Я — русский солдат

      Гремят выстрелы, свистят над головами пули. Русский солдат не прячется, русский солдат идет в бой. За свою Родину, за свою семью, за себя. Ему не страшно умереть, он умрет, если нужно будет. Он умрет союзником. Он не умрет предателем. Он не дастся фашистскому врагу живым.       Русский солдат слушает радио. Старое, дряхлое, шипящее. Вслушивается в новости, пока трупы его товарищей хоронят в земле. В земле, в которой теперь слишком много хороших людей. Он позволяет себе одну лишь слезу. Больше нельзя. Он солдат. Выключает радио и уходит. Он будет бороться до конца.       Русский солдат ест мало, отдает еду товарищам, которым она нужнее. Он худ, бледен, но весел. Он смеется, улыбается и пляшет под свою гармонику. На войне нельзя грустить. Загрустишь — считай, умер. Но он русский солдат, а русские живыми не сдаются.       Русский солдат любит музыку по радио. Когда играет «Священная война», когда звучат Шостакович или Чайковский. Он стирает грязный пот со лба и слушает, пока ему перевязывают раненую руку. Он перекрывает боль удовольствием. Ему хорошо. Ему будет хорошо, если он в то поверит.       Русский солдат не жалеет себя. У него прострелено плечо, он хромает на правую ногу. Ему нужен костыль, медсестры пытаются заставить его не ходить на передовую хотя бы день, иначе совсем себя покалечит. Но он лишь смеется: звонко, заливисто, в очередной раз отказывающе протягивая руку. У него на плечах — работающая голова, у него в груди — бьющееся сердце. Значит, воевать все еще можно.       Русский солдат пишет письма матери. Каждый день, пусть и на маленьком клочке грязной бумаги. Матери будет спокойнее получить хотя бы это. Ведь лучше же получить лишь два слова «Я жив», чем большое письмо с сожалениями о смерти ее первого сына. Второму скоро будет девять.       Русскому солдату совсем недавно стало двадцать. Он не стрижет русых волос, не умывает лица, ходит днями и ночами в одной оборванной форме. Ему и так хорошо. Он смотрит на всё своими яркими голубыми глазами и улыбается; порой его всё же уговаривают смыть кровь с тела. Только по этому солдат моется: кровь пугает его. Он не убийца, он защитник. Чужая кровь на теле присуща только убийцам.       Русский солдат любит птиц. «Когда стоишь посреди поля с кровью на руках, поднимаешь голову, а там стая журавлей, клином летящая прочь, сразу так спокойно становится.» И солдат машет им рукой. Где-то там летят его друзья.       Русский солдат никогда не садился в танк, никогда не стрелял в небе. Он пехотинец. И никогда на это не жалуется. «Пешим всегда умереть легко.» «Я знаю.» Он ходит по лесам, по полям, порой возвращается в лагерь с трупами на плечах. Русский солдат не оставит своих перед глазами врага. Он, если нужно, сам их похоронит.       Русский солдат пытается помочь всем и всегда. Он тащит на спине раненых солдат к медсестрам, помогает зашивать рубашки и ухаживает за больными. Он отдает последнюю целую пару обуви совсем юному солдатику лет пятнадцати, треплет его по голове и уходит. Свои дырявые продолжает носить; подарок ныне покойного отца. Пока они еще держатся на ногах.       Русский солдат молится перед сном. Не за себя — за всех других. Молится за друзей, молится за семью, молится за остальных, кто сидит перед иконой и так же молится за своих сыновей, братьев, отцов и дедов, за сестер, матерей и бабушек. Солдат молится и за покойного отца, и за покойных товарищей. Русский солдат не плачет, он молчит. Русскому солдату не нужны слезы, всё это за него сделает его сердце.       Русский солдат встает лицом к лицу со своим врагом. Их четверо, он один. Два мертвых друга лежат у него по бокам. Солдат прижимает автомат к груди. В воздухе пахнет смертью. Он не позовет на помощь, он не издаст не звука. «Aufgeben.» — солдат смеется. «Я не понимаю по-немецки.» — русский солдат стреляет как в последний раз. Он ранит лишь троих.       