Шторм
19 июня 2026 г., 11:22
В покоях Сетхора было темно. Единственная масляная лампа, стоявшая на подоконнике, давно прогорела — тонкая струйка дыма ещё вилась над обугленным фитилём, но света она уже не давала. Только луна, полная и равнодушная, заглядывала в узкую щель между портьерами, рисуя на каменном полу бледные серебристые полосы. В этих полосах медленно кружились пылинки, потревоженные чьим-то недавним присутствием.
Юноша сидел на краю ложа, уперев локти в колени и низко опустив голову. Его поза была позой человека, который ждёт приговора. Бронзовые волосы, всё ещё украшенные нитью речного жемчуга — неровные бусины тускло мерцали в лунном свете, — закрывали лицо, и только по тому, как мелко подрагивали его плечи, можно было догадаться, что он не спит. Крылья — серебристо-золотые, обычно такие гордые и сильные — были безвольно опущены, и их перья, намокшие от выступившего на спине пота, прилипали к каменному полу, когда он чуть шевелился.
Он ждал. Он знал, что Гор сейчас говорит с Сетом. Знал, что этот разговор изменит всё — не только его жизнь, но и жизни тех, кого он любил больше всего на свете. И он знал, что рано или поздно дверь откроется и на пороге появится она. Его мать. Его мама. Бог, который носил его под сердцем, который едва не умер, давая ему жизнь, который учил его сражаться, смеяться и проигрывать с достоинством. Бог, чьи алые глаза смотрели на него с такой любовью каждое утро и каждую ночь — и которые теперь, возможно, будут смотреть на него с ненавистью.
Он не боялся смерти. Апофис, дремавший внутри него, не мог умереть — даже если бы захотел. Тело можно было уничтожить, но душа — древняя, бессмертная, существовавшая до богов, — нашла бы новый сосуд. Но он боялся того, что увидит в глазах Сета, когда тот узнает правду. Этого страха не могла заглушить даже вечность.
Дверь распахнулась.
Она не открылась — она именно распахнулась, с грохотом ударившись о каменную стену так, что с потолка посыпалась мелкая крошка, а портьеры на окне взметнулись, потревоженные порывом воздуха. Сет стоял на пороге. Его фигура, освещённая светом факелов из коридора — дрожащим, оранжевым, безжалостным, — отбрасывала на пол длинную, изломанную тень, которая тянулась через всю комнату и касалась босых ступней Сетхора.
Он был бос. Простая льняная туника, которую он надел второпях, была помята и сбилась на одно плечо, открывая острые очертания ключицы и старый, побелевший шрам — след от удара, полученного в одной из давних битв. Алые волосы струились по плечам, как река крови, спутанные и влажные — то ли от пота, то ли от слёз. Они обрамляли его лицо, делая его похожим на бога войны, каким его знали в древности: прекрасного и беспощадного.
В правой руке он сжимал хопеш.
Это был не простой клинок. Изогнутое лезвие, выкованное из самой сути пустыни тысячи лет назад, тускло мерцало в лунном свете, и по его кромке то и дело пробегали золотистые искры — отголоски магии, которую Сет вложил в него когда-то. Рукоять, обмотанная потемневшей от времени кожей, помнила каждую битву, каждую победу, каждое поражение. Этот клинок не покидал Сета со времён войны с Осирисом. Он лежал у его изголовья каждую ночь — символ силы, защиты, готовности. И сейчас он был направлен на того, кого Сет когда-то поклялся защищать ценой собственной жизни.
Но страшнее оружия было его лицо.
Глаза — алые, как раскалённые угли, как закат над пустыней, — горели такой яростью, такой болью, таким невыносимым, разрывающим отчаянием, что Сетхор, подняв голову, на мгновение забыл, как дышать. В этих глазах было всё: гнев, предательство, скорбь, неверие. Вся та любовь, которая ещё сегодня утром сияла в них за завтраком, когда Сет смеялся над шуткой Гора, — превратилась в пепел. Сет был бледен — бледнее обычного, — и желваки на его скулах ходили ходуном. Губы, обычно изогнутые в лёгкой, чуть насмешливой улыбке, сейчас были сжаты в тонкую, белую линию. Он дышал часто и рвано, словно загнанный зверь, и его грудь тяжело вздымалась.
