тычет в рилс с записью его игры где-то на улице, не приходит в ужас и не закрывает профиль к херам. Так и не подписавшись, разумеется. Сам по себе он красивый — Феликс и этот факт принимает спокойно. Вымораживает только долбанная скрипка. На третий вечер Хёнджин из перехода пропадает (и Феликс впервые в жизни чувствует эту смесь из облегчения и странного огорчения), но на четвёртый появляется снова. Они пересекаются ещё в течение недели — Феликс учится не сбавлять шаг и не смотреть в его сторону, но ученик из него откровенно хреновый. Тем более что движение смычка по струнам и полуулыбка на блядских губах примагничивают взгляд лучше любой короткой юбки. Феликс рад, что ничего не слышит. Феликс не рад, что Хёнджин выбирает именно его станцию для своих пыточных сеансов. На третью неделю Феликс, спускаясь в переход, начинает предусмотрительно сбавлять громкость в наушниках. Он не хочет слышать эту наждачку, которую люди без вкуса называют музыкой, ему просто нужно знать, будет ли Хёнджин в переходе и нужно ли ему трудиться над ты-мне-нахер-не-упал-и-играешь-кстати-хреново-выражением лица. Обычно Феликс слышит знакомое пиликанье, пфыкает себе под нос, поджимает губы и с задранным подбородком проходит мимо. Но сегодня внизу тихо. И Феликс, облегчённо улыбаясь своему внутреннему счётчику — две недели продержался, видимо, студенты не настолько щедрые, — заворачивает к турникетам. …чтобы наткнуться прямо на Хёнджина, который спокойно сидит на своём комбоусилителе с запакованной в футляр скрипкой и опустошает бутылку с водой. Феликс тормозит скорее от неожиданности, чем от большой радости. А когда Хёнджин поднимает на него взгляд и, судя по небрежной улыбке, узнаёт, то делает лицо, на котором большой радости вообще места нет. На Хёнджине всё та же потёртая косуха, обычные джинсы и огромные, как его чёртовы пальцы, кроссовки. В толпе Феликс прошёл бы мимо и даже не обернулся, но это потому что он привык оценивать по одежде — а Хёнджину смотреть надо в лицо. Вот лицо врезается в память слишком отчётливо. Феликс третью неделю живёт с ним на подкорке, и всё из-за персональной психотравмы. У Хёнджина шевелятся губы, и Феликс, раздосадованный тем, что придётся поиграть в вежливость, глушит музыку. На самом деле ему просто интересно, как звучит его голос — и если так же хреново, как его скрипка, то прости, я опаздываю на поезд. — Что? — Я говорю, привет. У меня что-то на лице, или чего ты постоянно так пялишься? Голос у него такой же мягкий, как он сам целиком. Не низкий и прокуренный, как у Феликса, который вообще-то сигарету тянет в рот только после банки пива, а мелодичный — с таким только на сцену. Желательно без скрипки. — Мимо тебя столько людей проходит, — хмыкает Феликс тоном, каким ставят диагноз «запал, значит», — а ты запомнил именно меня? — Твои веснушки и выбеленную макушку сложно не запомнить. «А сам-то», — мысленно закатывает глаза Феликс. Его внешность тянет взгляд и врезается в память, тут ничего нового. Если Хёнджин пытается к нему подкатить, пусть выберет что-то не такое банальное, про веснушки Феликс уже наслушался. Но Хёнджин выбирает не веснушки, Хёнджин выбирает вежливое любопытство. — Учишься здесь? Он убирает бутылку, расстёгивает футляр и пробегается ладонями по персональному орудию пыток для Феликса. Феликс на виде длинных пальцев на полированном дереве порядочно зависает, так что, когда Хёнджин поднимает взгляд, свой тут же отводит в сторону. — Ага. Дизайн интерьеров, — и скорее из банальной вежливости и желания потянуть время интересуется в ответ: — А ты? Он уже знает, что «музыкант, блогер, творческая личность» — нет, он не заходит в его Инстаграм каждый вечер, просто хорошая память. Скорее всего, тут вдогонку музыкалка или сразу консерватория, но Феликсу ведь насрать на самом деле. Просто пока Хёнджин с ним болтает, он не будет играть, а значит, Феликс хотя бы этот переход не возненавидит так же, как соседнюю квартиру. — А ты догадайся, — улыбается Хёнджин, дёргая скрипку из футляра. Феликс закатывает глаза: — Даже не знаю, гончарное дело? Хёнджин смеётся. У него выходит так тихо и естественно, что губы Феликса не могут не дрогнуть в ответ. Смех у него тоже мелодичный. И Феликсу на этот факт тоже в целом насрать. Пока Хёнджин