Однажды ранней весной

      Костя загорелся идеей!       Он смотрел на свое отражение в зеркале, но не видел ни разбитого носа, ни кровью налившегося глаза, ни губы, лопнувшей, как переспелая вишня. Все чувства обострились в одно мгновение, сосредоточившись в единственной точке. Это было похоже на рождение сверхновой — внезапной, болезненно вспыхнувшей в его сознании. Он думал только о ней: всепоглощающей, головокружительной, горящей пламенем лесного пожара, — об идее.       — Открой дверь, гадёныш! — оглушительный стук вырвал его из сладкой неги.       Отец кричал так громко, что в паузах Костя слышал в ушах тонкий, назойливый писк. Тяжёлые удары сотрясали дверь, и та, казалось, не выдержит ещё пары атак. Вот-вот сорвётся с петель и откроет путь к зверю, от которого Костя только что спасался, унося ноги на второй этаж, прежде чем запереться в своей комнате.       — Открой дверь, просто поговорим, — голос отца вдруг смягчился, но Костя не верил в эту перемену.       Никакого разговора не будет. Стоит отцу переступить порог и он переломает ему кости, проявляя, так сказать, отцовскую любовь. Ноги в руки — пока конечности целы — и вперёд, в светлое будущее, через окно. Лучше разбиться о брусчатку, чем снова пережить этот кошмар.       — Витя, не надо… — голос матери прозвучал тихо, почти отстранённо. В нём не было ни заботы, ни тепла, только — страх. — Оставь его в покое.       Что-то болезненно кольнуло в груди. Она никогда не вмешивалась в их ссоры. Никогда не приходила. А теперь стояла у порога его комнаты, дорогу к которой, казалось, давно забыла. Неужели в её жизни нашлось место для сына?       Рука Кости машинально потянулась к замку. Он знал, чем заканчиваются такие вмешательства, и хотел защитить её от отцовского гнева.       — Поговорите вечером, когда оба успокоитесь, — буднично бросила она, и её голос хлестнул сильнее, чем любые отцовские удары.       Рука Кости обессиленно повисла. Она спасала ни его. Она спасала себя. А Костя, как наивный мальчишка, всё ещё верил в утопию семьи, в которой есть место заботе и любви.       «Я — идиот», — горько усмехнулся он и отошёл от двери.       Он вспомнило том, что мать никогда не читала ему сказки на ночь, не целовала в лоб перед сном, не пела ту простую детскую песенку про собачку и котёнка, которая помогала многим детям справиться с болью. А в жизни Кости этой боли было предостаточно.       Перед глазами встала картина этого утра. Мать, сидящую на кухне в шелковом халате, запивающую горсть таблеток красным вином, и пустой взгляд сквозь окно. Отец, использующий его как боксерскую грушу. Статья, поставившая клеймо «Не годен» на репутации идеального сына. Сын уважаемого бизнесмена Шульского не мог себе позволить курить травку и обниматься с девочками в клубе под прицелом камер. Разумеется, эти кадры попали в интернет, а трудолюбивые «доброжелатели» — чтоб им пусто было — передали их отцу.       Понять разъярённого отца ещё можно — он никогда не умел говорить спокойно, когда речь шла о репутации. Но мать… С ней было сложнее. В ней, похоже, даже не пытался проснуться материнский инстинкт. В памяти Кости мать всегда была одинаковой: элегантная женщина, сошедшая с обложки модного журнала, с тонкой сигаретой и неизменным бокалом вина. Красивая картинка, за которой скрывалась пугающая пустота. Он даже однажды услышал, как её подруга сказала по телефону: «Зачем заводить детей, если можно завести собаку?»       Костя и ощущал себя декоративным щенком, которого однажды приютили ради забавы.              Он слишком рано понял, что нежеланный ребенок. Эмбрион, помешавший вести разгульную жизнь этой женщине. Возможно, так и было, потому что Костя ни разу в жизни не интересовался о том, по какой именно причине эти два полностью противоположных человека — его отец и мать — решили поиграть в семью.       Опора в виде матери, окончательно рухнула, когда ему было всего пять лет. Отец — убеждённый сторонник «мужского воспитания» — сломал ему руку за то, что Костя выбрал танцы, а не бокс. Плача от боли, он побежал к «маме». Он ещё верил, что она его защита.       — Выйди. От твоих капризов у меня болит голова, — сказала она тогда, не обернувшись.       Ей было плевать на здоровье сына, чьи-то мечты и желания — да и на семейные разборки тоже. Её заботило лишь собственное благополучие. Предмет интерьера, галочка в графе «родители», но никак не та женщина, которая готова положить жизнь ради своего ребёнка.       В тот момент боль в руке отошла на второй план. Его сердце разбилось — не в переносном смысле, оно будто разлетелось внутри на острые осколки. С тех пор Костя перестал просить, перестал ждать. Он замкнулся в себе, игнорировал мать, молча ненавидел отца, а все свои светлые, щедрые чувства отдавал другим: друзьям, случайным людям, чужим.       Семья быстро превратилась в контракт. Пункт первый: вести себя достойно. Пункт второй: не позорить фамилию. Пункт третий: всегда быть на виду, но никогда — собой. Двадцать лет он исправно выполнял условия, но сегодня — всё. Сегодня он расторгнет этот договор в одностороннем порядке. С него достаточно.       — Отойди, Христа ради! Не заставляй брать грех на душу!       В этот раз отец кричал на мать, но Косте было уже плевать на очередной семейный скандал. Он тряхнул головой, прогоняя навязчивые мысли о вине, и поспешил к гардеробу.       В небольшую спортивную сумку летели украшения, дорогие украшения и пачка денег — его заначка на чёрный день, которую он собирал два года. На одежду, даже брендовую, он не тратил ни секунды. Трусы от Calvin Klein не помогут ему выжить, когда впереди — долгий, тернистый путь.       План побега из «курятника» Костя вынашивал с самого совершеннолетия. В день, когда ему исполнилось восемнадцать, отец вызвал его в кабинет и без лишних предисловий сообщил, что теперь помимо учёбы в университете, он обязан постигать премудрости семейного бизнеса. Оказалось, именно для этого его и произвели на свет.       Виктор Павлович Шульский — акула строительного рынка — когда-то вошёл в эту сферу с пустыми карманами. Он шел по головам, жестоко расправлялся с конкурентами и не терпел возражений ни от партнёров, ни от семьи. Утолив свою жажду денег, он захотел увековечить имя в истории, передав дело наследнику. Им и стал Костя.       Отец всеми силами вдалбливал в него порядки старой школы. Костя слушал, но не слышал. Какими бы дифирамбами ни осыпали его преподаватели — о математическом уме, о лидерских качествах, о блестящих перспективах — он не принимал навязанную роль. Он просто соответствовал картинке, которую семья демонстрировала обществу.       Мать — внешне хранительница очага, кроткая, с аристократическими манерами — на деле пыталась сбежать от убогой жизни, мешая алкоголь с седативами, курила и сквернословила, за что регулярно получала от мужа. Потом она аккуратно маскировала следы побоев. Отец — глава семьи, успешный бизнесмен, уважаемый человек — за фасадом примерного гражданина прятал жестокость, склонность к насилию и любовь к моделям, как и у его друзей — «образцовых» семьянинов. Сын — отличник, красивый, доброжелательный парень, который никогда не подводил родителей. Внутри он был поломанным мальчиком, отчаянно ищущий любви, но болезненно избегающий привязанности. Именно поэтому в его жизни были бесконечные интрижки, которые охотно обсуждали все вокруг.       Их семья напоминала портрет Дориана Грея: снаружи — сияющая обёртка, внутри — гниющий скелет, который давно не помещался в шкафу.       Костя знал, что если останется здесь, то станет таким же, как отец. Эта мысль пугала его сильнее, чем любой отцовский гнев. Именно поэтому он бежал, гнался за своей идеей, за шансом стать другим. Кто-то мог бы посчитать его наивным фантазёром, инфантильным парнем, застрявшим в подростковом бунте на двадцать первом году жизни.       «Очнись, парень. Жизнь куда сложнее, чем ты думаешь. Выбрось из головы эту чушь и живи с золотой ложкой во рту, пока есть возможность».       