Не по-дазаевски

Дазай идёт, шатаясь, цепляясь за предметы вокруг, вталкивается в ванную и еле доходит до раковины, успевая ухватиться за неё руками и притянув будто бы весь то под себя. Желтое месиво рвётся наружу. За ним ещё несколько раз, уже более жидкий желудочный сок. Блевать нечем, но организм найдет, чем помучать. Как можно верить в то, что не весь мир против тебя, когда даже твой организм пытается всячески от тебя избавиться? Дазай уже не верил в то, что он хозяин своего тела. Органы отказывались принимать половину еды, которую он в себя заталкивал. Конечности по очереди болели, и ломило так, что легче было отрубить. Вены набухали, печень болела, лёгкие работали непозволительно слабо, а сердце вообще устроило бойкот и давило с каждым днём все больше, заставляя двигаться все труднее. Тело жило отдельно от Дазая, сжирая его сильнее поочередно в разных местах. В ушах отдавало зловещим посмеиванием. Что внутри него могло так дьявольски смеяться и заглушать последние отклики остатков здравого смысла? Это было явно то, чему никогда не будет имени и объяснений. Дазай просто не хотел. Он не мог об этом думать. И говорить. Чуя всячески пытался вытащить его из этого состояния, но любое предпринятое им действие заканчивалось пониманием всей безысходности. Дазай не мог себе помочь. Если бы он не хотел, было бы совсем другое. Но Чуя все понимал и не лез лишний раз. Сколько он ещё продержится? Никто не знает. Они даже не обращались к врачу - чем он ему поможет? Мори лишь пожимал плечами, говоря как бы с натягом о том, что Дазаю просто нужно отдохнуть, отвлечься, свалить куда-нибудь часов на 12, а потом опять на работу. Без работы жизни нет. Дазай был бы не против покинуть мафиозное логово и все, что напоминало ему о его ежедневном быту, недели на две. Наконец-то начать слушать Чую по-настоящему, а не словно сквозь сон и призму плотно сомкнутых век. Он не видел и не слышал. Принадлежал лишь собственным мучениям. С каких пор он был таким? Что его так сильно изменило? Осаму закатывают рукава и поплотнее затягивают бинты. Селфхарм? Да никогда — суицид. Если умирать, то по-настоящему и всерьёз. У Дазая подкашиваются ноги и то светлеет, то темнеет в глазах. Руки у Чуи не дрожат. Может, и подрагивают в нервозе, только из злости. А может, от обиды. Это единственное, что он чувствует четко. - Я думал, ты только проблюешься. Шесть утра. Его еле откачали. Вот настолько он устал? Что в голову не идут больше никакие мысли кроме «да пошло оно все»? Очень не по-дазаевски. - Ладно, если бы ты хотя бы замотался вовремя, - парень смахивает незаметно пряди со лба, лезущие в глаза. - На работу не пойдёшь. - Почему? - выталкивает из сжавшегося горла Дазай, едва ли не прошептывая пересохшими губами. Он прекрасно знал ответ. Просто не хотел думать. - Потому что толку там от тебя никакого, - быстро взглядывая в глаза повыше, отвечает Чуя. Он даже не боится, что это может затронуть Дазая. Его уже ничего не трогает. Дазай перестал быть Дазаем. Как глубоко под коркой сковывающего грубого волокна сидела маленькая частичка, погружающая в себя невероятный, огромный мир хитрейшего стратега, нежнейшего влюблённого и ярчайшего необыкновенного