возится с проводами, Феликс стоит у него над душой и не знает — уходить сейчас, пока ещё не резануло по ушам, или спросить ещё что-нибудь. Ему нечего спрашивать, он же не закадрить пытается. Но вслух почему-то говорит: — Дался тебе этот переход. — Звучишь так, будто я тебе не нравлюсь, — приходит к странному выводу Хёнджин, даже не поднимая на него головы. Феликс не знает, как без «скрипка мне твоя, блять, не нравится» донести суть проблемы вежливо и обстоятельно, особенно когда он вечно в наушниках и звучать будет как пиздец тупая предъява. Ну вот опять — играл бы он на том же саксофоне, и всё было бы замечательно, Феликс получил бы его по щелчку пальцев. Да хоть бы битбоксил или исполнял оперные арии, Феликсу без разницы. Но тут — да. Ноль шансов. Поэтому проще всего перейти в нападение. — А почему ты должен мне нравиться? Феликс даже строит своё лучшее сучье лицо, но старается зря: Хёнджин выкручивает какие-то ползунки на своём монструозном ящике и не обращает на него внимания. Зато его наполовину повёрнутое лицо освещается тенью усмешки. — В самом деле. А сфоткал ты меня тогда, потому что я классно играю. То есть он ещё и запомнил, что Феликс его фоткал. Пиздец. — Хреново ты играешь, — говорит Феликс чисто из вредности и, кажется, веселит Хёнджина только сильнее. — Другу хотел показать, какое у тебя лицо смешное. — О нет, ранил в самое сердце… Хёнджин качает головой и поднимается на ноги. Он впервые стоит так близко, и Феликс заносит в копилку бесячих вещей и тот факт, что смотреть на него приходится ощутимо снизу вверх. Очков симпатии с этим открытием Хёнджину не прибавляет даже его дружелюбный взгляд и улыбка — нахрен ты постоянно улыбаешься, мрачно думает Феликс, ты выводишь меня из себя. И не смей быть при этом таким красивым. Красивый Хёнджин, который ещё не знает, что быть красивым Феликс ему запретил, картинно вздыхает: — Ладно, веснушка… Феликс на это гневно дёргает бровью: — Я Феликс. — Как скажешь, веснушка. Я Хёнджин, кстати, — пока Феликс прикидывает, не будет ли он выглядеть криповым сталкером, если скажет, что в курсе, или за веснушку ему просто прописать, Хёнджин прилаживает скрипку на плечо и, блять, подмигивает поверх. — Рад был поболтать, но пока я тут сижу без дела, каждая секунда укорачивает мой заработок за вечер и привлекает конкурентов. Сфоткать не забудь другу на память. Феликс честно собирается ответить что-то в духе «обязательно сфоткаю, принцесса», но первые звуки, которые Хёнджин без предупреждения извлекает смычком, вызывают у него привычную головную боль. Он досадливо морщится, но наушники так и не включает — медлит над пустым футляром, глядя на длинные тонкие пальцы на грифе и улыбку на патетически застывшем лице. Хёнджин играет Вивальди. И это почти пытка — слушать классику в исполнении человека, который хотя бы знает, что делает. Напоследок Феликс ныряет в карман за кошельком. У Хёнджина, который до сих пор следит за ним взглядом, лицо так и озаряется надеждой — наивный, как ребёнок, мысленно фыркает Феликс. И, выудив проездной, с усмешкой скрывается за турникетами. Скрипка обиженно ноет ему в спину. Этот вечер Феликс встречает в компании чашки кофе и короткой диссертации «Нравится ли мне Хван Хёнджин достаточно, чтобы поболтать с ним ещё, или его уродская скрипка перекрывает все потенциальные достоинства». Список потенциальных достоинств небольшой: в нём только его улыбка, смех и непринуждённая манера общения. И ещё, возможно, губы и пальцы, но Феликс старается не пялиться на них слишком активно. Хёнджин его… ладно, привлекает. Но, наверное, в той же мере, в какой привлекает других людей сам Феликс — красивый, может, слишком красивый, или загадочно красивый, или не-был-бы-я-натуралом-я-бы-подкатил-красивый. (прямая цитата Минхо, который просто хреново шифруется) Они с Хёнджином поговорили буквально пять минут — тому же Минхо этого достаточно, чтобы поставить человеку диагноз и выяснить, стоит ли он хотя бы одного вечера попыток, а Феликс так элегантно не может. Ему нужно пару раз, и чтобы наверняка, и чтобы Хёнджин даже не пытался тянуться к своей скрипке, если она ему дорога. Будто Феликсу назло, сегодня вечером его любимый сосед тренирует пытки конкретно на Вивальди. И Феликс приходит к неутешительному