За его спиной, в дверном проёме, стоял Гор. Он не пытался остановить мужа — может быть, потому что знал, что это бесполезно, а может быть, потому что сам ещё не решил, на чьей он стороне. Его синие глаза, обычно такие ясные и тёплые, были красными от слёз и опухшими. Парадный немес давно сполз с его головы и теперь небрежно свисал с плеча. Сизые крылья всё ещё волочились по полу, и в их перьях запуталась пыль. Он выглядел сломленным — так, как не выглядел никогда, даже в самые тёмные дни. Он посмотрел на Сетхора — коротким, быстрым взглядом, — и в этом взгляде была не ненависть. Что-то другое. Что-то, похожее на мольбу.
Сет медленно шагнул в комнату.
Каждый его шаг отдавался глухим эхом от каменных плит, и тишина, наступавшая между шагами, была страшнее любого крика. Босые ступни бесшумно ступали по холодному камню, но сам воздух, казалось, дрожал от его приближения. Он не сводил глаз с Сетхора, и в этих глазах бушевала буря — та самая, которую он когда-то обрушивал на своих врагов.
— Встань, — произнёс он.
Это не было просьбой. Это не было даже приказом в обычном смысле слова. Это был звук, вырвавшийся из груди, полный такого холода, такой сдерживаемой ярости, что Сетхор почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Юноша медленно, очень медленно поднялся с ложа. Он не пытался защищаться. Не призывал магию. Не превращался в змея, хотя древняя сила уже бурлила внутри, требуя выхода, чувствуя угрозу. Он просто стоял — прямой, открытый, беззащитный, — и смотрел на мать.
Сет остановился в шаге от него. Близко — слишком близко. Сетхор чувствовал запах его кожи — песок, благовония, что-то терпкое, мускусное, знакомое с детства. Он видел каждую ресницу, каждую морщинку в уголке глаза, каждую каплю пота на виске. И он видел, как дрожит рука, сжимающая хопеш — дрожит не от страха, а от едва сдерживаемой ярости, которая клокотала внутри Сета, как лава под земной корой.
Кончик лезвия упёрся в грудь Сетхора. Прямо в центр, туда, где под туникой, под кожей, под рёбрами билось сердце — сердце, которое Сет когда-то слушал, прижимаясь ладонью к животу, когда ещё носил его. Холод стали проник сквозь тонкую ткань, и Сетхор почувствовал, как по коже побежали мурашки.
— Скажи мне, — произнёс Сет, и его голос был низким, хриплым, полным сдерживаемого гнева, который вот-вот готов был вырваться наружу. Каждое слово падало тяжело, как камень. — Скажи мне прямо сейчас, глядя в глаза. Кто ты?
Сетхор не отвёл взгляда. Его фиолетовые глаза — глаза, которые он унаследовал от Гора, но которые теперь, в лунном свете, казались почти чёрными, — смотрели в алые глаза матери, и в них не было ни страха, ни вызова, ни попытки оправдаться. Только бесконечная, всепоглощающая любовь. Та любовь, которая не требует ничего взамен. Та любовь, которая готова принять любой приговор.
— Я — Сетхор, — ответил он тихо, но отчётливо. Каждое слово было выверено, наполнено смыслом. — Твой сын.
Лезвие дрогнуло. Сет сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки. Его пальцы, сжимавшие рукоять хопеша, побелели.
— Не лги мне! — выкрикнул он, и его голос, сорвавшийся на крик, эхом разнёсся по комнате, отражаясь от каменных стен. Портьеры на окне взметнулись, словно от порыва ветра. — Гор сказал мне правду! Всю правду! Ты — Апофис! Великий змей! Враг Ра, враг богов, враг всего сущего! Ты — не мой сын! Мой сын умер во мне!