В этих словах, возможно, и была доля правды. Костя понимал: побег может обернуться глупой сказкой про колобка, но это его не останавливало. Он хотел сам набить свои шишки, пройти свой путь, чтобы однажды — ранней весной — вернуться сюда, бросить пачку собственных денег на стол перед отцом и с холодной гордостью сказать:       «В подачках не нуждаюсь».       А потом уйти в закат. Это было бы доказательством. Для всех. В первую очередь — для себя. Он не истеричный подросток. Не пустой мечтатель. Он идейный творец своей жизни. Выйдя из гардеробной, Костя прислушался к голосам за дверью.       — Витя, возьми себя в руки! Он же твой сын!       «Твой, не наш», — каждое слово матери било Костю под дых.       — Пошла вон! — шлёпок, звонкий и резкий, заставил Костю вздрогнуть. — Не нервируй меня, Елена!       — Я… я просто прошу тебя лечь спать.       Мать рыдала навзрыд. А Костя стоял перед дверью, в раздумьях, что именно ею двигало. Почему именно сейчас, когда он был полон решимости уйти, она вдруг решила сыграть роль матери-защитницы? Хотела вызвать в нём чувство вины? Задеть остатки привязанности?       «Каждый получает то, что заслуживает, — подумал он, перекидывая ремень сумки через плечо. — Пусть это будет тебе уроком, мама».       Он подошёл к окну, дав себе пару секунд, чтобы перевести дыхание. У Кости всё ещё был выбор. Он мог остаться, получить очередную порцию отцовской «любви» и пообещать, что больше такого не повторится. Трусливо, но относительно безопасно. Он мог отсрочить побег, переждать, собраться с силами — но правильно ли это?       Открыв окно, Костя вдохнул прохладный, терпкий воздух весны. Внизу природа оживала после долгой спячки, меняя облик мира прямо на его глазах. В кронах деревьев звенел щебет птиц — символа свободы, той самой, которую он так хотел познать. Казалось, стоит ему лишь переступить оконный проём и прошлое, вместе с обидами и болью, растворится в тёплом ветре ранней весны.       «Если не выберусь сегодня… — подумал он, — останусь навсегда заложником чужих амбиций».       — Я выбью всю дурь из этого гадёныша! — снова раздался отцовский крик, сопровождаемый глухим ударом в дверь.       Косте стало всё равно, чего хотел отец. Его взгляд стал жёстким, а решимость — непоколебимой. Переступив подоконник, он молился лишь о благополучном приземлении на брусчатку. Ноги скользили по скатной крыше, пальцы цеплялись за выступы на стене, сдирая кожу в кровь. Боль ушла на второй план. Перед глазами осталась только цель — водосточная труба.       Впервые он проделал это в шестнадцать, сбегая на ночь к друзьям. Тогда он впервые вкусил частичку свободы. Сейчас, задыхаясь и ощущая, как дрожит тело, Костя понял, что за эти годы повзрослел. Возможно, стоило выбрать путь побезопаснее.       — Ах ты, сукин сын! — отец высунулся из окна его комнаты, перекрыв путь к отступлению. — А ну, вернись, ублюдок!       «М-м… — Костя простонал про себя, сохраняя на лице беспечную улыбку. — Пожалуйста, пусть эта труба выдержит…»       Повернувшись к отцу, он широко, вызывающе улыбнулся и, обхватив трубу руками, начал медленно спускаться.       — Я твой сын, папочка, — радостно бросил он. — Не знал, что ты — сука.       Он успел подмигнуть, прежде чем труба жалобно затрещала, и болты, словно пули, начали вылетать из стены. Как бы Костя ни торопился, труба под ним рухнула быстрее. Первую истину своего бегства он усвоил ещё на лету: свобода никогда не даётся без крови.       — Охрана! — истерично орал отец, лицо его исказилось от злости. — Схватите этого придурка!       Мужчины, выбежавшие из дома спросонья, застали абсурдную картину: из окна доносились крики обезумевшего человека, а на брусчатке лежал парень, пытавшийся выбраться из-под сломанной трубы. Смехотворно.       Ещё нелепее было то, что Костя при падении повредил колено — что-то в нём определённо хрустнуло. Сквозь боль он поднялся и, прихрамывая, направился к машине, оставленной за воротами. Мир вокруг плыл, охранников казалось вдвое больше, чем было на самом деле.       «Чёрт…» — Костя лихорадочно искал глазами знакомое лицо.       Пётр, приставленный к нему с детства, часто прикрывал его перед отцом, как и няня Ирина. Костя редко злоупотреблял их добротой, но всегда платил им тем же.       — Константин Викторович, — Пётр перегородил ему дорогу и покачал головой. — Ваш отец…       Костя обернулся. В окне отца уже не было, вероятно, спешил спуститься и поймать его лично.Воспользовавшись моментом, Костя достал из кармана заранее подготовленную взятку — дорогие часы, равные половине годового жалования охранника. Ему было жаль расставаться с памятной вещью, но жизнь стоила дороже.       — Сделай вид, что меня здесь не было, — попросил он почти умоляюще.       Пётр отступил, но, прежде чем пропустить его, тихо сказал:       — Не подведи, парень.       — Ты же меня знаешь, — Костя улыбнулся с теплотой. — Я не могу вас подвести.       И только в этот момент он понял: его слова были правдой. На его стороне оставались люди, которые верили — это не подростковый бунт, не глупая выходка, а осознанный шаг взрослого человека. Возможно, сам Пётр не осознавал, насколько укрепил его решимость.       Доковыляв до машины, Костя забросил сумку на пассажирское сиденье и сел за руль. Колено пульсировало, серые спортивные штаны потемнели от крови, а белая футболка была в красных пятнах — отец, как всегда, приложил руку к его внешнему виду. Разбитый нос тому подтверждение.       И всё же побег не был финалом. Это не была точка в их отношениях. Одышавшись, Костя не спешил вдавить педаль в пол. Он хотел ещё раз увидеть перекошенное от гнева лицо отца. Хотел смаковать этот момент.       Ворота медленно разъехались в стороны, открывая перед ним того, кого он боялся всю жизнь. Но страха больше не было. Осталась только жалость к человеку, который в одно утро потерял всё.       «Ты больше не контролируешь ситуацию, папочка», — эта мысль приятно щекотала под ложечкой, вызывая беззаботный смех.       — Вылезай из машины, гадёныш! — отец шёл прямо на него, не отводя взгляда.       Костя, не теряя ни секунды, опустил стекло, высунул руку и показал средний палец. Колёса взвизгнули, пыль клубами поднялась в воздух. Включив громко музыку, он на ходу наблюдал в зеркале, как отец, в бессильной ярости, бросился вдогонку.       Свобода пахла жжёной резиной, пылью и кровью. Но даже в этих резких запахах Костя улавливал её сладкий аромат.       «Я это сделал, — он не мог поверить, что всё происходящее реально. — Я… свободен».       Выехав за пределы коттеджного посёлка, он сбавил скорость и выключил музыку. Впервые в его жизни наступила такая спокойная, почти умиротворяющая тишина. Ветер трепал белоснежные волосы, обжигал открытые раны холодом, словно стараясь охладить сердце, всё ещё бешено колотящееся от адреналина.       Откинув голову на подголовник, Костя задумался об идее, которая долгое время полыхала в нём, как лесной пожар. Теперь она больше не сжигала изнутри — она текла спокойно, как холодная вода в русле реки. Но расслабляться было рано. Впереди оставалось много дел, и, прежде чем уехать из города, ему нужно было встретиться со старым другом. Взяв телефон, он на мгновение замешкался. Стоит ли беспокоить человека в семь утра?       «Пф… — усмехнулся Костя. — Какие глупости лезут в голову».       Он пролистал бесконечный список контактов, пока не нашёл нужное имя — «Зен». Не раздумывая, нажал на вызов. Пока тянулись долгие гудки, Костя настраивал себя: говорить надо убедительно, иначе друг без колебаний отправит его туда, откуда появлялась жизнь.       — Привет, здоровяк! — весело бросил он.       В ответ раздался тяжёлый, недовольный стон. Но смущаться Костя не собирался. Зен мог делать что угодно, но выслушать его был обязан.       — Слушай, я буду у твоего дома минут через сорок. Выйдешь? Разговор есть. — Ответ прозвучал грубо, но это не сбило Костю с настроя. — Время? Ну, семь. Ты же ранняя пташка, вылетай из гнезда. — На том конце явно не собирались уступать. — Что, серьёзно? Думаешь, это причина для отказа? Могу зайти за тобой… Что значит «не надо»? Что значит «иди на хер»? У тебя целых сорок минут — не потрать их зря.       Костя сбросил звонок, не дав возможности возразить. Теперь у Зена просто не осталось выбора.