выводу о том, что у Хёнджина выходит лучше. Хёнджина хотя бы можно слушать. На следующий вечер он замедляет шаг вполне осознанно и уже из любопытства. Хёнджин играет что-то, что странно сочетается с басами в наушниках, вычленяет его из толпы в первую же секунду и умудряется подарить очередную улыбку поверх грифа скрипки. «Бесишь», — думает Феликс отчётливо. Но не уходит. Просто мнётся в кружке зрителей и думает, как прикидывал бы Минхо, стоит ли оно того. Что бы сказал Минхо? «Так, давай посчитаем, — говорит в голове его весёлый голос. — Фигура — пусть снимет косуху или станцует вог, тогда посмотрим, но авансом дадим очко. Ноги — охуенные длинные ноги, если он обхватит тебя коленями, будет смотреться как «Рождение Венеры», плюс пять очков. Пальцы — охуенные длинные пальцы, но мы можем скинуть пару баллов из твоей зависти. Три очка. Губы…» — воображаемый Минхо конкретно подвисает. «Пять очков», — мысленно предлагает Феликс. «Кого ты пытаешься обмануть? Тут сразу сотка, это пиздец». «Иди ты». Минхо со смехом показывает ему средний палец и испаряется из воображения Феликса с диагнозом хреновой команды поддержки. На его место вклинивается вполне реальный Хёнджин — который, оказывается, закончил играть и теперь смотрит прямо на него. И опять что-то говорит. Закатывая глаза, Феликс выдёргивает наушник. Он немного умеет читать по губам, это привилегия всех людей, которые затыкают уши по поводу и без, но лучше он будет говорить с Хёнджином по-человечески, а не пялясь на его губы. Которые «сразу сотка, это пиздец». — Знаешь, люди, которые оставляют мне деньги, — повторяет Хёнджин глаза в глаза, — обычно перед этим слушают, как я играю. Такой немой укор и концентрированная обида во взгляде, кончиться можно. Феликс присаживается перед скрипичным футляром в глубокой задумчивости. Беглый взгляд даёт понять, что Хёнджин людям нравится — здесь хватит на хороший ужин в не самом дешёвом ресторанчике, и ещё на такси до дома останется. Феликс улыбается, тянется в карман за мелочью и, подняв голову, вдруг спрашивает: — А вог станцуешь? Хёнджин почти оскорблённо изгибает бровь. Даже это у него выходит сразу на сотку. — Я похож на аниматора под заказ? — Значит, не станцуешь. Жаль. Феликс хлопает себя по карманам, поднимается на ноги. И с усмешкой, не прощаясь, уходит к метро. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты та ещё сука? — кричит Хёнджин ему вслед. Так начинается личное соревнование Феликса по проверке нервов Хёнджина на прочность. Он выводит Феликса своими улыбками и своей скрипкой — отлично, Феликс будет выводить его в ответ. Он даже не знает, на кой ему это сдалось, если кармическая справедливость, очевидно, работает не так, но… Хёнджин как будто каждый раз заново обретает надежду и каждый раз заново её теряет. И выглядит при этом просто потрясающе. Феликс начинает тормозить возле него, чтобы достать проездной, ответить Минхо, сделать вид, что фоткает, или посчитать остаток наличных в кошельке. Пару раз он попадает на моменты, когда Хёнджин в своих выступлениях делает паузу, и постоянно находит, чем ещё его можно достать. — Ладно, вог не станцуешь, а как насчёт пения? — праздно спрашивает Феликс в следующий раз, под взглядом Хёнджина отсчитывая купюры. — Что-нибудь из Blackpink или Girls' Generation? — Я скрипач, а не певец, веснушка, — посмеивается Хёнджин. Он поднимает гриф на уровень глаз Феликса. — Видишь? Это называется скрипка. — Понял… Ладно, как хочешь. Да, ты скрипач, это называется скрипка, и в этом твоя блядская проблема. В другой раз Феликс не без надежды интересуется: — Хорошо, а гитара у тебя есть? Барабаны, синтезатор, саксофон? Укулеле хотя бы? Хёнджин молча качает головой. Феликс уходит, засовывая кошелёк обратно в карман. Хёнджин кричит ему в спину что-то обидное. — Брауни любишь? — в лоб встречает его следующий перерыв Феликс, нависнув над футляром. Хёнджин облизывает губы — Феликс уверен, что неосознанно, у него эта привычка активируется невпопад и провоцирует на мысли, забивать которые нужно контрастным душем. Но думать, что он просто так реагирует на деньги у него в руках, весело вдвойне. — Допустим, — осторожно отвечает Хёнджин. Феликс радостно улыбается: — Я тоже. Как раз собираюсь пойти и купить себе