Голос его прервался на мгновение, но он продолжил, уже тише, и от этой тишины становилось ещё страшнее:
— Умер, потому что я не смог его защитить. Потому что Осирис искалечил меня настолько, что я не смог выносить собственного ребёнка. Моё тело убило его. Моя Хат, мой Иб — всё, что я есть, — убило моего сына. А ты… ты занял его место. Ты — не он. Ты — тварь, которая украла его лицо, его голос, его тело. Ты — ложь, которая ходила, говорила, дышала. Ты — не мой сын!
Слёзы брызнули из его глаз — злые, горячие, обжигающие. Они текли по бледным щекам, срывались с подбородка и падали на каменный пол, и каждая капля в лунном свете казалась каплей расплавленного серебра. Его рука, державшая хопеш, тряслась всё сильнее, и лезвие, упиравшееся в грудь Сетхора, царапнуло кожу. Тонкая, алая струйка крови потекла по груди юноши, пропитывая тунику, расползаясь тёмным пятном по светлой ткани. Но Сетхор даже не шелохнулся. Он стоял, как стоял, — прямой, открытый, беззащитный.
— Это правда, — произнёс он, и его голос был спокойным, как гладь воды в заводи среди лотосов. Тихим, как шёпот ветра в тростниках. — Я — Апофис. Моя душа — осколок души великого змея, которого Ра уничтожила тысячи лет назад. Душа не умирает, мама. Она скиталась по пустыне, искала новый дом — и нашла его. В тебе. В этом теле. В теле твоего сына, которое опустело, когда его душа ушла в Дуат. Я занял эту пустоту. Я заполнил её собой.
Он помолчал, и его глаза, не мигая, смотрели в глаза Сета.
— Но я также и твой сын. Я прожил эту жизнь. Я рос в этом теле. Я учился ходить, говорить, летать. Мои первые шаги — ты держал меня за руку, помнишь? Во дворе храма, на рассвете. Я упал, разбил колено и заплакал, а ты поднял меня, отряхнул пыль и сказал: «Боги не плачут». Но я плакал. И ты вытер мои слёзы. Ты — моя мама. Это не ложь. Это единственная правда, которая имеет значение.
— Не называй меня так! — закричал Сет.
Этот крик был не просто громким — он был полон такой боли, такой невыносимой, разрывающей муки, что, казалось, сам воздух в комнате завибрировал, а пламя факелов в коридоре за спиной Сета дрогнуло и едва не погасло. Гор, стоявший в дверях, вздрогнул и сделал шаг вперёд, но остановился, словно натолкнувшись на невидимую стену.
— Ты не имеешь права! — продолжал Сет, и его голос срывался, ломался, переходил то в крик, то в шёпот. — Ты не имеешь права называть меня так! Ты — не мой сын! Ты — тварь, которая украла его лицо, его голос, его тело! Ты лгал мне каждый день! Каждый час! Каждое мгновение своей жизни! Ты смотрел мне в глаза — вот так, как сейчас, — ты целовал меня в щёку перед сном, ты называл меня «мама» — и всё это время был Апофисом! Тем, кого боялась сама Ра! Тем, кто существовал до богов! Тем, кто был создан только для разрушения!
Он рванул хопеш вверх.
Движение было резким, рваным, почти неконтролируемым. Лезвие скользнуло по груди Сетхора, оставляя неглубокий, но длинный порез, и упёрлось в его горло. Остриё коснулось кожи прямо под подбородком — туда, где билась жилка, где пульс был ближе всего к поверхности. Ещё одно движение — всего лишь одно, — и кровь хлынула бы фонтаном, заливая каменный пол, тунику, крылья.
Сетхор не пошевелился. Он стоял, замерев, чувствуя холод стали на своём горле. Чувствуя, как кровь из царапины на груди стекает вниз, щекочет кожу, пропитывает ткань. Чувствуя, как сердце матери бьётся где-то рядом — быстро, неровно, на грани срыва. Он смотрел в её глаза — в эти алые, пылающие глаза, полные слёз и ярости, — и не отводил взгляда.
— Я должен убить тебя, — прошептал Сет.