человека? Чуя терял надежду. Ему не просто так казалось, что Дазая в себе остаётся все меньше. Они нуждались друг в друге, но организм не давал. Сознание отделяло их друг от друга. А от Дазая требовалось лишь понять - в чем загвоздка. Он бы справился и за три дня, знай он, в чем проблема. И он догадывался, что пора начинать искать ее в себе. Начинать биться с телом и ломать железные рамки собственного сознания. И не важно, что за ними будет. Там будет больше свободы и более чистый воздух. У Дазая подкатывает к горлу и он перехватывает руки в перчатках. Тонкие предплечья в его руках дрогнули несколько раз и Чуя выдернул их. - Не оставляй меня! - Я отставлю с тобой Акутагаву. - Это другое! Мне нужен ты! - Какая разница? - Чуя на секунду останавливается посреди комнаты, перекинув через руку плащ. Его ясные глаза несколько просвещают разум Дазая. Знал бы он, с какой проницательностью и болью он смотрел на самом деле. - Дазай, серьезно. Я теряю надежду. И тебя тоже. Ты должен понять, что происходит, это можешь исправить только ты. И уходит, посмотрев в последний раз. Дазай плачет в душе. Хотя я снаружи не лучше. Он потерян и ему страшно. Ему страшно быть одному, наедине с организмом и сознанием. Он не знает, чего ожидать и чего он ему предоставит в следующий раз. Он давно с ним наедине - но насколько давно - сказать не может. Это самое страшное чувство, когда ты имеешь связь с реальным миром, но никак не можешь понять его и что-то изменить. Ты вне игры. Чертов наблюдатель. Читатель, не способный достучаться до автора с другого континента. Хотя вот он - совсем рядом. Осаму не может достучаться до мира, а зловещий смех, эхом отдаляющийся в голове все нарастает. И чем он ближе, тем сильнее Дазай чувствует, что дорога мутнеет. Во всех пониманиях. Акутагава что-то делает на кухне. Готовит? Пусть не старается, Дазай это либо выблюет, либо не почувствует вкуса. Черт, эта хрень лишала его самого лучшего! Он пытается всмотреться в картинку на экране. Мутотень. И башка, и сама программа. Солнце светлыми лентами проникает в гостиную через дверной проем. Это одно из немногого, что он помнил очень хорошо и знал точно - он любил это. Тепло, согревающее солнце, тонко припекающее лицо, играющее пестрыми картинками под прикрытыми веками. Сегодня было солнце. Дазай, недолго думая, встает из кресла и двигается к двери, ведущей к бассейну на задний двор. Ноги ватные, но он этого хочет, а все остальное не важно. Он не слушает вопли и поворачивает как никогда тяжелую ручку вниз. В ту же секунду его обдаёт летним тёплым ветерком, проницающим под растянутую большую футболку, ласкающим болезненные многострадальные запястья и исчерченные грубыми ровными линиями предплечья. Он слышит его голос, чувствует биение собственной заточенной в омуте бесконечных вопросов кожей, слышит сквозь вязкую пелену противного отчаяния. Ради этого он был готов вгрызться зубами в сердце и глотку мутоте, которая его окружала. И что-то внутри него стало что-то понимать. Запаниковало. Начало душить. Дазай уже не смог отмахнуться, и вернулся обратно, с бессильной злостью выдумывая втайне от всего новый план побега от вечной головной боли. А подышать было не так уж и плохо…