кусочек, счастливо оставаться. Если смотреть правде в глаза — он ведь на самом деле не «та ещё сука». И Хёнджин не приходит пиликать ему на этой скрипке серенады под окнами, чтобы вызывать скрежет на зубах и желание выкрутить громкость в наушниках на полную. Феликс даже ловит себя на том, что действительно его слушает — стоит там, в этом грёбаном переходе, и вместо того, чтобы поехать домой, залипает на движении чужих пальцев и подрагивании ресниц. Это просто весело. Феликсу весело. А Хёнджин реагирует так, будто уже ничего от него не ждёт, просто ведёт личный список тупых причин, по которым Феликс не даст ему денег и на этот раз. Он морозит его ожидания уже пару недель, и за всё это время Хёнджин как будто даже не думает куда-то деться из этого перехода — не то к счастью, не то к сожалению. Наконец Феликс рассказывает о нём Минхо, потому что в прошлую их встречу Хёнджин отказался раздеться — «Я не проститутка, а ты всё ещё сука», — и Феликс очень хочет посмотреть на его реакцию. Минхо, который ради такого случая даже согласился сделать крюк по другой ветке, пялится на Хёнджина очень долго. Очень задумчиво. Очень изучающе. Феликс не уверен, что стоит ему мешать, у Минхо в голове сейчас наверняка происходят сложные расчёты привлекательности по самостоятельно выведенным формулам. — И ты жалеешь ему мелочи, — наконец говорит Минхо. Как будто осуждающе. Феликс пожимает плечами: — Я не жалею, но он сам отказывается делать что-то, за что я готов ему заплати… — Слушай, я понимаю, что у тебя психотравма из-за этой хрени с соседом, — Минхо закатывает глаза, — но я бы ему и сто миллионов подкинул, если бы он прямо сейчас укатил из этого перехода ко мне домой. Хёнджин бросает в их сторону весёлый взгляд, но Феликс не уверен, что он слышал. Феликс и Минхо с трудом слышит за его насилием над музыкой. — Пальцы? — задумчиво уточняет он. — Губы. Тут сразу сотка, Ликс, где твои глаза вообще? Глаза у Феликса как раз на эту сотку стараются не смотреть. Не то чтобы ему легче, образ Хёнджина в своей голове он всё равно воскрешает уже по памяти. Разбуди его в три часа ночи и попроси нарисовать — Феликс бы новую «Джоконду» написал, так хорошо изучил его лицо. — Хотя пальцы тоже ничего, — продолжает Минхо, — на чьей-нибудь заднице смотрелись бы охуенно. И разрушает Феликсу всю иллюзию тем, что своей ладонью шлёпает по его заду. — Давай. Иди и возьми его номер. — Совсем охренел? — шипит Феликс, вздрагивая от того, что Минхо, когда хочет, бьёт больно и с азартом. Хёнджин со своей скрипкой на фоне отводит взгляд — не то тактично, не то незаинтересованно, и Феликс цедит уже громче: — Я почти месяц его морожу, а тут ты… — Чтобы что? — резонно интересуется Минхо. Улыбка у него наглая, и за такую Феликс бы сотку не дал — у него вся сотка в бёдрах, крепкие пиздец. — Ну, пялишься ты на него, ведёшь себя как сука последняя — а дальше что? Он не девчонка, чтобы на плохого парня запасть, и в ноги с мольбами его трахнуть тебе не кинется. Поэтому сейчас ты пойдёшь. И возьмёшь его номер. Так, чтобы я видел. Феликс окидывает его мрачным взглядом. — Напомни, нахрена я тебе рассказал? — Я классный друг, и советы у меня классные. Пиздуй. Классный друг Минхо в этот переход больше не сунется — Феликс об этом лично позаботится. Он поджимает губы, отлипает от стены, возле которой они стояли, и показательно вытаскивает наушники, когда пробирается через редких зрителей к Хёнджину. Тот ему едва улыбается. Задница от советов Минхо всё ещё болит, но Феликс становится максимально скучающе, сложив руки на груди, и принимается ждать. Скрипка Хёнджина больше не действует на нервы так сильно — может, всё дело в самих его движениях, и если Феликс отвернётся и потеряет из виду смычок, зажатый в длинных пальцах, ему тут же станет хуже. Но Хёнджин всякий раз в этом долбанном переходе выглядит самым умиротворённым человеком на земле, который так искренне ловит кайф от собственной игры, что Феликс однажды чуть не спросил всерьёз, не надрачивает ли он в душе на видосы с самим собой. Вовремя дал себе по губам и вместо этого предложил сыграть танец маленьких утят. Хёнджин его послал, конечно, но перед этим хотя бы от души посмеялся. И классно, а то могло бы вскрыться, что на его губы Феликс, например, уже дрочил. И