Четвертый пускает пулю ему чуть левее сердца.       Русский солдат падает на грязную землю. В ушах — звон, перед глазами плывут силуэты. Позади слышатся громогласные голоса. Он улыбается.       Русский солдат чувствует руку под своим затылком, что приподнимает его, поддерживает. Вторая ложится под спину. Он щурит глаза. Медсестра смотрит на него обеспокоенно, но с отвагой, присущей только русской женщине. Русский солдат кроваво кашляет. «Он… Он жив?»       Медсестра хмурит брови. «Кто он?» «Мальчик. Солдатик. Светлый… К-курчавый…» Она прикусывает губу и молчит. Ему становится невыносимо. «Павел?..» «Я… Не помню. Не спр-росил…»       Медсестра всхлипывает и поднимает его. Солдат не стоит; ноги подкашиваются. Он стал слишком тяжелым за пару минут. «Нет, нет, пожалуйста… Давай, мы должны дойти.»       Она держит его за поясницу и наваливает чуть набок, на себя. Шепчет тихо что-то, медленно присаживается, пытается положить солдата себе на спину. «Давай, хватайся. Я донесу тебя. Тут близко. Пожалуйста, только не умирай. Мы пулю достанем, подлатаем тебя, будешь как новенький…» У нее дрожит голос. Она сама тоже дрожит. Она пытается оставаться смелой. В бою нельзя показывать слабости.       Он пытается схватиться за ее плечи, но делает лишь хуже. Со стоном солдат валится обратно на землю. Удары сердца врезаются в кожу, ужасно больно. Он пытается не взвыть. «Нет, нет, солдат, давай же…»       В ее глазах стынут слезы. Она оглядывается по сторонам. Не знает, оставить его и бежать обратно, или еще раз попытаться поднять на себя. Ей хочется плакать от досады.       Ей казалось, что в сложной ситуации она будет сообразительнее. Ее подруги стыли от ужаса при виде полумертвого человека. Она негодовала, говорила себе, что никогда такой не будет. Но сейчас она именно такая. «Солдатик, родненький, держись…»       Русский солдат смеется. Выходит сплошное кряхтение. Кровь пачкает ворот потрепанной рубашки. «Куда мне… Я уже все.» «О, молчи, молю тебя, молчи!» Она стирает слезы.       Медсестра разворачивается к нему спиной и осторожно берет под колени. Наклоняется вперед, опрокидывая на себя солдата. Будет пытаться до последнего. Нельзя останавливаться. Надо двигаться, двигаться. «Донесу. Ей Богу, донесу тебя…»       Русский солдат лежит на спине медсестры. Они идут по длинному полю, каждый их шаг — выстрел в него. Все больше ран на теле, все больше они болят. Но он терпит. Он русский солдат. Он закусывает губу и пытается восстановить дыхание. «Вставай страна огромная… Вставай на смертный бой…» У медсестры красивый мелодичный голос. Лишь дрожь портит красоту. Русский солдат самозабвенно улыбается. «С фашистской силой темною… С проклятою ордой.»       Он не уверен в тексте. Он не помнит, как там поется. Но он вспоминает радио. Почти сломанное, которое всегда пело ему эту песню. Русский солдат ее любит. Знал наизусть. А сейчас забыл. «Пусть ярость благородная вскипает как волна… Идет война народная, священная война…»       Кровь течет из его раны. Кровь течет из его сердца. Солдату жалко, что из-за него медсестре придется отстирывать гимнастерку. Она замолкает. Думает. Солдат поднимает усталые глаза к небу.       Журавлей нет. Они улетели давно еще. Теперь не появляются. Ему жалко, что их не так часто можно увидеть. Они должны были встретить его. Забрать с собой. Но их нет. Они бросили его. А может, прилетят чуть позже, может, на другом конце тоже кто-то умер. Все умерли.       Медсестра молодая, ей, должно быть, меньше двадцати. Русский солдат не знает точно. Он редко что спрашивает. Ему хватает одного присутствия.       Его удивляет, насколько же она упорная. Она устала, ей бы надо сбросить этот груз с плеч и убежать к своим, где ей дадут еды и воды. Но она лишь пыхтит и несет его дальше. Трудится, совсем как пчела. Военная пчелка. «Ты, наверное, говорил про Павла. Пашка жив, правда ногу прострелили. Чуть выше колена. Ходить трудно, а так в порядке. Как только очнулся все про свои ботинки спрашивал, мол, не испортились, нет ли дырок.» Она усмехается, крепче обхватывает его и идет дальше.       