Его голос стал тихим, почти неслышным, но в этом шёпоте было больше боли, чем в любом крике. Слёзы текли по его лицу непрерывным потоком, срывались с подбородка и падали на рукоять хопеша, на его пальцы, на пол.
— Я должен уничтожить тебя прямо сейчас. Ты — враг богов. Ты — угроза всему, что я люблю. Ты — Апофис. Великий змей. Разрушитель миров. Если я оставлю тебя в живых, ты можешь уничтожить всё. Мой дом. Мою семью. Мой мир. Ты — не мой сын. Не мой. Мой сын умер во мне, потому что я был слишком слаб, чтобы защитить его. А ты — чудовище, которое заняло его место. Ты — ложь. Ты всегда был ложью.
Лезвие дрожало у горла Сетхора. Капля крови — его собственной крови — скатилась по шее и упала на пол. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.
И в этой тишине Сетхор заговорил.
— Если ты хочешь убить меня, — произнёс он, и его голос был спокойным. Таким спокойным, каким не был никогда. Таким спокойным, каким бывает только море перед штормом. Таким спокойным, каким бывает только тот, кто принял свою судьбу, — я не буду сопротивляться.
Он поднял руки — медленно, плавно, — и развёл их в стороны, открывая грудь, открывая горло, открывая себя полностью. Его крылья, до этого бессильно опущенные, чуть приподнялись и снова опали. Он был полностью, абсолютно беззащитен.
— Я никогда не причиню тебе боль, мама, — продолжил он. — Никогда. Даже если ты убьёшь меня. Даже если ты возненавидишь меня на вечность. Даже если ты проклянёшь моё имя и вычеркнешь его из своей памяти. Я люблю тебя. Это всё, что у меня есть. Это всё, что у меня когда-либо было. Ты дал мне жизнь — не важно, какую, — ты дал мне семью, дом, тепло. Ты научил меня, что значит быть любимым. И если ты решишь, что я должен умереть, — я умру. С радостью. Потому что это будет значить, что я умер от руки того, кто мне дорог.
Сет смотрел на него.
Он смотрел на его лицо — лицо, которое было точной копией его собственного. Те же тонкие черты. Те же высокие скулы. Тот же изящный, чуть капризный изгиб бровей. Он смотрел на его фиолетовые глаза — глаза, унаследованные от Гора, — и видел в них то, чего не ожидал увидеть. Не страх. Не вызов. Не ненависть. Только любовь. Безусловную, всепоглощающую, бесконечную любовь, которая не требовала ничего взамен и которая готова была принять даже смерть.
И он смотрел на его горло — туда, где билась жилка, туда, где он прижимал лезвие своего хопеша. Лезвие, которое он держал в руках тысячи раз. Лезвие, которое знало вкус крови его врагов. Лезвие, которое никогда — никогда, ни разу за всю его долгую, кровавую историю — не касалось кожи его сына. До сегодняшнего дня.
Он не мог нанести удар. Не мог. Потому что перед ним стоял не Апофис. Не великий змей. Не враг богов. Не чудовище. Перед ним стоял его сын. Его Сетхор. Мальчик, который делал первые шаги, держась за пальцы его мужа. Мальчик, который падал и вставал, падал и вставал — и никогда не плакал, потому что «боги не плачут». Мальчик, который прижимался к нему ночью, когда ему снились кошмары. Мальчик, который вплёл в свои бронзовые волосы нить некрасивого, неправильного речного жемчуга и носил её как самую драгоценную корону, потому что этот жемчуг подарил ему тот, кого он любил. Мальчик, который целовал его в лоб, думая, что он спит. Мальчик, который только что сказал: «Я люблю тебя. Это всё, что у меня есть».
Рука Сета дрогнула. Хопеш, выпав из ослабевших пальцев, со звоном ударился о каменный пол. Звук разнёсся по комнате — резкий, металлический. Лезвие блеснуло в лунном свете и замерло, уткнувшись остриём в трещину между плитами.