***

- Я становлюсь овощем. Дазай не понимал и не улавливал те моменты, когда гниль внутри него разрешала ему немного побыть на воле и выбрасывала паническую атаку. Чуя ответил смехом, кроша ароматную большую печеньку голубям в парке. У него так сверкали волосы, Дазай боялся обжечься о них глазами. Солнце припекало. Наконец-то он начинал его чувствовать и понимать. - Тебе не жарко? Жалко ли ему? Хотел бы он знать. Солнце, значит, чувствуем, а температуру - извините. Нравилось ему это. Птицы захлопали крыльями и солнце скрылось за облаками. - Или я просто идиот, а, Чуя? - не успокаивался Осаму. Чуя подошёл к нему, беря за талию и смотря из-под рыжей, самой прекрасной на свете, челки, заглядывая большими голубыми глазами в янтарные, мутноватые, но никак не пустые. - Как только ты придёшь в себя, я тебе все выскажу, Дазай. Какая ты свинья, и как ты меня задолбал. - Да я сам задолбался, - издав непонятный, но с намёком на жизнь смешок, улыбнулся Дазай. - Стоп, ты улыбнулся сейчас? Непроизвольно. - Улыбнись-ка ещё раз, - хватаясь за лицо парня, и переводя взгляд ему на бледноватые губы, посерьёзнел Чуя. Дазай растянул губы, пытаясь сделать это не так некрасиво, полагаясь на мышечную память. - Как ты это сделал?! - Ну, я же не идиот. Чуя засмеялся, будто ему сообщили какую-нибудь приятнейшую новость. Так смеялись перед тем, как заплакать, сквозь смех. И он почти сорвался на плачь. Этого Дазай уже не понял. - Я знал, я верил в тебя! Слишком быстро все происходило, Дазай только через время улавливал и ощущал его поцелуи по лицу и иногда на шее. Это его несколько радовало. Хотя он и не до конца понимал, что к чему. Дазай не в курсе, сколько времени они уже смотрят фильм. Судя по зажженной лампе и глубокой темноте за окном - давно. - А про что фильм? Иногда Дазаю самому было стыдно задавать такие вопросы, что он даже не пытался скрыть свою беспомощность. - Апокалипсис, - спокойной отвечает Чуя, - что-то типа Терминатора. Я понимаю не больше тебя, если честно. Он морщится, но не выключает. Зачем? В вечерних просмотрах фильмов смысл - последнее дело. Что тогда важно? У каждого по-своему. Дазай и Чуя сошлись во многом, почти во всем: в ненавязчивых незаметных касаниях, в которых любви и ласки было больше, чем в любом лав-отеле, в еде, очень вредной и пустой, вкус которой они даже не запоминали, хотя у Чуи губа не дура, в деликатесах он знает толк. В настолько лениво проведённых вместе часах, что вставать не хочется. Сейчас Дазай полностью доверялся Чуе и интуиции (которая, кстати, тоже прихрамывала), чтобы не сильно отставать от напарника. Как он не любил это слово. Они давно уже не напарники, их даже семьей скорее назвать можно, нежели напарниками. Фу. - Сходить за лапшой? Лапша? Это слово отпечатано у Дазая в голове особой печатью. Ну ещё бы - все свидания с ней, самые первые поцелуи, пока Чуя ещё не мог с этим смириться, только под предлогом лапши. - Какой? - Ну, там ещё острая осталась, с беконом, и рисовая. Дазай напрягает мозг, чтобы переварить информацию, а не просто пропустить мимо ушей, как чаще всего и случалось. - Дазай? - Чуя возвращает его на Землю касанием за плечо. Дазай поднимает голову. - Острую. - Почитать тебе? - Чуя заваливается рядом с ним на кровать под бра, освещающую чуть ли не пол комнаты. - Мм, - тянет Дазай, - зрение посадишь. - Да ладно, - легко отмахивается Чуя, и Дазай притыкается к нему сбоку. - Хокинг? - Хокинг, - выдыхает Дазай и закрывает глаза. С закрытыми глазами ему хоть и менее спокойно, но хотя бы так он не чувствует себя таким жидким. Голос Чуи медленно обволакивает сознание и погружает в какой-то неосязаемый рай, который и объяснить-то сложно. Это не та блаженная медленная смерть, в которой Дазай утопает как в болоте. Смерть… он только подумал о том, что это может привести к смерти. А может, оно и приведёт? Намерено. Нет, пока он слышит голос Накахары, чувствует его зарывающиеся в волосы пальцы, живет ради голубых просторных глаз, где будет место даже для такого жалкого создания, как он - он будет жить, даже если весь мир всей своей клеткой будет против него. Голос становится все тише, но сознание все ещё плавает на поверхности. Больное измученное собой же сознание Дазая рисует разные фигуры и сцены, картины и сюжеты, почти не акцентируя внимание на физике и объяснениях Хокинга. Дазай почти полностью растворяется в этом тепле и полном спокойствие как вдруг… Резкий толчок, он пытается не закричать, издав лишь резкий сдавленный выдох. Глаза мигом распахиваются, будто и не засыпали. Всего его мигом начинает трясти, руки бесконтрольно вцепляются в простыни и одеяло, сжимая в панике. Дьявольские оглушительные вопли заглушают все снаружи. Дазай не слышит, он чувствует, как ему в лицо кричит Чуя, сжимая одной рукой за плечо, другой руку. Это никогда не срабатывало, не сработает и сейчас. Единственное, что могло спасти Дазая из оков дикой панической атаки - это или собственные тупые убеждения, неосознанно рассыпающиеся по влажной поверхности мозга, или хороший хлопок по морде от Чуи. Чуя не любил к этому прибегать. Дазай издаёт полурык, смешанный со стоном. Сколько усилий он в него вселил. Медленно и судорожно выдохнул и в последний раз до боли смял ткань, успевшую отпотеть, и отпустил смятые простыни. Живо посмотрел на растрепанного Чую. Пелена понемногу возвращалась. Он не переставал тяжело дышать и напрягать пальцы, даже когда Чуя не жалел ругательств, выражая замешательство.