Русский солдат беззвучно смеется. На войне все волнуются за свои жизни. За жизни своей семьи. За жизни друзей. А этот маленький солдатик боится за ботинки. Жалкие ботинки.       А за что боится русский солдат? Русский солдат боится за все. Он боится за людей, он боится за Родину, он боится за природу. Ему жаль топтать только распустившиеся цветы, только чтобы пройти незамеченным мимо врага, ему жаль хоронить людей, которые не заслужили такой смерти, ему жаль смотреть, как гибнут дома, города, как люди бегут подальше от этого всего. Ему жаль-жаль-жаль.       Один удар, второй, третий. Где-то неподалеку грянул выстрел. Медсестра вздрагивает и прибавляет шагу. Ее хватает на пару минут, после у нее сбивается дыхание. Она не может остановиться, она не должна останавливаться. «Дадим… Отпор душ-шителям…»       Снова выстрел. Солдат закрывает глаза. Один удар, второй. Кровь запеклась на их одежках. До своих еще километров десять. «Оружие… Забыли…»       Медсестра невесело усмехается. Встряхивает головой, смахивает прилипшие от пота к лицу черные кудри. «Надо тебе твое оружие. Новое дадут, получше. Они там что-то делали, я слышала. Так что не останешься ты без автомата, солдат.»       Он облегченно вздыхает. «Как… Зо-… Зовут?» «Мария… Маша.» Русский солдат холодной рукой касается ее косы, улыбается. «Красивое…» «А тебя как звать?» Солдат молчит, задумчиво смотрит в небо. Мерно плывут белые облака. Совсем скоро над головами могут пронестись самолеты, и больше не будет такой красивой прозрачности. И это тоже вызывает в нем жалость. «Я — Русский солдат.»       Медсестра чуть поворачивает голову вбок, только чтобы встретиться с парой еще живых глаз. У нее вырывается усталый выдох. Больше вопросов она не задает.       Ему не нравится идти в тягучей тишине. Она напоминает о боли. «Мы… Виделись с то-… Тобой раньше?» «У тебя провалы в памяти?» Вопрос звучит слишком резко. Он впервые за долгое время кое-как стискивает руку на ее плече. «Я не знаю.»       Медсестра останавливается на месте, осматривается по сторонам. Справа — река, слева — склон. Ей кажется, что они не прошли и километра. Они идут слишком медленно. Они теряют время. Но солдат не сможет идти сам. Она склоняет голову вниз и продолжает идти. «Я была с тобой почти год. Я была с тобой, когда тебе прострелили плечо, я была с тобой, когда ты хоронил отца, я была с тобой, когда ты отдал те ботинки Пашке, я была с тобой, когда ты из раза в раз у меня спрашивал, как меня зовут и виделись ли мы раньше, и когда ты постоянно отвечал, что ты — русский солдат. Я была, это все я была.» В ее голосе только разочарование. Никакой злости. Никакой презрительности. Ему становится стыдно. Он наверняка покраснел. «Прости… Меня.» «И из раза в раз ты извиняешься. И из раза в раз все забываешь.»       Один удар. Солдат откидывается назад, падая с ее спины. Медсестра не может подавить в себе вскрика. «О нет, нет, пожалуйста…» Она прикладывает руку к его сердцу, смотрит в безэмоциональное лицо. «Прошу тебя, мы чуть-чуть не дошли…»       Русский солдат смотрит в небо и почти готов клясться, что видит там стаю журавлей. Только вот между двумя остается небольшое место для еще одного. «Быть может, это… Место для м-меня?..»       Солдат переводит взгляд с неба на Машу. Смотрит внимательно, насколько позволяет усталость. Она сжимает его ладонь в своей руке. Слезы катятся по щекам. Он расплывается в улыбке. «Я вспомнил тебя!..» Радостно, будто маленький ребенок, шепчет он. Журавлиную стаю догоняет отставший журавль и занимает свое место. Маша ползет к солдату на коленях, безжалостно пачкает штаны. Тихо всхлипывает, не убирает руки от его сердца.       Ударов больше нет.       Русский солдат закрывает глаза.