вот теперь — взять его номер, значит. Ладно. Хорошо. Когда Хёнджин опускает скрипку, Феликс с усмешкой кивает: — Привет, принцесса. Всего на секунду Хёнджин выглядит устало (попробуйте сами без отдыха насиловать струны пару часов подряд), но когда смотрит на Феликса — в глазах тут же загорается огонёк. Как будто ему пиздец как интересно, чем пришёл дразнить на этот раз. — Привет, веснушка, — и вдруг поднимает уголки губ: — Ты тоже не помнишь, как меня зовут, и прикрываешься этой ванилью? Феликс сводит брови. В смысле — «тоже». — В смысле — «тоже»? Хёнджину, кажется, нравится смотреть на его обескураженно-грозный вид. И когда он начинает смеяться, Феликс понимает, что в эту игру они теперь играют вдвоём. — Классное лицо у тебя было, — оценивает Хёнджин — и зачем-то опять облизывает губы, — Ликси. Что у нас на сегодня? Станцевать канкан, спеть оперную арию, пройтись на голове? Феликс хмыкает, показывая, что шутки у Хёнджина тоже классные. И поводит головой в сторону так и наблюдающего за ним Минхо: — Дать свой номер вон тому парню, — и машет ему с беззаботной улыбкой, чтобы доверительно сообщить Хёнджину: — Ты ему понравился. Он даже заплатить тебе готов, представляешь? Хёнджин разглядывает Минхо поверх плеча Феликса не в пример заинтересованно. А Феликс начинает чувствовать в собственной шутке какую-то огромную дыру. Какой у них классный любовный треугольник мог бы получиться. — Вау, — наконец неоднозначно кивает Хёнджин, — не то что такая чёрствая сука, как ты. — Почему я постоянно сука? — Ты лицо своё видел? Тебя даже веснушки не спасают, они тоже как у суки. Хёнджин опускается на комбоусилитель, чтобы выудить из рюкзака рядом бутылку воды. Феликс вдруг впервые замечает у него на пальцах левой руки покрасневшие полосы от струн — значит, у него ещё не настолько огрубели подушечки. Интересно, а на второй руке пальцы мягкие? А губы?.. А за каким хреном это его волнует? — Ладно, допустим, я сука, — наконец соглашается Феликс — лишь бы перекинуть мысли на что-то, кроме губ Хёнджина, которые он изгибает в насмешливом «говорил же». — Тогда тебе понравится Минхо, он в сравнении со мной настоящий ангел. Что там с номером? Если Минхо — ангел, то Хёнджину нужно придумывать какой-то новый статус положительной божественности. Кто там повыше — только сам Господь и остался? Хёнджин тонко хмыкает: — Если ему нужен мой номер — пусть подойдёт и попросит, — и прикладывается к бутылке. Феликс заторможенно следит за движением острого кадыка, который идёт как-то вразрез с общей мягкостью Хёнджина, за каплей воды, которая скатывается с губ по линии подбородка и пропадает под шеей… И не успевает проконтролировать момент, когда собственный рот выдаёт: — А если мне? Он спрашивает всё ещё нагло и дерзко, хотя бы это спасает от осознания, что он впервые и на полном серьёзе, а не смеха ради Хёнджина о чём-то просит. Господи блять боже, у Феликса есть его Инстаграм, нахрена ему дался номер? Захотел бы — написал в любой момент, ради чего он сейчас подставляется? Удивляются они, кажется, вдвоём — Феликс сам себе, Хёнджин его сердито сложенным на груди рукам. Он медленно кладёт бутылку назад в рюкзак, выпрямляется, оглядывает его с ног до головы, будто видит впервые в жизни, и с безвинной улыбкой интересуется: — А что мне за это будет? То есть теперь мы ещё и торгуемся. Феликс не понимает, в чём его проблема. Правда, если вспомнить, сколько раз он посмеивался, махая перед Хёнджином мелочью и уходя от него с полным кошельком… ладно, возможно, всё-таки понимает. — Мой номер? — предлагает Феликс таким тоном, который подразумевает очевидно выгодный бартер. Он знает добрую сотню девчонок у себя в директе, которые за такое выстроились бы в очередь и устроили аукцион, Хёнджин же выглядит… невпечатлённым. — Твой номер, — выдвигает встречное, — и станцуешь мне вог. Феликс чуть не задыхается от гнева — вот же засранец!.. — И споёшь оперную арию, — откровенно веселится Хёнджин, — о, и ещё можешь раздеться, да не уходи ты, я даже половину пунктов из списка не вспомнил! Феликс широкими шагами добирается до Минхо, который, очевидно, слышал весь их охуенный разговор и теперь едва не сползает по стене от трясущего за плечи смеха. Феликс вздёргивает его за рукав, благодаря генетику