Сет пошатнулся. Его ноги подкосились, и он рухнул бы на колени — прямо на осколки собственного гнева, на холодный камень, на клинок, лежащий у его ног, — если бы Гор не подхватил его сзади. Сильные смуглые руки обвили его талию, прижимая к широкой груди. Сизые крылья Гора, до этого бессильно волочившиеся по полу, взметнулись и обернулись вокруг них обоих, укрывая от всего мира.
И тогда Сет закричал.
Это был не крик ярости. Не крик боли. Это был звук, вырвавшийся из самой глубины его души — из того места, где хранились все его потери, все его раны, все его предательства. Звук, полный такой невыносимой, разрывающей муки, что, казалось, сами стены содрогнулись, а лунный свет за окном стал холоднее. Он кричал, и слёзы текли по его лицу, и его тело сотрясалось от рыданий, и он не мог остановиться. Он не мог дышать. Не мог думать. Не мог ничего, кроме как кричать — в крылья Гора, в темноту, в пустоту.
Сетхор стоял, не смея пошевелиться. Кровь всё ещё текла из царапины на его груди, но он не замечал её. Он смотрел на мать и чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Он хотел шагнуть вперёд. Хотел обнять его. Хотел вытереть его слёзы, как он когда-то вытирала его. Но он не смел. Он стоял, опустив руки, и ждал.
— Мама, — прошептал он. Слово было тихим, почти неслышным, но в тишине комнаты оно прозвучало как удар колокола.
Сет не ответил. Он плакал — беззвучно теперь, сотрясаясь всем телом, — и Гор держал его, прижимая к себе, укачивая, как ребёнка. Правитель Египта, владыка неба, бог, перед которым склонялись все, — он стоял на коленях на каменном полу, обнимая своего мужа, и его собственные слёзы капали на алые волосы Сета.
— Всё, — шептал он, гладя Сета по спине, по волосам, по плечам. — Всё. Я здесь. Я держу тебя. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.
Но он сам не знал, правда ли это.
А за окнами пустыня, равнодушная к трагедиям богов, продолжала петь свою вечную песню. И ветер нёс песок — мелкий, золотистый, — который когда-то был телом Сета, а теперь был просто песком.
***
Прошло несколько мгновений, а может быть, целая вечность. Время в этой комнате, залитой лунным светом и пропитанной болью, текло странно — то растягивалось, то сжималось, не подчиняясь никаким законам. Сет всё ещё плакал в объятиях Гора, но его рыдания постепенно стихали, переходя в тихие, судорожные всхлипы. Его тело, только что напряжённое до предела, обмякло; он висел на руках мужа, не в силах ни стоять, ни говорить, ни думать. Все силы, вся ярость, вся боль выплеснулись из него разом, оставив лишь пустоту. Гор держал его крепко, прижимая к себе, и его сизые крылья всё ещё укрывали их обоих, как кокон. Он не говорил ни слова. Слова сейчас были бесполезны. Вместо этого он просто гладил Сета по спине — медленно, размеренно, — и его ладонь описывала круги между лопатками мужа. Он чувствовал, как бьётся сердце Сета — быстро, неровно, словно загнанная птица. Чувствовал, как влага от слёз пропитывает его тунику. Чувствовал, как дрожат плечи мужа, и эта дрожь передавалась ему, проникала под кожу, в самую душу. Сетхор стоял, не смея пошевелиться. Кровь из царапины на его груди уже начала засыхать, стягивая кожу. Хопеш всё ещё лежал на полу — клинок, который так и не нанёс удара. Юноша смотрел на родителей, и его сердце разрывалось от боли, которую он не мог унять. Он хотел что-то сказать, что-то сделать — но не знал, что именно. Он чувствовал себя лишним. Чувствовал себя чудовищем, которое разрушило то, что любило больше всего. Наконец Гор поднял голову. Его синие глаза встретились с фиолетовыми глазами сына поверх алых волос Сета. В этом взгляде было многое: боль, усталость, растерянность, но также — и это было самое главное — не было ненависти. — Уходи, — произнёс он одними губами. Не холодно, не резко — скорее, устало. — Не сейчас. Дай ему время. Дай нам время. Сетхор медленно кивнул. Он наклонился, поднял хопеш с пола — клинок был тяжёлым, холодным, чужим в его руке, — и бережно, почти благоговейно положил его на низкий столик у ложа. Затем, не проронив ни слова, он развернулся и вышел из комнаты. Дверь тихо закрылась за ним. В коридоре было темно и пусто. Сетхор прислонился спиной к холодной каменной стене и медленно сполз по ней на пол. Его ноги не держали его. Он сидел в темноте, обхватив колени руками, и слушал, как за дверью затихают последние всхлипы матери. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец потекли по его щекам — беззвучные, горькие, полные облегчения и отчаяния одновременно. Сет не убил его. Он не смог. И это значило — может быть, только может быть, — что не всё потеряно. В коридоре послышались шаги. Лёгкие, почти бесшумные — так мог ходить только один человек. Анубис возник из темноты, как тень, и опустился на корточки рядом с братом. Его тёмные глаза, всегда такие спокойные и отстранённые, сейчас были полны тревоги. — Я всё слышал, — произнёс он тихо. — Гермес рассказал мне… о переулке, о наёмниках. А потом я пришёл сюда и слышал ваш разговор. Я стоял за дверью, не хотел вмешиваться. Сетхор поднял на него заплаканные глаза. — Ты знал? — спросил он хрипло. — Обо мне? О том, кто я? Анубис покачал головой. — Нет. Не знал. Но я догадывался, что ты не просто сын Сета и Гора. Я чувствовал в тебе что-то… древнее. Что-то, что было старше меня. Я не спрашивал, потому что думал: когда ты будешь готов, ты скажешь сам. — Он помолчал, и его рука легла на плечо Сетхора. — Я не осуждаю тебя. Сетхор горько усмехнулся. — А следовало бы. Я — Апофис. Великий змей. Тот, кто пытался уничтожить Ра. Тот, кто существовал до вас всех. Тот, кто… — он запнулся, — кто занял тело... — Его душа ушла в Дуат задолго до того, как ты занял его тело. Я поднял архивы Маат и там была запись про него — крохотный огонёк, который так и не успел разгореться. Ты не убийца, Сетхор. Ты просто занял пустоту. Пустоту, которую создал Осирис. Сетхор молчал. Слова Анубиса были как бальзам на рану — не исцеляли, но приглушали боль. — Мама едва не убил меня, — прошептал он. — У него был хопеш. Он приставил лезвие к моему горлу. И я… я был готов умереть. Я правда был готов. Но он не смог. Он выронил клинок. — Потому что ты его сын, — произнёс Анубис. — Не важно, чья душа живёт в твоём теле. Ты вырос в этой семье. Ты любил их, а они любили тебя. Это не исчезает просто так. Это не может исчезнуть. Он поднялся и протянул брату руку. — Идём. Тебе нельзя оставаться здесь. Гор, вероятно, пробудет с Сетом до утра. А тебе нужно отдохнуть. И, возможно, поговорить с Хнумом. Сетхор вздрогнул при этом имени. — Хнум. Я… я не могу. Отец запретил мне видеться с ним. Пока они во всём не разберутся. — Я знаю. — Анубис чуть сжал его плечо. — Но Хнум ждал тебя сегодня вечером. На вашем месте. У заводи с лотосами. Он прождал несколько часов, а потом пришёл ко мне — бледный, испуганный, — и спросил, не случилось ли с тобой чего-нибудь. Я не сказал ему правды. Но он знает, что что-то не так. Он волнуется. Сетхор закрыл глаза. Хнум. Его Хнум. Бледный, полупрозрачный, с голубовато-русыми волосами и водяным клафтом. Тот, кто подарил ему нить жемчуга. Тот, кто ждал его на заводи каждый вечер. Тот, кто, наверное, сейчас сидит у реки и не понимает, почему его возлюбленный исчез. — Я не могу пойти к нему, — произнёс он. — Я дал слово отцу. Я не нарушу его. — Тогда позволь мне сходить к нему, — предложил Анубис. — Я скажу, что ты жив. Что ты в порядке. Что тебе просто нужно время. Он заслуживает знать хотя бы это. Сетхор поднял на него глаза и медленно кивнул. — Спасибо, — прошептал он. — Скажи ему… скажи ему, что я люблю его. Что я приду, как только смогу. Что я не исчез. Что я никогда не исчезну. Анубис кивнул и, оставив брата в темноте коридора, направился прочь — к реке, к заводи, к тому, кто ждал.***