***

Дазай трёт глаза до слезливости и вливает в себя крепкий кофе, осадок которого откликается только в желудке, обещая вернуться с язвой. Это безусловно веселит тело, зловещий хохот так и скачет по мозгам. Дазай уже начал забивать, не зря ли? - Поедешь сегодня со мной на задание, - говорит рядом стоящий Чуя, потягивая кофе из белой кружки, читая в руках на половину свернутую газету. Дазай хмуриться, насколько может. - Под ногами чтобы мешаться? - Нет. Мне поручили дело, я изучил данные и без Порчи там не справиться. Я Дазая подкатывает к горлу. Где-то на уровне лёгких начинает больно щемить. - Дазай, - твёрдо и приземляюще. Чуя приподнимает брови. - Это серьезно. Но ты справишься, если этого захочешь, так ведь? Дазай нервно выдыхает. Не справится. На улице пасмурно, они ждут водителя. Дазай прижимается к холодному камню и чувствует позвонками твёрдость. За несколько недель он успел ссутулиться и стать намного ниже. От Чуи к нему веет сигаретным дымом и напряжением. Чуя нервно курит, беспокойно прогуливаясь вокруг безмолвно нагнетающих мраморных стен. Он не уверен в Дазае, и Дазай не уверен в себе. Совсем не уверен. Но он не может представить, что будет, если он не среагирует вовремя, опоздает секунд на десять. Вообще он всегда полагался на ещё более невидимую силу, чем та, что окутывала его как кокон, и никогда не прогадывал. Чуя выбросил окурок и подошёл к Дазаю. - Ты как? - Я-то нормально, а ты? - Сойдет. Давай сводим тебя к врачу? Дазай квасится. - Я все равно ничего не пойму. - А если я пойму? Я ведь тоже для тебя стараюсь, - Дазай это прекрасно знал, - или лекарства пропишет? - От этого есть лекарства? - Ты пессимист? Дазай, знаешь, почему я в тебя верю? Потому что я знаю, что ты все ещё жив, может, ты это и игнорируешь, но ты можешь выбраться оттуда. Просто не хочешь. Ты ведь сам загнал себя в это состояние. Чем только. - Проснись пожалуйста, - заглядывая в мутноватые блекло-янтарные очи, говорит Чуя, и прижимается к Дазаю. Вжимается щекой в его рубашку, сцепляя руки сзади. Ему сейчас не хватает пофигизма Дазая и его беспечности. Он всегда знал, что может ему довериться. Но сейчас…

***

Чуя просыпается дома от звука хлещущего в окна дождя. Голова дико болит, конечности колит от отеков. Он, с диким головокружением до тошноты и мурашками перед глазами идёт по лестнице вниз, двигаясь чисто наугад. Из кухни пахнет жареной картошкой и ещё чем-то сладким. Дазай готовит? Он не удостаивал их такой чести даже пока был нормальным. Парень кидает быстрый взгляд на Чую, пока тот, пытаясь всеми силами качаться как можно меньше, проходит в кухню. - Как спал? - Ужасно, - на выдохе отвечает Чуя. Обращает внимание на замешанное тесто (с комочками) и картошку. - Горит. - Не трогай! - обрывает его Дазай. - Я все сделаю сам. Чуя улыбается довольно. Его всегда приятно удивляло то, как злился Дазай, когда за него что-нибудь делали в готовке, ещё и без разрешения. Такой самостоятельный. Он был похож на не взрослого ребёнка, пытающегося все делать самостоятельно. - Вафли хоть дашь залить? Дазай мешкает. - Ладно, - нехотя выбрасывает он, и так ничего не успевает. - У тебя слабость? - Да, очень сильная. - Я замешкался. Секунд на 12. Ты чуть их всех не разнёс. Хотя лучше бы разнёс. У этих тварей очень развитая регенерация, они могут восстанавливаться с одного пальца. Под «тварями» подразумевались дети с более высоким уровнем способностей, охват которых был больше и серьёзнее. - Ты в курсе, что их подослал Достоевский? Дазай роняет лопатку в сковородку и глядит на Чую. - Зачем он это сделал? - Хрен его знает, - от вафельницы печёт и парит нападавшими каплями, - может, переубивать нас всех хотел, может, знал, что с тобой херня такая творится и хотел тебя в сознание вернуть. Чуя опирается бедром о столешницу и поворачивается к Дазаю, прожигая его взглядом. Дазаю уже противно, но громкие звуки не так вышибают, как язвительный недовольный взгляд напарника. И ему стыдно. Чуя не ревнует, он не настолько глупый, но что-то в нем противно свербит. - Я ничего против не имею, мне просто страшно. - За что, Чуя? - За то, что нас становится трое, а третий - всегда лишний. Ты кинул меня однажды, что помешает тебе кинуть ещё раз? - Но не с Достоевским. - Да кто тебя знает, тебя если попросишь - ты и с Мори сможешь. Это глупо и противно, Чуя и сам это знает, и обвинять Дазая так безосновательно он не может, но он дико устал, и в любой момент мог сорваться и послать все к чертям. От верха шеи ниже под бинты тянулась тёмная фиолетовая линия, скрывающаяся под грубой белой тканью. Она болела и гноилась, сопровождалась лиловыми синяками, и дико щипала при обрабатывание. Чем чаще Дазай к ней возвращался, тем светлее становится этот мир и тем ярче он чувствовал прикосновения Накахары, стараясь концентрироваться на всем нем. Солнце пекло ярче, пыль становилась больнее и видимей в глазах, запахи вкуснее, боль приятнее. Он ощущал и улыбался, будто бы родившись заново. Он стал замечать, что мир очень изменился, и уловить каждую его частичку будет очень сложно. Но сдаваться будет не по-дазаевски. Это не для него.