за отбитую способность краснеть, потому что если бы она была — он бы полыхал от злости не хуже лесного пожара. И он даже не знает, на кого здесь злится сильнее. — Пошли, — мрачно цедит Феликс в адрес хватающего воздух Минхо, который до сих пор беззвучно смеётся, — я передумал. Без его номера проживу. Минхо отряхивается, отфыркивается и только за турникетами возвращает на место свою улыбочку. Феликс так и чувствует, как его распирает от необходимости хоть как-то прокомментировать эту хрень, но музыку в наушниках включает раньше, чем Минхо снизойдёт до того, чтобы поделиться. И всё равно без труда читает по губам его: — Вот это ты обломался, придурок. Феликс с ним категорически не согласен. Он не обломался, он получил в ответку — и это почему-то прибавляет Хёнджину пару пунктов уважения. Феликс привык, что его с головы до ног готовы вылизывать, буквально и фигурально, когда он действительно ведёт себя как сука. Когда поддевает, усмехается, строит непроницаемое лицо или просто изображает главного на этой тусовке. Девчонки от такого без ума, какие-то парни, оказывается, тоже, а Хёнджин… Ему как Минхо — побоку. И если Минхо побоку, потому что он его друг и сам кого хочешь поставит на место, то Хёнджин как будто ждал удобного случая. Чувство момента у него, конечно, пиздец, Феликс бы поаплодировал. Но он выбирает не аплодисменты. Просто на следующий вечер в переходе, тормозя у скрипичного футляра, на глазах Хёнджина отсчитывает мелочь… и бросает ему. И с улыбкой уходит, не дожидаясь, пока Хёнджин закончит играть. На этот раз в наушниках пустота, поэтому он хорошо слышит, как скрипка заходится удивлённым обрывочным аккордом ему в спину. Феликс растягивает улыбку шире, но всё равно не оборачивается. Вечером Феликс долго буравит взглядом пустую переписку с профилем Хёнджина в Инстаграме. Чувство собственной важности под аккомпанемент жалобного пиликанья за стеной так и чешет по рукам, диктуя без приветствия написать: «Видишь, не такая уж я и сука». Но Феликс почему-то не пишет. Только устало массирует пальцами виски и привычно орёт в стену вежливую просьбу заткнуться нахрен. На выходных Феликс не появляется в универе, но какие-то остатки вежливости диктуют ввести эти пожертвования в привычку. Возможно, тут прав Минхо, и Хёнджин ему в ноги не бросится, но Феликсу… да больно оно ему надо, серьёзно. Когда он пытается втолковать это Минхо, приплетая туда и блядскую скрипку, и психотравму, и «да если бы я хотел», Минхо обрывает его звучным хлопком по спине и очередным проблеском его гения. Он просто под болезненный стон Феликса спрашивает в лоб: — А он на своей «блядской скрипке» тебе прямо в постели будет пиликать? Вот так вот, ты его трахаешь, а он в это время какое-нибудь каприччио исполняет? Ликс, понравился и понравился, нашёл проблему. Там губы на сотку, а ты ещё выгораживаться пытаешься. И Феликс больше не пытается. Просто вытаскивает мелочь ещё на эскалаторе и привычно заглушает наушники, чтобы… наткнуться на тишину и пустующий переход. Феликс преувеличенно долго пялится на тот участок, где Хёнджин обычно насилует смычок, будто он сейчас выпрыгнет прямо из стены. А потом пожимает плечами, суёт деньги обратно в карман и проходит мимо — ладно, не первый раз. Через пару дней вернётся. Только Хёнджин не возвращается ни через пару дней, ни через неделю. Феликс подолгу буравит взглядом его Инстаграм, думая, не будет ли выглядеть слишком озабоченным, если напишет и спросит, куда он делся. Это идёт как-то вразрез с другим его состоянием, когда он шагает по переходу и убеждает сам себя: ну и ладно, большое дело, ушёл и ушёл, ему плевать. Феликс сам не определяется, чего от себя хочет — поэтому не пишет и не плюёт. Но к концу недели… даже скучать начинает. Не так уж плохо он играл. За стеной у Феликса живое свидетельство того, что такое по-настоящему плохо играть, а Хёнджин… Хёнджин играл красиво, чтоб его. С любовью. К середине следующей недели Феликс вполне осознанно возвращает в плейлист струнные каверы. К концу — начинает думать, насколько гордо будет просто обойти все переходы всех станций всего Сеула и сделать вид, что случайно там оказался, раз уж писать его эго считает ниже собственного достоинства. В последний день недели Феликс по дороге к метро