жжётся

крио не мёрзнут. кэйя и раньше лизал сосульки, катался в снегу и прыгал в непрогретую воду. сейчас он может обойтись без шарфа на драконьем хребте — даже не вздрогнет. дилюк думает, что он охуевший. во всех подсмыслах слова — отмороженный. дилюк не подаёт вида, что хочет закутаться в шубу и зажечь второй костёр где-нибудь в каморке между своих рёбер. — сколько до заката? — три часа, — дилюк обыкновенно начинает говорить от едва уловимого «н». это «н» кэйя выучил — от раздражённого «не знаю». хотел огрызнуться, значит. кэйя хмыкает. — успеем, — и тушит костёр ледяной ладонью. похлопывает руками и кивает на дорогу. подаёт руку. отмороженную, в тонкой перчатке, с шипами-сосульками на запястье. дилюк за неё не хватается. встаёт сам, высовывает нос на дневной морозный свет. кэйя будто бы не дышит, потому что ни один его выдох не становится облаком пара. крио не мёрзнут. плачут льдинками, смеются треском льда. дилюк думает: хорошо, что пиро жжёт ляжку. уж лучше замёрзнуть насмерть, чем никогда не обжечься холодом. уж лучше замёрзнуть насмерть, чем никогда не нуждаться в тепле. по крайней мере, это делает его живым. по крайней мере, он может согреть других. или сжечь. кэйя улыбается, будто отморозил лицевые мышцы, запечатлел мимические морщины во льдах. дилюк бы схватил его за челюсть и выплавил эту улыбку, размазал по расплавленной коже. хорошо, думает он, что пиро жжёт ляжку. напоминает ему, что любой лёд тает, что тёплый свет пламени всегда осветит его преступления, вылижет каждый грязный уголок, не оставит тёмных закоулков. наверное, поэтому момент в памяти, когда он хотел сжечь его заживо, такой ослепительно яркий.