Утро наступило серое и безрадостное. Солнце поднялось над пустыней, но его лучи, казалось, не могли пробиться сквозь тяжёлую, давящую атмосферу, окутавшую храм. Сетхор не спал всю ночь. Он сидел на краю ложа в своих покоях, одетый в ту же разорванную и окровавленную тунику, и смотрел в стену. Жемчужная нить всё ещё была в его волосах — он не снял её, не мог заставить себя. Завтрак ему принесли слуги — лепёшки, мёд, финики, — но он не притронулся к еде. Всё казалось безвкусным, пустым, лишённым смысла. Он ждал. Он не знал, чего именно — приговора, прощения, известия о том, что Сет хочет его видеть, или, наоборот, что ему приказано навсегда покинуть дворец. Дверь открылась, и вошёл Гор. Он выглядел измученным. Под его синими глазами залегли глубокие тени; волосы были небрежно перевязаны, а туника помята. Он не спал, как и Сетхор. Он вошёл и остановился у порога, словно не зная, имеет ли право приближаться. — Как он? — спросил Сетхор, не поднимая глаз. — Спит, — ответил Гор. — Исида дала ему снотворное. Он выпил и уснул. Ему нужен отдых. — Он помолчал. — Ему нужно время. Сетхор медленно кивнул. — Понимаю. Гор прошёл вглубь комнаты и опустился на стул напротив сына. Между ними снова был стол — как вчера вечером, когда всё началось. Но теперь на столе не было ни свитков, ни ламп. Только тишина и недосказанность. — Я много думал этой ночью, — произнёс Гор. Его голос был хриплым от усталости и долгих разговоров. — О тебе. О нас. О том, что ты сказал. О том, что ты сделал. И я… — он запнулся, подбирая слова. — Я не знаю, что мне делать. Сетхор поднял на него глаза. Его фиолетовые зрачки были тусклыми, лишёнными обычного блеска. — Я не прошу тебя прощать меня, — сказал он. — Я не прошу тебя понимать. Я просто хочу, чтобы ты знал: я сделаю всё, что ты скажешь. Если ты хочешь, чтобы я ушёл, — я уйду. Если ты хочешь, чтобы я остался во дворце и не показывался маме на глаза, — я останусь. Если ты хочешь, чтобы я… — он запнулся, — покинул Египет навсегда, — я сделаю это. Гор долго смотрел на него. Потом медленно покачал головой. — Нет. Я не хочу, чтобы ты уходил. — Он откинулся на спинку стула и устало потёр переносицу. — Но я также не знаю, как нам жить дальше. Сет… твоя мать… он не сможет смотреть на тебя так же, как раньше. По крайней мере, не сейчас. Ему нужно время, чтобы осмыслить. Чтобы пережить. Чтобы решить, что он чувствует. — Я дам ему столько времени, сколько потребуется, — тихо ответил Сетхор. Гор кивнул. Он снова помолчал, а потом произнёс то, что, видимо, обдумывал всю ночь: — Ты останешься во дворце. Я не отменяю своего запрета — ты не будешь покидать эти стены. Но я также не буду держать тебя взаперти в покоях. Ты можешь выходить в сад, в библиотеку, в тренировочный зал. Но не в город. И… — он запнулся, — и не к реке. Пока. Сетхор принял это молча. Он знал, что это значит: никаких встреч с Хнумом. Никаких прогулок к заводи. Никаких вечеров среди лотосов. Его сердце сжалось, но он не возразил. — Как скажешь, отец. Гор смотрел на него, и в его синих глазах боролись любовь и осторожность. — Я ещё не решил, что мне делать с тобой, — признался он. — Часть меня хочет обнять тебя и сказать, что