попадает под сраный ливень. Он начинается внезапно и будто назло, как только Феликс расстаётся с Минхо и делает буквально два шага от универа. Отвратительный день тут же становится ещё отвратительнее, с собой у него ни зонта, ни капюшона, а причёской Феликс дорожит всё-таки меньше, чем чертежами проекта, прикрываться которыми просто кощунство. Злой и разъёбанный, Феликс практически бежит до метро, ничуть не удивляется, когда в переходе встречает по-дурацки привычная тишина, и останавливается, только чтобы выжать волосы и привести себя в порядок. На плитку под ногами с него стекает целое ведро, и Феликс, продрогший от холода и падающих по коже капель воды, матерится себе под нос. Может, и хорошо, что Хёнджина здесь давно нет. Увидел бы в таком виде — заржал бы в голос не хуже Минхо. Феликс поднимает голову, делает два шага к турникетам, нашаривая проездной и кейс от наушников… и так и останавливается при виде знакомой улыбки в толпе. Да блять. Да ты издеваешься. Обязательно было именно сегодня?.. Хёнджин стоит по ту сторону турникетов с футляром от скрипки, рюкзаком и ящиком с комбоусилителем. Стоит и смотрит прямо на него. Да блять! Феликс содрогается и в заторможенном желании сделать хоть что-то, чтобы не выглядеть перед ним вымокшим цыплёнком, пытается пригладить волосы. Безнадёжно. Остаётся выдохнуть сквозь зубы и махнуть рукой — выходи, что ли, поговорим. Хёнджин не смеётся. Оглядывает с головы до ног, растягивает губы в такой привычной улыбке — Феликс обнаруживает, что и спустя пару недель помнит его лицо, когда он улыбается, до мельчайших подробностей. А потом, не дожидаясь, пока Хёнджин пошутит что-нибудь про мокрую курицу, шипит: — Ты где был? Хёнджин поднимает бровь, Феликс гневно пфыкает. Он не виноват, что ливень снаружи не поднимает ему настроения, и точно не виноват, что Хёнджин выбрал именно этот день, чтобы наконец объявиться. А вот Хёнджин виноват — в том, что он, в отличие от Феликса, выглядит как обычно. Красивым. Довольным. И, мать его, сухим. — Не могу понять, ты злишься или соскучился, — говорит красивый, довольный и сухой Хёнджин. — Там дождь? — Как ты догадался. Хёнджин прячет смешок за ладонью, Феликс гневно супится в ответ. Он вдруг понимает, что ни разу не видел Хёнджина за пределами перехода и даже не задумывался, приезжает он сюда или просто живёт где-то неподалёку. Выходит, приезжает. И нахрена ему сдалось тащить это всё в метро? — Классно выглядишь, — отмечает Хёнджин с улыбкой. Феликс отводит его в сторону от движения, к стене, и в ответ на это только зябко вздрагивает снова. — Иди ты. — Куртку дать? — Ага, а я тебе за это вог станцую, — ворчит Феликс скорее от неожиданности, чем от злости. Но Хёнджин уже стаскивает свою косуху с плеч — Феликс бы закопал его, если бы он попытался набросить её на него, как на девчонку, но он только протягивает. Вполне серьёзно и вроде как без умысла поиграть в «сначала отбери». Феликс всё-таки благодарно кивает, когда под кожу наконец пробирается тепло. Косуха тяжёлая, пахнет джинсой и почему-то терпкой апельсиновой цедрой. Феликс вдыхает — и чувствует себя ещё хуже. Как в дешёвой мелодраме, честное слово. — Тебе придётся её отдать, вот и разденешься, — с улыбкой поясняет Хёнджин, прислоняясь к стене. У него под косухой оказывается только короткая майка, обрисовывающая бицепсы — «Пять очков», — накидывает в голове голос Минхо. — На этом и сойдёмся. — Ладно, — хмыкает Феликс, — спасибо, — и осторожно тянет: — Так где ты всё-таки был? — Гриф сломался, — Хёнджин как-то рассеянно пожимает плечами, дёргая за футляр, — пришлось сдавать в ремонт. Что, переживал, что больше не увидимся, а у тебя даже нет моего номера? «У меня есть твой Инстаграм», — говорит Феликс мысленно. — Нос не задирай, — говорит Феликс вслух. — Твоя скрипка всё ещё меня бесит. — Так ты поэтому спрашивал про укулеле? — Феликс гневно фыркает, Хёнджин смеётся в ладонь. — У тебя к скрипке что-то личное? — У меня сосед за стеной целый год пытается её насиловать. Без особого прогресса. Психологическая травма на этом фоне, не обижайся. Феликс обхватывает себя руками, чтобы согреться по-человечески. С волос на чужую куртку всё ещё капает, но ему почему-то кажется, что Хёнджин не обидится — слишком по-доброму смотрит. То ли продрогший вид Феликса так его веселит, то ли… да хрен его разберёт, он всегда улыбается. — М, — понимающе тянет Хёнджин, — могу приехать к тебе домой и в отместку сыграть что-нибудь нормальное. Пусть удавится от зависти. — Ты слишком очевидно пытаешься напроситься ко мне домой. — А ты слишком очевидно попытался взять мой номер. Квиты? Феликса пробирает на смех. — Квиты, — и сдвигает брови, — но я не открою дверь, пока у тебя с собой будет вот это. Он тычет в футляр, который Хёнджин прижимает к себе с такой наигранно-собственнической обидой, что Феликс не может снова не улыбнуться. Чёрт с тобой, Хван Хёнджин, ты мне нравишься, доволен? Он подвисает, замечая, что Хёнджин следит за его улыбкой. Сквозь самоуверенность чуть ли не впервые за долгие годы продирается неловкость — Феликс привык видеть на себе такие взгляды, но от Хёнджина воспринимается как-то… не так, будто ему заглядывают в рот и обрисовывают этот рот где-нибудь на своём члене. Просто. Как констатация факта — красиво улыбаешься, Феликс. Допустим, а что дальше? — Мы с моей скрипкой уходим, — оскорбляется Хёнджин. Эй, нет, стоп, куда, Феликс не про это думал. — Отдавай куртку. Феликс сильнее запахивает её на груди. И на всякий случай отходит на шаг. — И не подумаю, это теперь моя. — Отдавай. — Забери. Хёнджин смотрит на него обречённо, как на провинившегося ребёнка. И тоном, каким такому ребёнку предлагают конфету, говорит: — Ладно. Ты мне куртку, я тебе номер. Феликс фыркает: — У меня есть твой Инстаграм. Хочешь куртку? — Хёнджин моргает, очевидно, пытаясь понять, откуда у Феликса его Инстаграм, а Феликс… господи, природа наделила его охуенным голосом, которым он говорит первое, что приходит в голову. — Верну, если поцелуешь. У него за эту секунду подвисания ещё есть шанс нагло рассмеяться, бросить Хёнджину его косуху и уйти, окончательно закрепив за собой статус последней суки, но Феликс этого не делает. Просто стоит, прижимает рукава к груди, греясь об остаточное тепло чужого тела, и ждёт. Ему даже любопытно. Хёнджин хмурится — почти забавно, ни капли не зло. Он снова машинально облизывает губы, и Феликс готов сам его поцеловать, лишь бы он просто перестал так делать у него на виду. Молчание между ними какое-то слишком траурное, Феликс уже прикидывает в голове, что ещё для себя можно выторговать… А потом Хёнджин усмехается: — Ладно, веснушка, твоя взяла, — рывком за плечо тянет Феликса к себе — и целует. Он всего лишь быстро мажет по холодным губам своими — тёплыми и мягкими, а Феликс уже готов мысленно накинуть ему ещё сто очков. Он не успевает ни вцепиться в ответ, ни среагировать на поцелуй, чувствует только лёгкое прикосновение, приятные мурашки по коже, снова запах цедры и щекочущие лицо волосы. Наверное, в этот момент в голове и оформляется эта мысль: хрен с ней, с этой сраной скрипкой. В конце концов, Минхо прав, играть на ней в постели Хёнджину будет сложновато. Феликс промаргивается, сознавая, что его воображение ушло куда-то далеко вперёд, всё давно закончилось, а Хёнджин стоит прямо перед ним и рассматривает с какой-то слишком довольной улыбкой. Врезать ему Феликс больше не хочет, но для профилактики хмурится: — И что это за детское лобызание? Нормально поцелуй. Хёнджин чуть поводит головой, будто намекая, что они стоят посреди многолюдного перехода в метро. Феликсу до лампочки, если честно, да хоть на приёме у президента, пока Хёнджин будет на него так смотреть. — В другой раз, ладно? Куртку. Закатывая глаза, Феликс срывает косуху с плеч. Но перед тем, как вернуть в протянутую ладонь, интересуется: — Если я пришлю тебе адрес, через сколько освободишься? Он спрашивает дерзко и прямо, почему-то уверенный, что после своих уличных выступлений у Хёнджина нет планов на вечер. У самого Феликса были, если честно — интерьерный проект никуда не девается, сдавать через неделю, а готово едва ли больше половины… Но рассматривая губы Хёнджина, Феликс может сказать, что вполне здраво расставляет приоритеты. Хёнджин как будто задумывается. По телу бежит мягкая волна, когда он с иронично сощуренным взглядом жмёт плечами: — По правде говоря, я могу и не играть сегодня. Феликс ловит его усмешку. Наконец-то его устраивает хоть один диалог в этом переходе. — Тогда поехали, принцесса.