всё будет хорошо. Другая часть помнит, что ты — Апофис. Что ты можешь уничтожить всё, что я люблю, одним движением. И я не знаю, какая из этих частей права. — Я не уничтожу, — прошептал Сетхор. — Я никогда не причиню вреда ни тебе, ни маме, ни Анубису, ни Хнуму. Я скорее уничтожу себя. — Не говори так. — Голос Гора стал резче. — Никогда не говори так. Сетхор опустил голову. — Прости. Гор поднялся. Он подошёл к сыну и, поколебавшись мгновение, положил ладонь на его плечо. — Я поговорю с Сетом, когда он проснётся. Я расскажу ему всё, что ты сказал мне. О том, что ты не хотел причинить ему боль. О том, что ты готов уйти, если он захочет. О том, что ты любишь его. А дальше… — он вздохнул, — дальше всё будет зависеть от него. Сетхор кивнул, не поднимая головы. Гор ещё мгновение смотрел на него — на своего сына, который был и его сыном, и древним змеем одновременно, — а затем развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним, оставив Сетхора одного. Юноша сидел неподвижно, глядя в стену. Жемчужная нить мерцала в его волосах. Хопеш матери всё ещё лежал на столике у ложа — он не решился убрать его. Где-то далеко, за стенами дворца, текла река, и в её водах среди лотосов, возможно, всё ещё сидел Хнум, ожидая вестей. Сетхор закрыл глаза и позволил тишине поглотить его.***
Дни потянулись медленно, как густой мёд. Сетхор не покидал дворца. Он просыпался на рассвете, тренировался в пустом зале — один, без Сета, без Анубиса, просто чтобы занять тело, — а потом бродил по саду или сидел в библиотеке, листая свитки, которые не мог читать. Он ел мало, спал ещё меньше. Придворные и слуги, почуяв неладное, обходили его стороной. Только Анубис навещал его каждый вечер и коротко рассказывал о том, что происходит в храме. Сет всё ещё не выходил из покоев. Гор проводил с ним почти всё время. Исида поила его укрепляющими отварами. О Хнуме Анубис рассказывал скупо, но регулярно — видимо, понимая, что для брата это единственная ниточка, связывающая его с внешним миром. — Он ждёт, — сказал Анубис на третий день, сидя на подоконнике в покоях Сетхора. — Каждый вечер приходит на ваше место. Сидит на камне и смотрит на воду. Я рассказал ему, что ты жив, что ты в порядке, что тебе просто нужно время. Он не спрашивал подробностей. Он просто сказал: «Я буду ждать». И ушёл. Сетхор, сидевший на ложе с поджатыми ногами, уткнулся лицом в колени. — Я не заслуживаю его, — прошептал он. — Возможно, — согласился Анубис. — Но он тебя любит. А любовь не всегда спрашивает, заслуживаешь ты её или нет. Она просто есть. На пятый день Сет впервые покинул свои покои. Он вышел в сад — бледный, осунувшийся, но спокойный. Гор шёл рядом, держа его под руку. Они сидели у фонтана, и Сет молчал, глядя на струи воды, играющие в солнечных лучах. Он не говорил о Сетхоре. Он вообще мало говорил. Но он больше не плакал. На седьмой день Гор снова пришёл к Сетхору. На этот раз его лицо было другим — не измученным, не напряжённым, а скорее задумчивым. — Он хочет тебя видеть, — произнёс он. — Завтра. В саду. После полудня. Сетхор поднял голову. Его сердце пропустило удар. — Он… он сказал, что хочет? — Да. — Гор опустился на стул напротив. — Он сказал, что думал всю неделю. Что говорил с Исидой. С Нефтидой. Со мной. И что он хочет поговорить с тобой. Не обещаю, что это будет легко. Но он готов слушать. Сетхор кивнул. Внутри него всё сжалось от страха и надежды. — Я тебя понял, отец, — сказал он. — Я скажу всё, что он захочет услышать. И отвечу на всё, что он захочет спросить. Я больше не буду лгать. Никогда. Гор лишь надеялся, что завтрашняя встреча не перерастет в кое что пострашнее обычного разговора.
